Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Миссия

Римма Глебова

Форма: Рассказ
Жанр: Ироническая проза
Объём: 24305 знаков с пробелами
Раздел: "Все произведения"

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Гарольд (не Чайльд-Гарольд, но чуть-чуть, но почти, он же Дон-Хуан, он же Печорин-Тригорин, он же Казанова и Сад и т.д. и пр. и пр. – короче, мужчина, любимый женщинами), итак, просто Гарольд, как обычно, как всегда или почти обычно и почти всегда раз в месяц посетил своего врача. Ни за чем, просто так, раз в месяц. Есть лишнее время, есть врач, надо его посещать. Даже, если особо незачем. Ибо, если каждый, или почти каждый, или каждый второй, третий и даже четвертый решит, что врача посещать незачем, то врач будет сидеть часами в кабинете наедине с компьютером, в конце концов, его уволят, а один компьютер, как бы хорош и умен он ни был, не с каждым больным и его здоровьем или нездоровьем справится, если не будет рядом того, кто кнопки нажмет на клавиатуре. Гарольд уважал своего врача, а врачебный компьютер уважал еще больше. Потому что ничего в современной многообразной технике не понимал. Чем и был доволен. Каждому овощу своя грядка. Гарольдова грядка была не совсем обычной. Хотя, как на это дело посмотреть и с какой стороны разглядеть. Гарольд ЛЮБИЛ женщин (а не только они его, как было замечено в первых строках). Подумаешь новость, скажете. Да, конечно, любить женщин не новость. Но как любить? Для чего? Гарольд любил юных, но совершеннолетних (он не Гумберт какой-нибудь, сначала возрастом интересовался), незамужних, и не лишь бы каких, недомерок к примеру, и страхолюдок, а только красивых и никому не принадлежащих (последнее понятно, почему: разборки, выяснения, ревность, драки – всего этого добра не надо). Ну, а красивые – тут и объяснять нечего. Он их обожал, боготворил, целовал следы их босых ножек на песочке, когда девушки это видели, и сами босые ножки в затененном синим шелком алькове, когда, увлеченные туда, они уже больше чувствовали, чем видели. Альков был его маленьким убежищем для двоих, его маленькой тайной от сурового и слишком правильного, обремененного всякими условностями и законами внешнего мира, он устроил это убежище из маленькой комнатки в своей малогабаритной квартирке. Когда девушка входила в незаметную дверь, скрытую плотной бархатной портъерой, точнее, ее вводили в эту дверь, девушка (любая девушка) – ахала! Синий, переливчатый шелк занавесей, скрывающих большое (и сто лет немытое) окно, мягкий полусвет от голубых абажурчиков, расшитых золотыми птицами, синий же потолок разрисован звездочками и теми же райскими птицами, а посередине комнаты – кровать с резными деревянными спинками (если присмотреться, то старыми и потертыми), синим шелковым пологом и набросанным ворохом шелковых подушек. Кровать занимала практически всю комнату, заходи и сразу падай на нее, так как ногами ступить уже, можно сказать, и некуда. А потому не ступали, а сразу падали, побежденные и очарованные. Синим светом, синим шелком, абажурчиками, птицами, самим Гарольдом, а потом и блескучими в полумраке звездами на потолке...
Девушек на свете много, а Гарольд один. Всех не охватишь. Всех не обнимешь. Надо, конечно, стараться. Но, когда стараешься, получается не очень. И иногда даже, да-да, это ужасно, но иногда – даже не то чтобы скучно, а несколько утомительно, и видится впереди вереница девушек, и нет у вереницы конца… Но ведь всё не просто так, как можно с налету подумать и вообразить, не маньяк он, Гарольд, вовсе не маньяк, не сексуальный и никакой другой, и в записную книжечку ничего не записывает. Хотя однажды подумалось: записывать надо бы, согласно полученному результату, хоть известно будет количество. Припомня прошлое – близкое и уже не очень, все аккуратно стал записывать, но в итоге только переживания получил: мало! Опять не подумайте как-нибудь не так. Гарольд не развлекался с девушками, во всяком случае, не только развлекался и получал удовольствие, это было бы слишком просто и даже примитивно. У Гарольда имелась некая МИССИЯ. И не некая, а вполне определенная. В смысле определенных результатов, по прошествии опять же определенного времени вполне видимых и даже осязаемых. Правда, видеть эти результаты Гарольд не стремился, а уж осязать – тем более. Ему достаточно было знать, что всё прошло, ну и, будем надеяться, и дальше будет проходить успешно, то, что должно было случиться – случилось, то есть, его усилия потрачены не напрасно и доведены до РЕЗУЛЬТАТА. А что окончательный результат будет получен в его отсутствие, точнее сказать – в его неприсутствие, то так и задумано. И Гарольд выполнял свою задачу или, если выразиться более значительно и даже высокопарно – МИССИЮ с энтузиазмом, достойным в будущем всяческой похвалы и признательности потомков, которые, правда, не узнают даже имени своего зачинателя. Именно так, ведь он самоотверженно выполнял свою задачу именно как зачинатель – Гарольд всех своих девушек БЕРЕМЕНИЛ. Тут, конечно, просится аналог со словом осеменял, но не будем так грубы и так точны в глаголах, девушки все же не коровы, а просто девушки. Обязательно красивые девушки (и забудем о коровах, коровы редко бывают красивыми).
Гарольд сам красивый парень, даже очень: фигурой, статью, глазами и всеми другими местами, какими положено быть привлекательными у настоящего мужчины. И в самом начале своей молодой взрослой жизни Гарольд, любуясь собой, загорелым и великолепным в предбаннике сауны в большом зеркале, твердо решил, что на земле должны жить только красивые люди, и их должно быть много, очень много, как можно больше. А они, в свою очередь, дадут красивое потомство, и этот процесс протянется вперед, в необозримые века… И, хотя этих необозримых веков ему увидеть не дано, он, Гарольд, поспособствует этому процессу, он приложит все усилия, чтобы так всё и произошло. Чтобы множество маленьких гарольдчиков потом произвели других гарольдчиков, те еще, а те еще… Дух захватило у Гарольда, когда он представил эту необозримую цепочку прекрасных гарольдчиков, ну и гарольдин тоже. Пусть другие строят, ваяют, сеют или просто слоняются без дела по земле, а его святое дело – беременить, беременить и беременить девушек (прошу вас, не вспоминайте о коровах, это так некорректно) и переносить свои замечательные хромосомы далеко-далеко в светлое (или какое там будет) будущее.
И, можно сказать, что миссия Гарольда успешно продвигалась (совершалась, исполнялась, семенилась… тьфу, опять! – скоро коровы преследовать будут, всё, забудем про них, иначе рассказа о будущих трагических событиях просто не получится). Красивые девушки (да нет же, не телочки!) слетались на Гарольда как бабочки на огонек, но не сгорали, нет, ну разве крылышки чуть подпаливали и, помахивая обгоревшими краями крылышек и стряхивая с них пепел любви, летели дальше, слегка отяжелевшие драгоценной ношей, но совершенно не несчастные. Потому что Гарольд умел красиво расставаться (о, самая трудная наука для многих и многих). Потому что Гарольд обещал, обещал, обещал… Нет, не жениться он обещал, таких слов он не произносил никогда, потому что таких чуждых слов не было ни в его голове, ни в его словарном запасе. Он обещал помнить, любить и помнить, помнить и любить, и когда-нибудь, когда-нибудь состоится прекрасная встреча, и он обещал жить и не очень страдать ради этой будущей встречи. Иногда он почти плакал, рассказывая об этой замечательной встрече и вслух предаваясь мечтам о ней. Девушки верили, жалели его и тоже плакали (и совсем не почти). И Гарольд верил. Так как в будущем был бы не прочь посмотреть на новых гарольдчиков. Много-много новеньких красивых гарольдчиков и гарольдин. Правда, родители девушек почему-то всегда были против этих будущих херувимчиков, но кто интересовался их мнением? Уж не девушки-бабочки, побежденные и очарованные навсегда, и твердо уверовавшие в будущую замечательную встречу.
Вступление про Гарольдову миссию изрядно подзатянулось, а всё потому, что миссия непростая и не настолько легкая, как кое-кому может почудиться. Даже совсем нелегкая, потому что всё, абсолютно всё на этом свете имеет тенденцию к износу, особенно при интенсивной эксплуатации. И, чтобы износа не случилось, во всяком случае, раньше положенного и отпущенного на энное количество трудов времени, и, чтобы организм функционировал бесперебойно (да-а, не каждому такое счастье дано), следует время от времени посещать своего доктора. Можно сказать, очень личного доктора. Он прощупает-измерит-проверит молодой организм, давление там, лейкоциты и прочие тельца, витаминчики назначит и так далее (подробности при вашем личном посещении). И Гарольд исправно своего доктора посещал. Чтобы держать в порядке и здравии свою драгоценную функцию. Ну, когда все точки над И расставлены, можно выразиться уже вполне определенно: детородную функцию – и ведь как благородно звучит!
Войдя в поликлинику, Гарольд поднимался по эскалатору на второй этаж, сворачивал направо, проходил мимо двух небольших магазинчиков, и рядом с витриной второго магазина находилась дверь в кабинет врача. Почему и каким образом эти магазинчики проникли сюда, в поликлинику и обосновались здесь, совершенно непонятно и простым смертным неизвестно и не будет известно никогда. Гарольд проделывал этот небольшой путь до двери врача множество раз и обладал хорошей зрительной памятью, поэтому, даже не очень рассматривая, хорошо знал содержание витрин обоих магазинов. Магазин, который возле самой двери врача – музыкальный. Экспозиция на витрине практически никогда не менялась: в середине две изящные лаковые скрипки, кокетливо опираясь спинками на подставки, стояли в обрамлении двух сумрачных гитар по бокам; за скрипками, как бы поддерживая их хрупкую тонкострунность, громоздились друг на друге три разновеликих и разноцветных барабана, в правом углу томно изогнулся блестяще-гордый саксофон, в левом – высился торжественно контрабас, устало опираясь коричневым плечом на задрапированный черным материалом задник витрины.
Гарольд мало разбирался в музыке, предпочитал легкую и романтическую, барабаны и контрабас были ему чем-то неприятны и чужды, саксофон тоже своим излишним блеском слегка отпугивал, только душещипательные гитары и тонкозвучные скрипки были ему по душе, он обожал слушать романсы, исполняемые под эти изящно выгнутые как женские фигуры, инструменты. И, проходя мимо музыкальной витрины, Гарольд каждый раз думал, что давно он не посещал концертов и вздыхал: некогда!
Ну, а витрина, мимо которой он проходил сразу после эскалатора, занимала его еще меньше, чем музыкальная. Мало того, она ему совсем не нравилась. Хотя для кого-то она могла представлять интерес и, быть может, даже большой. Зависит от того, кто и с какой целью ее рассматривает. Гарольд хоть и не рассматривал ее подробно ни разу, но всё равно знал определенно, что в ней находится. Или кто. Полу-кто или полу-что. Однажды Гарольду пришла мысль, что манекены, это не совсем предметы, не абсолютно предметы, у них есть руки, ноги, тела, и рот с глазами. На картинах у нарисованных людей тоже всё это есть, но на картинах люди плоские и неподвижные, а манекены имеют объемы, выпуклости и впадины в нужных местах – всё как у живых людей. Их можно потрогать, взять за руку, поправить прическу и даже переставить на другое место. Ну, почти как людей. К тому же их можно переодевать. Вот этих двух манекенов в центре витрины Гарольд бы переодел. Однажды он даже приостановился от этой внезапной мысли. И поймал себя на давнем желании, тайно и быстро посещавшем почти в каждый момент, когда он проходил или пробегал здесь: ему всегда хотелось здесь остановиться и смотреть внутрь. Смотреть снисходительно, слегка презирая, но смотреть долго и подробно, постепенно проникаясь страхом. Поэтому он и не останавливался, боясь этого страха. Боясь, что и его когда-нибудь заставят, вынудят стоять вот так же, всем на обозрение, вызывая жалость, сочувствие или легкое презрение, и та, кто будет стоять рядом, станет неловко – и всем будет видна эта неловкость – драпировать впереди складки своего наряда, и мерзкие улыбки будут блуждать по лицам зрителей. Еще ужаснее представлять, что будет потом. Жить, есть, спать с одной и той же, смотреть ежедневно и еженощно на одну и ту же, да еще и носиться с маленьким вопящим свертком по ночам, то есть, разрушить свою жизнь навсегда и бесповоротно.
И Гарольд однажды уже не только приостановился, а встал перед витриной, чтобы всмотреться хорошенько в этих двоих и убедить себя, что с ним ничего подобного не случится, хотя бы потому, что он не собирается в обозримом будущем прерывать свою миссию.
Девушка была идеальна. С идеально красивым гладким розовым личиком, с большими синими глазами под черными игольчатыми ресницами, приоткрытый в улыбке алый пухлый рот показывал ряд мелких белоснежных зубов, и невероятно тонкая талия. От одной талии, такой непорочно-тонкой с ума можно было сойти. На пышной золотистой головке была несколько небрежно водружена белая шляпка с сеточкой-вуалью, белое, низко декольтированное на высокой розовой груди платье облегало талию и бедра и потом уж спускалось пышными каскадами до кончиков остроносых белых туфелек.
Вот это белое платье, да и всю эту белую одежду Гарольд бы снял и переодел девушку во что-то другое. Короткую юбку, открытую маечку, спортивные тапочки и кепочку на голову, а не эту шляпу. Ей бы очень подошло. И замуж бы расхотелось. Но не переоденешь. Во-первых, он в этом магазине не работает, во-вторых, это свадебный салон. Поэтому рядом с девушкой прочно стоит жених. Высокий, в традиционно черном костюме, со смуглым, четко вырезанным и квадратным как у Шварценегера подбородком и короткой стрижкой ежиком, тоже как у него, а в лацкане пиджака белый цветок.
У Гарольда время еще оставалось, и он продолжал стоять у витрины. Он почувствовал, что ревнует. И смотрел на жениха почти с ненавистью. Такая девушка, такая идеальная девушка, он бы не решился дотронуться до нее, не то, что делать маленьких гарольдчиков. Вряд ли подобную встретишь в жизни. Если ее переодеть – совершенство! А этот охламон уже руку к ней протянул. Да и она к нему, их руки почти соприкасаются… Вот-вот схватятся за руки и побегут… куда? В постель, конечно, куда же им еще бежать, все туда бегут, еще до свадьбы. Но постели-то здесь нет, злорадно усмехнулся Гарольд и отправился к врачу, мимо музыкального магазина, который он в этот раз даже не заметил. На мгновение ему почудились за спиной странные нестройные звуки, как будто настраивали сразу несколько инструментов, но Гарольд уже открыл дверь и вошел в кабинет.
Когда Гарольд через час вышел от врача, то, как всегда, сразу свернул налево, к эскалатору, который спускал вниз и, как обычно, уже о витринах не помнил.

Через две недели Гарольд снова направлялся к личному доктору – бумагу с только что полученным анализом крови следовало показать врачу, и перед свадебной витриной на минутку приостановился. И улыбнулся своим прошлым глупым мыслям. Но девушка была прекрасна, даже еще прекраснее, чем в прошлый раз. Хотя в ней ровно ничего не изменилось. Вот только… Гарольд не мог вспомнить, они тогда держались за руки, или еще нет… Но ведь какая-нибудь служащая салона могла их подвинуть друг к другу. Он быстро прошел мимо этих коротеньких мыслей и мимо неподвижных фигур в витрине – врач не любил, когда пациенты опаздывали.
Потом Гарольд оказался перед витриной через два месяца. Поясницу прихватило ни с того ни с сего, наверно, от нервного переутомления, не иначе. Девушка попалась слишком любящая, хотела играть в папу-маму и семейное счастье, родителей на помощь позвала.
Но Гарольду родители не закон. А закон есть вполне нормальный: сама пришла, сама пожелала, никто не заставлял и никто ничего свадебного не обещал. Но до закона дело не дошло. Гарольд объяснил родителям, что из него муж не получится. Он ВСЕХ любит. И их дочь тоже… любил. И еще – ВСЕХ! Понимаете? Они почему-то побледнели, но поняли и ушли, вместе с девушкой. Но не сразу. И время на всё это тоже ушло. Поднимаясь по эскалатору, Гарольд осторожно потрогал правую челюсть: еще было больно. Достижение консенсуса с родителями девушки далось непросто, особенно с отцом. С людьми вообще трудно, то ли дело манекены, думал Гарольд, стоя перед витриной. От этих никаких неприятностей и неожиданностей. Вот на такой девушке даже жениться можно. Идеал! Совершенство! Но таких не бывает на земле, только вот здесь – одна-единственная. А этот болван-шварценегер, на него даже смотреть не хотелось. Гарольд уже почти повернулся, уже шаг сделал в сторону, уже почти ушел, но запнулся и оглянулся. В витрине что-то было НЕ СОВСЕМ ТАК. Будто всё так, но… не так! Они не только крепко держались за руки, они стояли очень близко, совсем близко, вплотную друг к другу. И были такие устремленные вперед, словно и вправду собрались немедленно жениться. Вот сейчас сорвутся с места и побегут. Но даже не в этом дело. Гарольд пристально смотрел на фигуру девушки, на место пониже талии (кажется, уже и не такой тонкой), там явственно обозначалось утолщение, некая округлость, которую не могли скрыть пышные сборки, начинавшиеся только от середины бедер.
Гарольд бросил взгляд на большие круглые часы на заднике витрины, видимо, предполагаемый свадебный подарок всем молодоженам, и быстрым шагом пошел к кабинету, отметив про себя, что часы, как и в прошлые разы, идут верно. Значит, по ту сторону стекла время идет точно так же, как и по эту. А еще что там делается?.. Подумать дальше времени не хватило, Гарольд уже стоял перед доктором и тот, большой и уютный, как добрый снисходительный папочка, мягко выговаривал ему, что за здоровьем надо следить лучше, и давно пора сделать полное обследование, со всеми анализами, что-то вид бледноват и вообще… не депрессия ли у него? Такой интересный молодой человек, такой красивый, но почему-то нервный и беспокойный. Эти современные девушки все слишком распущенные, до добра не доведут, а до разочарований и депрессии очень могут, и быстренько. Врач ласково гладил Гарольда по плечу и не убирал руку. Гарольду приятны были внимание и сочувствие, но он плохо понимал слова доктора. Потому что в его ушах все еще стоял тот странный звук за спиной, когда он, торопясь, проскакивал мимо витрины музыкального салона: звук был сложный: на низкий полу-вздох, полу-стон наложился резкий звук оборванной струны и, еще вибрируя и дрожа в тишине, прервался. Гарольд не успел оглянуться, он уже был в открытых дверях кабинета, но услышал как бы вслед тихое «а-ха-ха…».
Минут через сорок Гарольд с пачкой рецептов, направлений и ласковых напутствий вышел в сумрачный коридор, пустой и малоосвещенный, с уже закрытыми всюду дверями врачебных кабинетов. Повернув, как обычно, налево к эскалатору, он на ходу оглянулся: в темных витринах ничего не проглядывалось, только… колыхнулось что-то белое, словно взмахнули белым подолом – он мог поклясться, что видел это колыхание… Эскалатор не работал, ступени равнодушно застыли, пропадая в темном низу, пришлось спускаться по ним пешком.
На все процедуры, анализы, физиотерапию и хождения по разным кабинетам ушло почти два месяца и, наконец, закончив и проделав все, что требуется, Гарольд, поднявшись по эскалатору, стоял перед свадебным салоном в полной прострации... У девушки явственно выпирал округлый животик, еще пару-тройку месяцев, и она будет держать на руках младенца. Но это же невозможно! Гарольд перевел взгляд на жениха. Тот ухмылялся своей квадратной шварценегерской улыбочкой. Они больше не держались за руки! Девушка попрежнему улыбалась, но смотрела несчастными глазами. Подонок! Негодяй! Такой идеал испортить! Гарольд с омерзением и ненавистью смотрел на жениха, на его наглую усмешку. Уничтожил бы мерзавца. Гарольд вдруг опомнился. Что же это с ним, не настоящие же они! А как же тогда её живот? Вот он, четко виден, скоро будет как арбуз. О, Боже! Она моргнула! Она протягивает к нему руку, словно за помощью! Гарольд бросился к эскалатору и, перепрыгивая через движущиеся ступени, выбежал на вечернюю, ярко освещенную неживым неоновым светом, улицу…
Только к концу следующего дня Гарольду удалось достать предмет, в котором он нуждался. Почти все его сбережения были потрачены, но он совсем не жалел, он даже не думал об этом.

Вечером, когда он поднялся наверх, в коридорах было пусто и тихо, но на потолке горели лампы, и обе витрины были ярко освещены. Гарольд застыл, недоумевающий и потрясенный: его золотоволосой девушки НЕ БЫЛО, на ее месте стояла другая... Стояла, как ни в чем не бывало, в белых коротких шортах, розовой маечке, с кокетливо надетой набекрень белой кепочкой на темных волосах и теннисной ракеткой в руке. Девушка улыбалась и казалось, сейчас взмахнет своей ракеткой и примется с кем-нибудь играть. Ну да, ту девушку убрали куда-нибудь, с глаз долой, и лежит она где-то в подвале, в пыльном углу, в измятом белом платье. А этот кретин… Он тоже держал в руке ракетку и тоже был переодет в спортивную одежду, но почему-то не до конца. На нем были белые шорты, на ногах кроссовки и… черный пиджак с цветком в петлице и расстегнутыми пуговицами. Не успел еще. Торопился. У него жизнь сначала теперь начинается! Так нет же!
Гарольд медленно поднял пистолет и прицелился в белый цветок, ему хотелось попасть в середину цветка… В этот короткий момент ему привиделось, будто черный пиджак пошевелился и подвинулся вбок, и что-то там с рукавами… Сбежать хочет! Гарольд выстрелил. Грохот выстрела, звон обрушившейся витрины, нелепые взмахи черных рукавов и стук падающего тела – все слилось для Гарольда в одну шумную ужасающую картину, и он еле устоял на ногах. Если до выстрела он был почти спокоен, то, от того, что он увидел сейчас внутри витрины, стало очень страшно. Девушка стояла так же, только половину ракетки как будто чем-то острым отрезало, а парень… он стоял с голым торсом, в торсе виднелась сквозная круглая дырка, а у его ног, на полу, корчился молодой мужчина, сжимая в обеих руках черный пиджак. И еще часы… Часовая стрелка отсутствовала, а минутная кружилась, кружилась по циферблату с неимоверной скоростью.
У Гарольда в голове что-то сверкнуло и щелкнуло, будто он переключился на другую волну, как переключается радиоприемник, он услышал беспорядочные музыкальные звуки, которые тут же перестроились и слаженно заиграли вальс Мендельсона. Гарольд дернулся и посмотрел на соседнюю витрину, в ней неподвижно застыли инструменты, но музыка исходила оттуда. Гарольд упал и забился головой о холодный пол. Он больше ничего не видел и не слышал. Не видел, как сдвинулся задник витрины, и молодого мужчину стали осторожно поднимать, не слышал его объяснений сквозь стоны, как он хотел снять пиджак с манекена и одеть ему тенниску, но не успел, что-то грохнуло и…
Его унесли. Попозже пришли двое полицейских, потом появились носилки, и Гарольда тоже унесли.
Он пришел в сознание через сутки. В тюрьму его не посадили, но долго лечили и потом выпустили. Он стал молчалив и задумчив. Девушек он не замечал, а когда случайно смотрел на них, все они были одеты в пышные белые платья, и ему тогда хотелось купить черный пиджак, чтобы жениться на них.
Об одном Гарольд жалел остро и мучительно: не смог, не успел он сделать много маленьких гарольдчиков и уже, как он понял, не сделает. Может быть, пойти к своему врачу, посоветоваться? Он был так ласков с ним. Но Гарольд не мог вспомнить, где находится кабинет врача.
Однажды он случайно забрел в какое-то здание, поднялся по эскалатору, повернул направо по коридору… и застыл. Такой замечательной девушки он не видел никогда. И такого шикарного белого платья тоже. А этот, этот, кретин пошлый в костюме уже руку к ней протянул. Убил бы!
Тут открылась неподалеку дверь и в коридор вышел врач. Увидев Гарольда, он обрадовался и пришел даже в некоторое волнение. Гарольд тоже узнал своего доброго доктора и шагнул на приглашающий жест и ласковую улыбку.
Минут через десять из двери высунулась большая волосатая рука и повесила на ручку табличку: «Прием закончен».

--------

Краткое послесловие к сведению и любопытству читателей-почитателей:

Автор сам питает необъяснимую страсть к манекенам, и при каждом и очередном взгляде на них ему всегда хочется их оживить. Автору представляется, что манекены - это замершие люди (как в игре «замри!»), и хочется протянуть к ним руку и вернуть их к жизни, и тем, быть может, осчастливить. А может быть, им и так хорошо, и не стоит их трогать...

-------


© Римма Глебова, 2010
Дата публикации: 2010-05-26 12:28:50
Просмотров: 1353

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 86 число 74: