Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Время Кудеверь

Александр Грог

Форма: Рассказ
Жанр: Просто о жизни
Объём: 11680 знаков с пробелами
Раздел: "Все произведения"

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати



…Онтон был местный, а еврей в коже – пришлый, и менять одно суеверие на другое резонов не видели.
Но резоны появились. Верить Онтону и не вдруг стало накладно. А потому как сомневались раньше, он не перечил, а власть потребовала веры другой, да так настойчиво, что кому аукнулось, кому икнулось, но загрустили все… то...
Вот говорят – раньше смерти не помрешь, а Онтон Кудеверьский помер. Общество о том намек сделало, хотя само себе в том так и не призналось. И пусть не он, а оно у него в долгах ходило, просьбу решил уважить.
- Этой седмицей! – объявил решение. – На вторую грозу!
Еще сказал такое, с чего не одного попа - будь здесь только попы - скорежило бы: - «Господу меня ловить надоело – надо подставиться!»
На Акулину помылся, на Ивана погулял и объявил что делать ему здесь больше нечего – не в силах, да не в ладах с самим собой включительно, и раз не верят в него больше, то пора в небо… и полез на дуб.
Он и раньше на него лазил, но обычно с глиной – щель замазывать – с какой-то грозы дуб раскололо, а Онтон его спасал: крепил коваными металлическими обручами, словно веру крепил, и мазал, как в церквях мажут.
Лоб той верой мажут, которая больше скрипит, но под дубом, на земляной варажнице давно никто не ночевал, и о чем сам дуб поскрипывал в последние свои ночи, не знали, а познали бы, так не поверили. Лобные коси ли стали толстые, лобных ли мест давно здесь не случалось, но…
Полез, и не заметили – взял он с собой глину или нет.
(И раз к слову пришлось - той глиной он многих лечил и никого не залечил, не то что городские доктора, которые прослышав про глину приезжали за ней и даже с возами, но в городе что-то у них не сложилось: на плохих людях - да есть ли там хорошие? – но твердела, трескалась, а хворь так и не отпускала…)

До продразверстки не знали, что по хлеб волками ходят, будто по мясо, но только человечье. Юродивый про то вслух осмелился - ушибленный осколком солдат, про которого уже не помнили, в какую войну был солдатом, - вдруг, увидел в уполномоченном себя, и донимать взялся, словно обезьяна на ярмарке, которой подсунули зеркало. Отсчет с него и начали… Юродивых ни при какой власти не трогали, но этих предрассудков, ввиду суровости наставшего времени, велели больше не замечать. Припомнили и службу во вражеской царской, хотя когда служил, иной и не было…Солдат молчал в тряпочку, прикладывая ее к разбитым губам, но это уже не помогло.
Сведя юродивого, уполномоченный его место и занял, - словно это должность. Юродивых со злыми хитростями еще не видывали…
Иной готов креститься и двумя руками разом – отмахиваясь от нечистого такой мельницей - лишь бы помогло. Не помогало. С властью не спорят, лбы, в которые стреляли, теперь не зеленили даже в шутку.

Помнили как началось…
Скрипнул кожей и не оглядевшись первым делом спросил.
- Попы есть?
- Нет.
- А кто есть?
- Онтон и юродивый.
- Кто таков этот… Антон?
Поправлять не стали - Антон так Антон – никто не держался за казенные имена, а равно мирские прозвища – не варажье же имя…
- Знахарь.
- Суеверие, значит, - кивнул понимающе горбоносый и стал говорить про зло суеверий – громко и картаво.
Картавый ставил намеки, но никто его намеков не понимал, потому как пойми его буквально – получается что подошли к краю жизни, за котором то темное понимать требовалось как «светлое будущее».
Не можно было разглядеть обещанный «свет», но что многих на пути к нему свезут на кладбище, чтобы упредили, но что разнарядки на деланье гробов новая городская власть выписывать не собирается – мол, закапывайте себя сами! - мир понял так - ко всему придется подбирать собственных выборных и первым, раз во всем он первый, идти Онтону.
Безотвязный стелил рыхлой вздутой соломой пустые слова, все свободное ими забил – все закоулки разума, все пазухи. Просил много, брал что давали, но и то брал, что давать не думали. Сулил царство земное вместо царства небесного. Здесь не верили ни в то, ни в это, но уже забоялись не верить.
Не того хотелось, но так сталось. Пришла пора, другой не дождешься…

К вечеру разнеслось, что Онтон представился. Объявили, что дуба упал, словно в усмешку всем. И дуб тоже упал, распался. Да так оказалось, что нижней частью, основой своей внутри он пустой, и под размер Онтона - ему на гроб.
Тут же кто-то вспомнил, как дед деду рассказывал, что от деда слышал, будто с дуба его, Онтона, и нашли, что уже падал, но в пеленках и в руки.
Тот раз на руки, а сейчас дерево его приняло - как распалось, так он в середку, туда где пень должен был бы быть, но пня не было и корня, а была земля, что пух – и ей тоже удивлялись. Разнялось дерево, что руки, а он в середке лежит и улыбается.
«Умру – полетаю!» - такое Онтон говорил не раз, и некоторые решили, что уже.
Но многие не соглашались – такое во всех местах неистребимо. Не может засчитаться, что уже полетал, потому как здесь получается, что умер, когда упал, а летел должно быть живой.
На что от других находилось, как всегда находится - что про это никому неизвестно – вполне мог еще наверху умереть.
А на ответ говорили, что сверху вниз не летают – так многие сподобились, но вот если бы снизу да вверх… Такое было не покрыть. Потому пока хвалили только за первое – за то, что представился. И все ждали – что будет дальше. И даже с соседних пришли посмотреть – как понесут.
Обмывали мужики, бабам не доверили, улыбку вправили обратно – несолидно улыбаться, когда помер, руки сложили по-варажьи, не на грудь, и не по-купечески на живот, а в подмышки сунули, но чтобы большие пальцы наружу. Упрямым видом стал, как все варажники, упреком власти, упреком смерти.
Стояла жара, а на дороге ни пылинки – после про эту несуразность тоже вспоминали. Ушла ли пыль в землю, сбилось ли все от проступивший из земли влаги, каких не было никогда ни до, ни после, понять было невозможно. «От росы!» – разъясняли те, кто часто наведывался в город. «Земля слезами умылась!» – утверждали те, кто знал, что в городе заскоро дурнем станешь, потому предпочитали не рисковать – жить собственным умом и обычаями никуда не выезжая.
Онтон Кудеверьский был человеком слова, и дело с ним не расходилось. «Умру – полетаю!» - говорил он, а когда в открытом долбленом гробу, последнем его жилище, несли на кладбище – велено так было от него самого, чтобы именно открытым несли – на небо желал смотреть - взлетел таки! Сдержал обещанное! Налетел странный скрученный чистый ветер, разбросал мужиков, словно бабки, что вышибают в мальчишеских играх – заставил уронить долбуху на дорогу, приподнял «жильца» со сложенными руками, крутанул несколько раз и уложил обратно.
Когда рискнули приблизиться, в лице покойника нашли улыбку и умиротворение.

2.

Хорошо помню тот момент детства, как к нам пришла тетка (по матери) и каялась. Сперва мамке, что хозяйничала в доме, потом бабке, но если первой шепотом, то второй все больше распаляясь и кляня себя за безрассудство и жадность. Раньше с таким положено было идти к мельнику, чтобы «выправил», но тот (мой дед) погиб в Отечественной, мельницу порушили, а к нам ходили скорее по привычке – выговориться, знали - что бы не было сказано, а дальше дома не уйдет, а потом моя бабка считалась травницей, хотя и не переняла основного, и в том числе рукоположения от прежней, но повод зайти был всегда.

В тот день впервые услышал про Онтона Кудеверьского, и рассказ это запал в душу.

Деревня Кудеверь существует и поныне, недавно получил оттуда письмецо, с просьбой рассказать больше, но вот такое дело – это не та Кудеверь, хотя с нее все и началось – наш Онтон Кудеверьский был оттуда (так я думаю), согласно прозвищу, Онтона там не помнят – что и немудрено, в свой деревне за праведника не сойдешь – всегда найдется, кто тебя там еще мальцом без штанов помнит, и про то как соседка крапивой тебя стегала за то что… Впрочем, неважно.

Помню как уже школьником принес и тыркал пальцем в карту: - Вот она, твоя Кудеверь!
На что получил ответ, что не всякая Кудеверь – Кудеверь, и пока не поймешь смысла слова, тебе ее не видать…
И что раньше упрямо указывая, что есть такая деревня Кудеверь. Читали про нее по картам. Но тут такая странность, что прочитав, и определив точно место, по приезду его запамятовали – под собственное «примерно там» никак найти не могли, еще терялись и привезенные с собой карты и указания, из-за чего не один служивый отправлялся под суд, где уже и ему кричали про суровость революционного времени. Но случалось опять запамятовали по какому делу, и случалось что даже отпускали.
Не было деревни Кудеверь, хотя и была! Морок какой-то…
И даже при последнем Николае, когда производили съемку местности, деревни не нашли, но пометили согласно старым картам – на глазок.
Ешкина Гниль – это болото - можно понять хотя бы из названия. Гришкин Покос – опять все ясно – порядочная поляна, что не заросла лесом и сейчас, хотя кто такой этот Гришка никто уже и не помнит, Божья Стопа – лощина среди бора, а в ней озеро чистейшей воды, но имени бога, который оступился, вам не скажут. Пятиключник – пять родников, слившихся со временем в один – размером с хату, незамерзающее даже в самые суровые морозы место. Ближний, Средний и Дальний Мох – брусничные места – лощины меж хребтов, если смотреть от деревни. Все можно понять по названиям. Но Кудеверь?
- Какая-такая кудеверь! – не один раз и во всяком веке восклицал очередной назначенец в эти места, включая тех, которых никак беси не оберут.
Но рассказывают, что случается, приходят оттуда и спрашивают про войну, но почему-то всякий раз про позапрошлую – так, будто она и сейчас идет…

Просил бабку указать, но показывала развалившийся, вросший ветвями дуб, который никто так и не рискнул пустить на дрова. А из дуба, то есть самой середки его, был порядочный росток. А бабка говорила, что это означает - второй Онтон родился, и перебирала всех в округе, кто мог примерно подойти возрастом. Когда росток проклюнулся никто не заметил, и теперь жалели. Звались мы все, примерные одногодки дереву – «онтоновы дети». Играли вместе, хотя собираться некоторым было далеко.
Играли (не скажу как) в «полет Онтона»…

Те кто дальше о места был или вовсе не присутствовал, скорее поверили, что в самом деле улетел, и закапывали, мол, пустой гроб. Но тут разом и уполномоченный пропал, а новоназначенный, дабы пресечь вредные слухи, с понятыми скрыли могилу. Взрослые глухо гудели и отгоняли детей. Бабка была девчонкой и тоже там - видела как вытягиваются лица. Потом приехали следователи и таскали на допросы мужиков - потому как вместо Онтона в его гробу лежал пропавший уполномоченный.

Уполномоченного забрали, и долбуху забрали, а крышку отчего-то оставили, и бабка помнила как отчаянные мальчишки катались на этой крышке с глиняной горки в дождь. Потом прознали, что следователи напились до умопомрачения и дорогой гроб потеряли, что лежит он теперь у распадка на Ещкину гниль, и тогда не поленились сходить и каким-то макаром притащить, и опять катались, а самый отчаянный согласился в нем и с крышкой. А когда подбежали, открыли - внутри его не оказалось – пропал…
Напугались до судорог, но никому про это не рассказывали, а после и себе верить перестали. Многие тогда пропадали. Подростки даже чаще…
А долбуху – ту или похожую – нашел на хлеве, в соломе, забирался внутрь и даже накрывался крышкой, но так никуда и не перенесся, хотя сейчас все больше кажется, что живу не в своем времени…

Александр Грог.

/17 января 2011/

Возможно нарисую продолжение, но уже «в стол» - с литературой, так или иначе, завязываю – мой урок (2002-2010) закончен. На страничках появится надпись: «Автор умер – просьба не беспокоить». Не поймите ни превратно, ни буквально, но дело будет обстоять именно так. Обычай, однако, и как варажник, обязан ему следовать…

© Александр Грог, 2011
Дата публикации: 28.02.2011 14:38:01
Просмотров: 1172

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 35 число 17: