Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?



Авторы онлайн:
Михаил Белозёров



Премудрая Хозяйка

Александр Завьялов

Форма: Повесть
Жанр: Детская литература
Объём: 294013 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Книга о девочке, которую в детстве считали некрасивой и дурнушкой. А к семнадцати годам она превратилась в настоящую красавицу.
В десятилетнем возрасте ей стали сниться странные сны, где она всесильная лесная Хозяйка Иринья. Она наводит порядок в Кара-Шимском лесу, в котором командуют лесной начальник Аноха Зелёнка и его жена лесовинша Оса-Пилюля. Аноха за лесом не смотрит, над животными издевается и любит только волков. А Пилюля вроде как старательная, но всё у неё глупо получается и во вред.
Хозяйка Иринья спасает от верной гибели лебедей и многих животных. Доводит до помешательства браконьера Гену Клеща. Запросто расправляется с Ледовитками – старухой Путергой и её дочками, Вьюгой и Метлухой. Девочка очень подружилась с волчицей Марушкой и решила её отблагодарить. Она забирает у неё туловище и уносит неизвестно куда. Волчица остаётся только с головой и двумя передними лапами. Так ей приходится жить несколько дней, в которые они с Хозяйкой успели немало начудить. Потом девочка возвращает волчице тело и навсегда прощается. А весной у волчицы родились странные дети.



Премудрая Хозяйка

Илька
Ильку сейчас не узнаешь, ох и красавица! Все на неё заглядываются. От женихов отбою нет, опять же с телевиденья подбегают, с журналов разных. И на конкурсы красоты зазывают, а как же. Сам губернатор Ирине и родителям её звонил, уговаривал от всей области в город Москву съездить. Там, слышь-ка, надумали самую красавицу России отыскать. Очень уж глава просил, чтобы Ира родной край заслонила. Сейчас вот она и думает, ехать ли на конкурс этот или отмахнуться…
А по детству, не поверишь, многие её некрасивой считали. Кто и вовсе дурнушкой прозвал. Особенно Зинаида Матвеевна, старушка с третьего этажа, отчего-то больше всех над Илькой посмеивалась. Всякий раз сочувствовала… Подошла, помнится, к девчушке, погладила её по головке и сказала жалостно:
— Эх, дитятко, обминула тебя природа, обминула… Горькая тебе доля досталась… — и по великому своему житейскому опыту «всюю правду» открыла. Чтобы, дескать, дитёнок жизнь знал и к суровым испытаниям готовился.
Про Матвеевну все скажут: вредная старушонка, глаза у неё злые и вместо языка — змеиное жало. Съязвить да смутить — это ей и мимоходком удаётся.
Однажды присела она на лавочку среди соседок-старушек и говорит:
— Несправедливо жизнь устроена. Я какая красавица была, а всюю жизнь с пьянчужкой промаялась. У девоньки и вовсе надея слабая… Не про неё счастье, не про неё. В мать пошла… Это ж как ей повезти должно! Хорошо, если себе замухрышку найдёт, а то, знамо, одной весь век горевать.
Илька услышала этот разговор и то ли не поняла, то ли какие слова пропустила, подошла к старушкам и спрашивает Матвеевну:
— Бабушка, а мне мама говорит: не родись красивой, а родись счастливой. И папа сказал, что я счастливая.
Старушка засмеялась мелким дребезжащим смешком, с соседками перемигнулась и говорит:
— Ступай, дитятко, иди, погуляй с робятами…
Ильке тогда и десяти лет не было, не очень-то её слова обидные задели. Что и говорить, девчушка лёгкого нрава, смешливая и ласковая, злости в ней и вовсе нет. Сама приучила себя обиду из сердца гнать. Случись чего, поплачет маленько, повздыхает, и никакая кривулина к ней не пристаёт. Бывало, рассорка с подругами приключится, и пяти минут не проходит, как сама мириться бежит.
Ну и вот, а к семнадцати годам Ира (Илькой её отец с матерью, близкие люди и подруги всякие называют) в такую красавицу расцвела — ну лебёдушка, глаз не оторвать! Родители у неё низенькие, и по всяким генетишным законам Илька тоже должна была росточку малого взять. А она уже в пятнадцать лет на ширину ладони мать переросла да и отца выше стала. Теперь-то и вовсе высоконькая. И про пышку не вспоминай — вон какая стройная и тончавая! В талии — оса, а ноги такие, слышь-ка, долгие, что Илька будто цаплей запохаживала. Но самое удивительное — это её смеющиеся глаза. И теплинка добрая из них льётся, и озорные искорки блёстками посверкивают. Столько в них жизненной силы и радости, что на кого ни посмотрит Илька, сразу тому легче и веселее жить становится. А ещё кажется, что в её глазах тайна какая-то сокрыта…
Словом, вовсе другая стала, как подменили всё равно.
Сядут старушки во дворе и толкуют, отчего Илька так чудесно в самую раскрасавицу выправилась. Зинаида Матвеевна сразу верное объяснение придумала: дескать, отец с матерью Ильке неродные. Так и заплямкала языком:
— Смотрю я, бабоньки, и дивуюсь: родители неказистые, а девка у них справная. Ладом дело нечистое. Верно говорю: подменили они девочку в роддоме, умыкнули чужу красоту. И сумлеваться нечего. Я ишо по детству несуразность эту приметила. А теперича и вы, небось, видите…
— Раньше ты, Матвеевна, по-другому говорила. Мол, яблоко от яблони недалеко падает… Твои слова.
Баба Зина и глазом не моргнула.
— Так она и тогда была на родителев не похожая. Мне это сразу в глаза бросилось.
Поспорят старушки, а всё же друг с дружкой согласятся, что и, верно, тайна тут какая-то есть. Эх, скажу тебе, и правда в жизни Ирины сокровенная история случилась. О ней и хочу тебе рассказать.

Странные сны
С малых лет захотелось Ильке всё про птиц знать. Весной и летом раненько встанет, и так заслушается соловьёв и других птах певчих, что домой её не загонишь. А зимой, когда крепкие морозы приходят, сама не своя становится. Всё думает, что звери и птицы в лесу мёрзнут. На балконе кормушку изладила, всякую крошку со стола соберёт и птахам отнесёт. Сама иной раз хлебушка не съест, для пернатых припасёт. Где-то прочитала стихотворение, и очень оно ей на сердечко запало. Я его полностью не помню, а вот отрывок:
…Утром на смену ночи
Поздний пришёл рассвет.
Маленький стылый комочек
С ветки упал на снег.
Когда Илька в первый раз стих прочитала, обревелась вся. Со всей ясностью прочувствовала, как маленькая птаха всю чёрную ночь мёрзла и, не дождавшись солнышка, окоченела.
Родители Ильки наукой занимаются. Однажды они с коллегами по работе научный разговор вели, о какой-то там мудрёной болезни спорили. Дескать, природа вируса неизвестна и победить его не удаётся. Ген вируса постоянно мутирует и никак его не понять. Илька возьми да и скажи:
— Людям нужно сначала у животных все болезни вылечить, тогда и никаких болезней не будет, — ну, как взрослая всё равно рассудила. Ей тогда пять лет всего было. Это как?
Слушай дальше, отец с матерью сконфузились, словно неловко за дочку стало, а Иван Сергеевич, друг их, кстати профессор, улыбнулся и спрашивает:
— Ты, Иринка, почему так думаешь?
— Потому что люди помочь себе и друг другу могут, а животные — нет. Сильные всегда должны защищать слабых. Сила не для себя нужна.
Удивила, конечно, взрослых. С малых лет и такая мудрость!
Ну да ладно, любит Илька на птиц смотреть, а лебедей ей и вовсе очень повидать захотелось. Как-то узнала от родителей, что лебеди в Крыму зимуют. И там очень доверчивые становятся, людей близко подпускают и даже позволяют по пёрышкам и по шее себя погладить. Добрые люди им поесть приносят, с руки кормят. Илька и замечтала в Крым поехать в это время и лебедей вкусненьким угостить.
Мечты, конечно, но словно кто их услышал… Первый раз с лебедями Иринка по десятому году повстречалась. Сначала во сне, а потом и наяву довелось.
Скажу тебе, сны Ильки очень уж необычные. Кошмары к ней вовсе не приходят, а часто снится ей, будто она птицей летает. И людей в своих снах редко видит, а каждый раз в лесу со зверями и птицами разговаривает.
Бывало, возьмётся книжку интересную читать, понравится ей, и бежит сразу подружкам советовать, а то и чуть ли не всем прохожим. Такой уж у неё характер открытый, всякой радостью с другими торопится поделиться. А ночью ей снится, что она на пенёчке сидит и ту книгу зверям и птицам читает. Хоть зимой, хоть летом, а то и непогода разыграется — Ильке всё нипочем. Ночью луна с неба слезает, спускается пониже и висит себе на ветке дерева, под которым Илька сидит. Старается вовсю, сияет, как лампа, чтобы Ильке лучше буковки видать было. Волки, олени, лисы и другие звери и птицы вокруг собираются, рядышком друг с дружкой, мирно и спокохонько. Чудно. Слушают внимательно, и хоть бы кто перебил.
Ещё придумала народец лесной уму-разуму научить. Так и сказала: «Что мне одной учиться? Пускай и зверюшки знаний набираются». В школе оценки разные получает, а в своих снах сама пятёрки и четвёрки раздаёт.
Правда, как только просыпается, сразу сон забывает. Разве что вспомнит малость какую-то, да и то смутно и мельком. Однако утром всё равно веселёхонькая из кроватки выпрыгивает, весь день и сама смеётся и других радует.
В ту зиму ей десятый годок пошёл. Приснилось Ильке, будто она в снежном лесу на берегу речки. Река вся льдом закована, и только вдоль берега полоска узкая открытой воды. И вот на этой чистой воде два белых лебедя плавают.
Вокруг сугробы глубокие, а Илька не притопает нисколько, словно по твёрдыне идёт. Разве что следки еле приметно за ней цепочкой вьются. Из взрослых никого нет, а ей и не боязно. Чудно, да и только.
Подошла поближе и вдруг видит пятеро волков по берегу ходят и на лебедей, скалясь, поглядывают. А один волк на лёд заскочил и с другой стороны примеряется.
Лебеди, видать, до того обессиленные, что и улететь не могут. Прижались друг к дружке, на волков в испуге смотрят и мечутся вдоль открытой полоски. Недалеко они от берега, волку и одним прыжком достать, а не охота, видать, серым в воду лезть.
Увидела Илька волков и придумала… незаметно к ним подобраться. Дай, думает, за хвосты их оттаскаю. Решила так-то и… исчезла. Самого большого волчину выцелила глазком и к нему невидимая подкралась. Очутилась рядышком, схватила серого за хвост и сама собой стала, видимая для обычного глаза. Волк как завопит да как рванётся! Чуть было хвост в руках Ильки не оставил. Вырвался и вбежки во все лопатки.
Другой волк испуганно всхрапнул и завопил срывающимся голосом:
— Да это же Хозяйка! Шуба! Бежим, робяты, отсюда! — и, не оглядываясь, пустился наутек.
И остальные волки тоже со всех лап в лес сиганули. Только хвосты за деревьями мелькнули.
Посмеялась Илька, а сама даже не удивилась, что волки её испугались. Будто так и надо, обычное дело. Подошла спокойненько к берегу, и лебеди к ней подплыли. Словно тоже её узнали. Стали, перебивая друг дружку, рассказывать, какого страха натерпелись. Илька давно привыкла, что народец лесной по-человечески болтает. Во сне это, конечно, а вот наяву, как ни старалась собак и кошек разговорить, ничего не получилось. Те на неё, как на ненормальную смотрят. Сами, конечно, по-человечески — ни бум-бум.
Илька послушала лебедей и говорит:
— Ишь, прохвосты! Вот я им покажу! — потом подумала и говорит: — Ничего не бойтесь, теперь они у меня к вам и носа не сунут. А вы молодцы, не хуже Серой Шейки по ледяной воде шуруете!
Лебеди про Серую Шейку слышали, конечно, а всё же нисколько не обиделись, что девчушка их с какой-то уткой сравнила. Стали взахлёб рассказывать, почему в тёплые края не улетели.
История это и впрямь горькая. Тайну тебе скажу. В том тут закавыка, что этой паре лебедей, которых Илька во сне увидела, на самом деле в Кара-Шимском лесу зимовать пришлось.
Первый год Машка с Яшкой вместе. И такая это бедовая пара, что и сказать страшно. Всё-то с ними несчастья да горести случаются. Весной так и не удалось им детей завести.
Гнёздышко они на мшарных озерах построили, что за Кара-Шимским перевалом. Места эти глухие вовсе, редко сюда даже охотник заглянет. А уж праздные люди и сроду не хаживали. Зверю тоже по топким болотам не пробраться. Как-никак, а для лебедей в самый раз. Детям в тишине и покое расти, и самим понапрасну не тревожиться. На беду, весной погода дождливая выдалась, и большой паводок случился. Речка Нарышка все свои старицы затопила, по пойменным болотам прошлась, где Машка с Яшкой гнездо построили. Бурный поток гнездо лебедей разрушил, и вся кладка погибла.
Другое гнёздышко лебеди повыше на сухом месте поставили. От речки вроде как в безопасности, но так случилось, что лиса кладку нашла. В первый раз лису лебеди прогнали, только та всё равно потом подстерегла.
Больше Машка не решилась яйца откладывать. А осенью, когда лебеди собирались уже на зимовку лететь, беркут на Машку напал. Налетел со страшной силой, и точно бы погубил, но, к счастью, Яшка вовремя подоспел. Вдвоём они насилу отбились, а всё же сильно беркут лебёдушку поранил. Крыло ей повредил, да и крови Машка много потеряла.
Хворала Машуня, что и говорить, очень долго. Яшка от неё ни на шаг не отходил, поесть приносил. Если что вкусненькое найдёт, сам не ест — Машуне несёт. Выздоровела лебёдушка и даже смогла на малые расстояния летать. Да только на зимовку дорога дальняя, попробуй помаши крыльями несколько дней кряду. Машке такой перелёт никак не осилить. Вот и решили лебеди на Нарышке зиму перетерпеть. От уток и гусей всё же слышали, что на тальцах многие зимогорят так-то. В этом месте на родниках речка никогда не застывает, потому лебедям и плавать можно, и какую-никакую травину со дна ущипнуть.
Машка отговаривала Яшку, конечно, ну, чтобы он один на юг летел, не мучился из-за неё. Да что там, и ругалась, и плакала навзрыд, однажды и вовсе сказала, что не по любви за него взамуж вышла. Соврала, конечно, намеренно кусанула словами обидными, однако Яша не отступился, никаким словом его не сшибёшь. Нет, ну обиделся, конечно, поначалу-то, а всё равно даже и в мыслях у него не завелось, чтобы Машуню бросить. На всё у него один ответ:
— Мне без тебя ещё хуже будет. А зиму переживём как-нибудь.
Всё это лебеди и рассказали Ильке. Девчушка даже расплакалась и тут же — проснулась. Удивилась она, до чего ей сон яркий и ясный приснился. Каждую детальку вспомнить можно. Да тут же и загрустила. Как представит, что лебеди одни на студёной зимней речке плавают, так сразу слезинки ей на глаза наплывают.
В тот день в школе Илька еле вытерпела, чтобы с уроков не удрать. Прибежала домой и бабушке свой сон рассказала. Потом спросила, как лебедям помочь можно.
Бабушка только улыбнулась.
— Да как же им, дитятко, поможешь? Во снях видела, — значит, нет их на самом деле.
Маме и папе тоже открылась, а те тоже говорят: мол, снам верить нельзя, там всё не по-настоящему.
— Это работа нашего мозга, — учил отец. — Так наш мозг устроен. Иной раз такая белиберда приснится, что неразбери-поймёшь.
И мать вторит:
— Хорошо, Илька, что к тебе добрые сны приходят. Я слышала, люди такие есть, что им сны вообще не снятся. Это плохо. И животные сны видят, посмотри, как наш кот Васька иногда во сне лапами перебирает. Бегает где-то, наверно, шельмец, по крышам. Или мышку ловит.
Видит Илька, от взрослых никакого дельного совета не дождаться, ну и сама придумала, как лебедям помочь. Краски, кисточки достала и решила лебедей рисовать…
Илька всякий раз, когда у неё настроение грустное, в альбоме рисует. Думаешь, каракули малюет? Как бы ни так! С пяти лет с красками возится.
Тогда с ней болезнь страшная случилась. Врачи помочь не смогли, и Илька вроде как случайно к рисованию потянулась. Рисунки у неё всегда весёленькие выходят, словно живые, а чёрную краску она и вовсе невзлюбила. Посмотришь на Илькины картинки, и как будто она новые жизни придумывает. От рисования с Илькой чудо и случилось. Постепенно болезнь ушла, и девчушка, к удивлению врачей, совсем выздоровела.
Сейчас Илька уже и маслом и акварелью пробует. В кружке Юный Художник её самой талантливой считают.
…Сначала хотела в точности передать, как лебедей во сне видела, а потом подумала, подумала… и придумала вовсе несообразное. «Не буду их на холодной реке оставлять, — решила она, — пускай они у меня в тёплом домике перезимуют».
Скажу тебе, Илька очень верит, что если она что-нибудь хорошее нарисует, то это обязательно сбудется. Не раз уже так бывало. Помнится, изобразила медведицу с медвежонком, а ночью ей снится: самая настоящая медведица благодарит её слёзно, за то, что она… помогла ей медвежонка найти.
— Потеряла я своего Мишутку, — причитала медведка. — Два дня не могла найти. Если бы не ты, Хозяюшка наша, пропал бы мальчонка, и я бы горя не вынесла.
Илька сразу напустилась (во сне она частенько строгая) на нерадивую мамашу.
— Что же ты за мать такая, что ребёнка без присмотра оставила?! — и ножкой топнул. — Вот лишу тебя родительских прав, будешь знать!
Медведица стоит виноватая вся такая, с лапы на лапу переминается, голову понурила, глаза прячет. Мишутка её возьми да и зареви.
Ну, Илька и смиловалась.
— Ладно, — говорит, — идите. Только впредь, чтобы этого не было!
После того сна погордилась маленько, а как же. Потом ещё много раз звери и птицы её благодарили. Так и поняла, что её рисунки как-то на жизнь лесную влияют.
…Домик Илька с одним окошком нарисовала. Хоть и небольшой получился, зато с длинной трубой на крыше.
— Сразу видать, тёплый домишко, — порадовалась девчушка. — Теперь Яшка с Машуней перезимуют. Ну-ка, ещё дыму прибавлю, чтобы теплее было.
Потом подумала, подумала и ещё одну трубу пририсовала и дыма гуще накрутила.
Этой же ночью сон ей приснился, будто сама она в домике том оказалась. Тепло в нём, две белые печурки рядышком стоят, а в них дрова жарко пышут. Шипят весело так, потрескивают. А возле стеночки — мягонькая подстилка для сна. Лебеди по комнатке туда-сюда вразвалочку ходят, ластами по полу шлёпают. В уголке ванночка небольшая стоит, и в ней они по очереди плюхаются.
— Вот хитрюги! — засмеялась Илька. — Про воду-то я забыла. Сами, наверно, ванну где-то купили?
— Нам без воды нельзя, — отвечает Машуня. — Вот только тесно в ванночке и вдвоём плавать нельзя.
Илька, когда себя Хозяйкой видит, сразу силу свою знает. Кажется ей: всё, что ни пожелает, враз исполняется. Улыбнулась девчушка, с хитрецой глянула и говорит:
— Ладно, будет вам вода… Пойдёмте купаться… — и вдруг на стенке ещё одна дверка объявилась. Илька подошла к ней, обернулась и спрашивает: — Вы чего, воды боитесь?
Лебедям и впрямь боязно. Не охота, знаешь, из тёплой избы опять на стужу идти. Всё же Яшка насмелился и первый пошёл. Машуня чуть замешкалась, но тоже следом потянулась.
Толкнула Илька дверку, а там — хорошенькое дело! — льда ничуть не бывало, река весело в берегах плещется. Да ещё — вот чудо так чудо! — лето вокруг. Тепло, солнышко светит. На деревьях листочки зелёные, а по земле травка стелется. По берегам всякой водной зелени видимо-невидимо — ешь не хочу! Плавай сколь хошь, а там, глядишь, и весна придёт.
— Теперь вам грустно не будет, — сказала Хозяйка и шутейно пригрозила: — Смотрите у меня, днём плавайте, а когда солнышко за гору спрячется, сразу домой бегите. Ночью здесь опять… холодно, зима.
Такой уж порядок: когда Илька спит ночью, в Кара-Шимском лесу день, и наоборот. Не может же, в самом деле, она везде поспеть.
Так и зажили Яшка с Машуней. Днём на тёплой Нарышке плавают, плескаются, а ночь в домике коротают. Прижавшись друг к дружке, смотрят, как снежные вихри за окном буйствуют.

Волки у костра
Только Илька лебедёй пристроила, опять ей яркий сон привиделся. Приснилось, будто она в иволгу перевернулась. Потом выпорхнула на снежную полянку, смотрит: посерёдке костёр горит, небольшой такой костерок, разве что угольки в краснах пышут и пламешек махонькими заплесками трепещется.
Людей ничуть не бывало, а вокруг него… волки разлеглись. Стая самая известная, тут, за Кара-Шимским перевалом, эти волки огромный себе участок отхватили. Хват Серпоклык, вожак стаи, дремлет себе, свернувшись в калачик и прикрыв нос хвостом. Волчицы Грызя Рыкова и Жужа Мухановская весело о чём-то разговаривают. Молодой переярок Герасим на огонь смотрит, и будто раздумался о чём-то. С голода глаза выпучил, смотрит, как в углях куски мяса шваркают. Таращит зелёные глазища ну и нет-нет да и облизнётся. Другие волки тоже дремлют и украдко на костерок поглядывают.
Увидела Илька волков и… обрадовалась. Этих-то прохвостов и искала… «Ах вы разбойники! — сердито подумала она. — Ишь, разлеглись! Вот я вам покажу!». Возле самого костра ударилась о снег — и сразу из птицы в девчушку перевернулась.
Волки всполошились не на шутку, повскакивали с мест, но такое оцепенение на них нашло, что с места сдвинуться не могут. Сразу, слышь-ка, Хозяйку признали, с испугу в кучку сбились, хвосты поджали и трясутся от страха.
Илька топнула ножкой и говорит строго:
— По какому это праву вы животных в лесу губите?!
Старый волк, по прозвищу Кусарь, выступил вперёд и говорит:
— Как же нам не губить, хозяюшка, коли мы окромя мясного ничего не едим. Брюхо, оно совета не спрашивает.
— Волку сеном брюхо не набить, — поддакнула его жена, старая волчица.
Илька удивилась, что волк её хозяюшкой назвал, а виду не подала. Да и то сказать, такую силу и решимость в себе почуяла, будто главная она в лесу.
— Животным и так зимой тяжело. Холодно и голодно — а вы пользуетесь!
— Что поделаешь, — вздохнула старая волчица,— у самих сердце кровью обливается. Зря на нас осерчала. Вот у хозяина нашего, лесовина Анохи Зелёнки, волки похлещи нас будут. Звери так звери. Никого не щадят. Побольше нашего лопают да и ради прихоти жизни лишают. А мы что — мы так, для пропитания только…
— Вы тоже хороши!
— Знаем… — закивал головой дед Кусарь. — Знаем, и говорить нечего. Я вон сколь на своём веку погубил! Ужо спать боюсь: одни кошмары снятся. А поделать-то что? Присоветовала бы, а?
А Илька успокоиться не может.
— Яшку и Машуню охраняйте. Если с ними что-нибудь случится, я с вас по семь шкур сниму, — пригрозила она.
— Не беспокойся, Хозяюшка, и пёрышка с них не упадёт.
Илька раздумавшись волков оглядела и говорит:
— Ладно, что с вами сделаешь. Взрослых никак не переделаешь, а чудес на свете не бывает… — помолчала немного, загадочно на волков глянула и объявила: — А дети у вас пусть другие будут!.. — сказала так-то, ножкой топнула, в иволгу обернулась и улетела восвояси.
Илька тут же и проснулась. Утро в окошко глянуло, самое время вставать. Полежала она в кроватке, сон вспоминая. Чудно ей. Ладно, думает, следующей ночью увижу, что дальше случилось. Вскочила веселёхонько и сразу к окошку подбежала. Выглянула на улицу, тут же и на градусник посмотрела.
— Пять градусов всего! — обрадовалась она. — Прошли морозы, теперь зверюшкам и пернаткам не очень холодно.
Потом на кухню сбегала, семечек принесла и в кормушку насыпала. А птахи уже ждут, на ближайших деревьях сидят нахохлившись. Илька только немножко насыпала, а они уже слетелись со всех сторон, девчушку нисколько не боятся. Синички схватят семечку и обратно на ветку запрыгивают. А воробьи тут же, в кормушке, щёлкают.
Посмеялась Илька, вспоминая, как волкам нагрозила, и решила этих волков в альбоме изобразить. Села к столику и мечтает: «Эх, вот если бы волки не нападали на зверюшек, а оберегали их», — а сама старательно волка кисточкой выводит.
И вот представь, маленькая девочка, десяти лет отроду, эдак со всей серьёзностью рисует и приговаривает: так, этому — уши длинные, этот пускай с копытами бегает. Так, бобры у нас мясо не едят? Хорошо… Рисует, и всё-то у неё волки какие-то странные получаются. Вроде бы голову волчью изобразит, а дальше вовсе несуразно выходит. На одного глянешь — не то заяц, не то волк. И уши долгие, и задние лапы заячьи. Другой волк и того страшнее — с копытами, а на волчьей голове — рога, как у буйвола.
Так увлеклась, что всякие разные волки у неё получились. А у Ильки сердечко всё-таки доброе — посмотрела она на своих волков… и ей жалко их стало.
— Бедненькие, — схватилась она ладошками за щёки, — как же вы жить будете! — потом вспомнила слова бабушки Зины и говорит важно так-то: — Да, обминула вас природа, обминула…
Ну и с доброго сердца кинулась дело поправлять. Тому волку, с заячьими ушами, шубку в красивый цвет выкрасила. А который с копытами — красивые рожки пририсовала. Сначала две веточки, а потом подумала, подумала и ещё веточку прибавила. Других волков тоже не обидела, а как же.
Так-то глянешь, и от волков ничегошеньки не осталось. Что за звери — неразбери-поймёшь. Запуталась вовсе Илька. Полюбовалась она на своих «красавцев» и говорит себе:
— Эх, сколько волка ни рисуй, а он всё краше не становится, — вздохнула и решила: — Что поделаешь, пойду спать… гляну на настоящих, какие в лесу водятся.
***
Самое чудное, что и впрямь Кара-Шимском лесу девчушка к волкам приходила. Не во сне, а наяву. И всё, что Ильке привиделось, на самом деле случилось. Только костра не было, и мясо на огне волки не жарили. На лёжке просто отдыхали после удачной охоты. Налопались и вокруг останков дичины взвалехнулись.
Когда Хозяйка улетела, переглянулись волки друг с другом, а дед Кусарь и говорит:
— Видать, конец нашему волчьему роду настаёт, — вскинул голову и, на луну глядючи, завыл.
Другие волки, как по команде, тоже задрали мордахи и заголосили на разные лады.
Старая волчица, жена Кусаря, толкнула мужа лапой и шикнула:
— Погодь вопить-то, может, пронесёт ишо.
— Раз Хозяйка сказала, так тому и быть, — отмахнулся старый волк. — Мне бабка рассказывала, что в давние времена это она, Хозяйка лесная, мамонтов и шерстистых носорогов извела.
— Будет брехать-то! — сунулась в разговор колченогая волчица. — Мамонтов Ледовитки извели. Они тогда Великую Стужу напустили. Зима годы напролёт на Земле царила. Все и перемёрзли да от голода сгинули. Ох и сытно же волкам до Великой Стужи жилось! В мамонте этом, сказывают, не одна тонна мяса была.
— А может, это и не Хозяйка? — плаксиво спросил переярок Герасим. — Что-то уж больно маленькая.
— Она самая, не сумлевайся, — отмахнулся дед Кусарь. — Сразу, вишь, набросилась — Хозяйка и есть. Опять же превращаться в птицу умеет. Где это видано, чтобы иволга зимой летала? Да и на человека похожая — верный признак.
Погоревали ещё волки сколько-то, а тут и время ужина подошло. А за едой какие у волка горести? То-то и оно, только и успевай, что в брюшко складывай.
Кинулись они на остатнее мясо, и каждый норовит больший кусок отхватить. Трескают себе и друг на дружку поглядывают.

Лесовин Аноха Зелёнка
Эх, ладненько зажили Яшка с Машуней. Свезло, что и говорить. Днём на озере плавают, на солнышке греются, а морозную ночь в домике коротают. Еды вдоволь стало. Раньше из-подо льда водоросли никак не достанешь, а теперь дно на сотни метров открылось — выбирай водную травку на любой вкус. А в шуваре много всяких рачков, насекомышей прячется. Словом, всего невпроед. То было Яшка с Машуней погибать приготовились, смирились со своей бедовой участью, разве что надеялись всего лишь несколько дней пожить. А тут, получается, лучше многих пернатых на зимовку устроились. Другие птицы зимогорить за тысячи километров летят, а Яша и Машуня в родных местах солнышко нашли.
Думаешь, это Илька только во сне своём видит, а на самом деле такого и быть не может? Ну, это как сказать…
Тайну тебе открою. Неспроста к Ильке чудные сны приходят. Тут, видишь ли, такое дело: в Кара-Шимском лесу давно порядка нет. Ну и по одному Вселенскому закону так получается, что только маленькая девочка лес спасти может. Не всякая, конечно, а вот на Ильку выбор пал. Видать, такое у неё сердце доброе и любящее, что любое зло извести может.
Кара-Шимским лесом с давних пор лесовин Аноха Зелёнка владеет. Всему краю, который по руслу реки Нарышки раскинулся, он главный начальник. За лесом смотрит и зверями и птицами командует.
Хотя, по правде сказать, хозяин он некудыкий. Волки у него самые любимцы, а до других животных ему и дела нет. Он, вишь, думает, что всё живое только для того создано, чтобы волку в брюхо попасть.
По человеческим понятиям, на вид Анохе лет 35 — 40, хотя на самом деле, он не одну сотню лет на Земле толкается. В отличие от людей лесовины долго живут. Аноха долговязый и худой. Ходит, сутулясь и склоняя голову чуть набок. Лицо у него худое и вытянутое. Подбородок квадратный, напредки выпячивает и чуть набок, а брови густые и сросшиеся в одну толстую лохматую линию. Причёска до того странная — у других лесовинов такую не встретишь, у людей разве что... Волосы зелёные, само собой, благодаря им Аноха и прозвище Зелёнка получил. Прямые, длиной — в ладонь. Собраны в один большой пучок и топорщатся на левую сторону параллельно земле, как стальные проволоки.
Характер у Анохи трусоватый, подленький. Над животными всегда издевается, а с другими лесовинами хитрит. Одни глаза Анохи чего стоят — взгляд надменный и одновременно какой-то дебиловатый… Да что говорить, стоит только раз на Аноху взглянуть, и сразу всё понятно… Однако сам он думает, что умней его во всём свете нет.
Аноха над другими лесовинами посмеивается и говорит сам себе:
— Болваны! Ничего, узнают ещё, кто такой Анокар Зеленский! — ну, это он себя так называет. — Дайте мне только время, я вас всех в грязь втопчу!
Ещё Аноха дневник ведёт. Тщательно следит, чтобы каждое его действо на бумагу легло. Я, говорит, великий лесовин, потомки с меня пример возьмут. По моим книгам в академиях учиться будут. Это сейчас среди лесовинов одни болваны, а когда настоящую науку поймут, и лесное житьё изменится.
Если волк в его лесу жизни лишится, Аноха горюет сильно и поминки пышные устраивает. Не только мясоеды, а все жители Кара-Шимского леса должны присутствовать. И попробуй кто-нибудь не поплачь! Строго Аноха следит, чтобы олени, лоси и другие травоеды навзрыд плакали и причитали.
Соберёт Аноха животинку со всего леса и торжественную речь произносит. По его словам всякий раз выходит, что необыкновенный волк приказал долго жить.
— Столько он добра для леса сделал, — обливаясь слезами, говорит Аноха, —Сохраним же память о нём в наших сердцах! Спи спокойно, серый благодетель! Мы тебя никогда не забудем!
А там, может, и волк-то был — откать последняя. Хуже и не придумаешь. Только для своей доволи жил. Все мысли, как бы брюхо под завязку набить. Ну а для Анохи все волки — лапушки.
Что и говорить, если сам свою породу волков вывел. В Кара-Шимском лесу четыре стаи волков живут. Три из них — это природные волки, к ним и стая Хвата Серпоклыка относится, с которой Илька разговаривала, а четвёртую — Аноха при себе держит. Особенные эти волки, их Аноха, как это у людей сказывают, специальной селекцией развёл.
Давно он, скажу тебе, замечтал необычных волков на все леса напустить. Одно время, лет эдак триста назад, на пирушках всегда похвалялся:
— Скоро у меня волки ростом и силой с медведя будут, а быстротой — как олени.
Ох и намучился он на этом поприще! Подберёт волка с волчицей по своим мыслям, подведёт друг к другу, кровями их перепутает — и необыкновенную породность ждёт. А у тех или мертвые рождаются, или только один волчонок на поглядку, а остальные хилые либо с уродством каким.
Всё-таки вывел породу по своим мыслям. Волки получились рамистые — и в теле могучие, и силой на отличку. Сказывают, два его переярка, было дело, у огромного медведя шкуру уносили. А на лося, плетут, и вовсе поодиночке ходили.
Многим числом, правда, развести не получилось. Как ни старался Аноха, а самая большая стая у него была — с десяток хвостов. Чтобы по другим краям и лесам пустить, об этом и речи нет. В которые годы и вовсе думал, что без своей знаменитой породы останется.
Самая главная загвоздка, что недолговекие у него волки. Больше семи лет не живут. К шести годам нутром трухлявые и утлые становятся. Да и молодого волка иной раз хворь тайная подкосит. Уж чего только Аноха не перепробовал! Сам обо всех болезнях и фаробах , которые по миру ходят, доподлинно знает, а отчего его волки гибнут, объяснить не умеет. Сколько уже над этой тайной бьётся! Правда, не очень-то и печалится. Любит повторять: не тот живёт больше, кто прожил дольше. У моих волков жизнь интересная, они больше жизней губят.
Ну а в последнее время отчаялся и от своей задумки отступился малость. Неожиданно прояснилось, что из его волков певуны хорошие получаются. И Аноха загорелся небывалый хор создать. Уже не старается, чтобы его волки сильные и ловкие были, а таких на развод отбирает, у которых голосишко на особинку. Притом за многие годы добился, что все самцы у него в хоре самыми писклявыми голосами визглявят, а все самки — чистые басы. Аноха, вишь, думает, что так и должно быть. У него, вишь, у самого голос писклявый…
У Анохи волки-певуны хоть и рамистые, а трусливые — прямо каждого шороха боятся. Охотники из них никудышные. А волчий промысел, известно, всегда с огромным риском связан. Тут и под копыто попасть можно, и на острые рога наскочить.
Зелёнка им сам съестное достаёт. Для лесовина это проще простого. Накудесит волшебной силой всякой еды, и ешь не хочу. Хоть оленя целикового, хоть кабана к столу поднесёт. От природных они ничем не отличаются — и обличье, и нутро до каждой клеточки скопировано. Мясо на вкус — то же самое. В том только разница, что в Анохиных мясных тушах жизни никогда не было. Такой уж у лесовинов дар: тело любого животного явить могут, а жизнь в неё вдохнуть не в силах. Этого им по сути не дано. И мёртвых они оживлять не умеют. Если уж живика (люди её душой называют) вылетела, только и может лесовин, что вслед платочком помахать, а вернуть уже не получится. Если только сама она, живика-то, назад не вернётся. Однако у животных это редко случается. Вот у человеков — да, бывает, часто душа возвращается. То назначение своё не выполнит, а то и врачи сноровистые попадутся, насулят исцеление и назад душу приманят.
Всё же у подопечных Анохи какая-никакая, а волчья суть. Потому им иной раз и самим поохотиться по нраву. Только ничего толкового из этого не выходит. После охоты приходят волки к Анохе и жалуются, плачутся. Рассказывают, перебивая друг дружку, дескать, охотились весь день и не солоно хлебавши вернулись. Якобы какой-то там лось их с носом оставил.
Ну, Аноха сразу заступаться бежит. Найдёт того лося и ругает почём зря.
— Болван! Как ты смел убежать от моих волков?!
Сделать он сохатому ничего не может, по лесному закону не положено, а так напугает, что тот в спешке в другие леса убегает. Поймёт Аноха свою оплошку, когда уже исправить ничего нельзя. Пойди докажи другому лесовину, что это твой лось.
Ну да ладно с этим Анохой, а расскажу я тебе, как лебеди на самом деле зимой на тёплой речке очутились и зажили в чудном домике с двумя трубами.

Сёстры Ледовитки
Зимой лесному народцу всегда трудно. С кормёжкой совсем худо, да ещё Ледовитки злыдарят. То Стыня Ледовитка лютую стужу напустит, то Путерга с дочерьми, Вьюгой и Метлухой, со страшной бурей нагрянут. Как начнут лютовать да буйствовать, так хоть с жизнью прощайся. Это у них забава такая: по нраву им, вишь, живую плоть в застылину облапить и в снег зарыть.
Вьюга и Метлуха, хоть и двойнятки, а друг на друга совсем не похожи. Вьюга красавица — и лицом и статью взяла. Но гордая! Высокомерная и спесивая, возомнила о себе, что она самая раскрасавица да ещё певица великая. И как возьмётся голосить с утра до вечера, и пока сама не обессилит, не остановится.
Представь, ещё помыкает своей сестрой. Метлуха всю самую тяжёлую работу исполняет, а она только в небесах летает и воет на все лады. Соберёт снежные тучи вместе, натолкает по всему небу, что и кусочка голубенького нет, и давай на всю округу вопить дурным голосом.
На лицо Метлуха хоть и не красавица, но и не уродица какая, а вот руки костлявые, морщинистые и страшные, как у старой ведьмы. Пальцы скрюченные, а вместо ногтей сосульки длинные. Всегда в лохмотьях ходит. Что и говорить, неряха страшная. Волосы косматые и такие длинные, что на многие метры развиваются. Метлуха горбатенькая маленько, поэтому и ходит, к земле прижавшись. Сама-то хотя низенькая, росточку небольшого, и полуница, да и на вид сложения хрупкого, а как возьмётся воронки в сугробах крутить и метлой махать, такую великую завереть подымет, что будь то человек или зверь — кого хошь с ног свалит! Силища у неё и впрямь особенная, страшная сила.
Картины из сугробов составлять — для неё лучшее занятие. Особенно по нраву ей на равнине метёлкой махать. Выберет огромное поле и картину на нём рисует. Тем, кто по земле ходит, не видно, конечно, что по росписи небывалой ступают. Думают, что Метлуха сугробы мимодумно там-сям набухала, барханы накрутила, как в пустыне. Птицам, конечно, видать, да только много ли на зиму птах остаётся? Да и те не больно высоко летают. Силы берегут. Порхают с ветки на ветку, а уж когда Метлуха с метлой является, и вовсе прячутся и носы не высовывают.
Да и то сказать, картины у неё не ахти какие выходят. Мудрено разобраться. Но Метлуха своей писаниной дорожит. Очень уж не любит, когда на снегу лишние чёрточки от следов. Для других с высоты и неприметно вовсе, а Метлуха всякий изъян видит. Нравится ей, чтобы гладенько было — ни следочка, ни вмятинки. Всякий раз придёт в лес и ворчит, как старая бабка:
— Ишь, натоптали! Что ты будешь делать! На месте им не сидится! — или давай причитать и чуть ли не слезами обливаться: — И кто ж это наделал?! Ай-ай-ай! — повернётся в другую сторону и опять: — Ай-ай-ай! — и давай заново рисовать-мести.
Бывает, и вовсе озлится страшно. Тут уж держись! С остервенением бросается, наброды переметает и следы присыпает. А уж если увидит того, кто натоптал, всё своё возбешение на него обрушивает. Только и спасение, что беги от неё скорей, спасайся, прячься в какой-нибудь лесной схоронке. Не то заледенит, захлещет вихрями, пока кровь в жилах не застынет. Не успокоится, пока снегом не засыплет.
Долго её в Кара-Шимском лесу не было, а когда заявилась, глядит: весь снег следами исчерчен, а кое-где и глубокими бороздами изрыт. Ну и взбесилась, конечно. Махнула с остервенением метлой и понеслась, поскакала яриться по сумётам. Где промчится, там снег стеной поднимается, и кружится, и рвётся в бешенной пляске вихрей. Метлой ударит — там сугроб вдребезги разлетается.
На беду, попался на пути Ледовитке старый олень. Оленя этого Лавр Конотоп зовут, давно он уже отшельником живёт. В стаде ходить не хочет, а всё бродит, бродит по лесу, словно что-то отыскивает.
Лавр и так измаялся, по глубокому снегу через полянку пробираясь, а тут ещё Метлуха наскочила. Идёт еле-еле, по самое брюхо проваливается, с трудом копыта в глубоком снегу переставляет. Совсем, видать, обессилил, от тяжёлого дыхания хрипы из груди рвутся, клокочет, охает больное нутро. Олень пасть раззявил, дымящийся язык у него из пасти вывалился, так и висит сбоку. Широкая разрыхлённая полоса за оленем тянется… Хуже не придумаешь.
— Ба! Да это же Лаврик Конотоп! — в злорадном восторге воскликнула Метлуха. — Когда же наконец тебя волки загрызут?! Сколько лет ещё будешь меня мучить?! Я тебе покажу!.. Я тебе устрою!.. Ну, хватит, и так зажился!
Страшное возбешение на неё нахлынуло, кинулась она вдогонку и с разбега по самые рога оленя присыпала.
Тот еле-еле из сугроба выбрался, все последние силы истратил. Случись волкам быть поблизости, бери оленя беспомощного. Всё же доплёлся до ближайших деревьев и слёг под пихтушкой. Подскочила к нему Ледовитка и с размаху метёлкой огрела.
— Чтоб тебе пусто было, окаянный!
Бедный олень съежился весь, уши к голове прижал, глаза закрыл и с жизнью прощается. А Метлуха ещё больше взбесилась. Снегом хлёстко, как песком, швыряется, стараясь по носу и по глазам попасть, да в уши снег натолкать. Не впервой, конечно, Лавру ярость Ледовиток терпеть, уж повидал на своём веку! Это людям хорошо, спрятались в своих домах и горя не знают, а для лесного народца зима — какая уж там жизнь, только бы до весны дотерпеть. Правда, волки зиму любят, оно и понятно.
Так бы и замучила Метлуха старого Лавра, но краем глаза из-за деревьев речку увидела. Побежала разгорячённое нутро охолонуть и с разгона на берег Нарышки выскочила. Глядит: на узенькой промоине два лебедя плавают…
К лебедям-то у Метлухи какие обиды? На берегу разве что малость натопчут, а так всё на воде шуруют. В другой раз и не заметила бы, мимо прошла, а сейчас в ярости и остановиться не может.
— Это что за непорядок?! Смотри-ка, вас мне тут ещё не хватало! — злобно шипела она. — Нечё, сейча-ас, сейча-ас… Сейчас я вас навсегда под снегом упрячу. Никто не найдёт.
Разгорячённое нутро рычит, метла из рук рвётся, по воде со всей дури хлещет. Ох и большая волна поднялась! Пенится на гребнях, брызги во все стороны, а возле лебедей и ряби нет. Плавают они себе и будто не замечают, что стихия беснуется.
А у Метлухи всё в голове перемешалась, она даже и подумать не в силах, что чудо перед ней. Ярится и остановиться не может.
Тут и Вьюга на подмогу сестре подоспела. Столкнула за дальние горы синее небушко, а вместо него лохматую тучу приволокла. Тряханула тучу со всей моченьки, и повалил снег тяжёлыми хлопьями. Вьюга сбивает снежные вихри, вертит со страшной силой и на землю швыряет. Внизу его Метлуха подхватывает, мечет из стороны в сторону.
Такая страшная завереть поднялась, что белый свет померк.
И вдруг посреди снежного неба… молния сверкнула. Тихо без грома шибанула, и в тот же миг Вьюга грохнулась на землю. Полетела вверх тормашками, беспомощно размахивая руками.
Да ещё прямо на Метлуху с неба свалилась. Ругаясь и кляня весь белый свет, Метлуха выбралась она из-под сестры, глядит, а та вся такая переломанная, что хоть кости в мешок ссыпай и домой неси. Корчится в злобном вое, а подняться не может.
— Совсем сбрендила?! — закричала Метлуха. — Летать разучилась?!
— Молонья в меня попала, — простонала Вьюга.
— Какая такая молония? Ты что, спятила? Какая гроза в нашу пору?!
— Это я-то врать буду?!
— Если бы молонья в тебя попала, от тебя бы ничегошеньки не осталось,— а сама в испуге заозиралась, в сторону реки глянула… а там вдалеке и впрямь молния сверкнула.
Скажу тебе, очень Ледовитки Грозу боятся! Что и говорить, если легенда такая по миру ходит, что саму Снежную Королеву молнией зашибло. Не успела та в свою ледовитую сторонушку укатить, замешкалась ну и наскочила на первую весеннюю грозу. А шальная девка Гроза (это она молнии пускает) очень Ледовиток не любит, для неё это самые первые враги. С удивлением увидела она тогда Снежную Королеву ну и, конечно, с радостью в неё молнию пустила. Известно, наповал. Только и осталось, что лужица маленькая, с синей жижей. Правда это или нет, сказать не берусь, вот только давно что-то никто Снежную Королеву не видел.
Метлуха собрала сестру тайной силой, а всё-таки Вьюга уже взлететь не смогла. Всю свою силу растеряла. Да и ходить толком-то разучилась. Оперлась она о руку сестры и поковыляла кое-как. К этому времени и Метлуха успокоилась. Глянула она на лебедей, и ей даже жалко их стало.
— Ничего, сестра, полежишь дома, отдохнёшь, а я пока сама за порядком смотреть буду, — ласково сказала она.
Вдруг откуда ни возьмись… шаровая молния появилась. Да большая такая! Вот тыкву в двадцать килограмм возьми — такая молния будет. Зависла она над Вьюгой и Метлухой и мерцает, не двигаясь с места. И пульсирует крупно так и с тем же тактом, словно сердце бьётся.
Ну, Ледовитки со страху и обомлели. У Вьюги от испуга вдруг силы откуда-то взялись — враз исцелилась. Попятилась она, истошно крича, ошалело прыгнула в сторону и давай улепётывать во все лопатки. Так бежала, что запнулась и в сугроб рюхнулась. Выбралась из снега, в ужасе оглянулась на светящийся шар и ещё пуще припустилась, резво подпрыгивая на каблуках. Потом и вовсе взмыла в небеса и большими прыжками по воздуху поскакала. Крыльев-то у Вьюги никаких нет, но она и без них неплохо по небу шурует.
А Метлуха на месте осталась. Смотрит как очарованная на шар и метёлку из рук выронила.
— Это не молния, это… — вдруг прошептала она.
Светящийся шар задержался ещё на месте, словно раздумывая, как ему с Метлухой поступить. Потом в сторону лебедей полетел и на серёдку открытой воды опустился. Тотчас же зашипел и медленно в глубине потонул. Минуты какие-то прошли, и по краям промоины лёд стал таять, а то и целые куски поплыли вниз по течению. Сколько-то времени прошло, и от берега до берега река очистилась ото льда.
Долго ещё стояла Метлуха и заворожено смотрела, смотрела на лебедей. И словно внутри у неё перемена дивная случилась.
На следующий день Стыня Ледовитка, тётя Вьюги и Метлухи, в лес заявилась. Вроде как тётя родная, а разницы в возрасте у них почти никакой. Так выходит, что Стыня Ледовитка младше своих племянниц. Недолюбливает она Вьюгу и Метлуху, а сестру Путергу и вовсе ненавидит. Те тоже не очень-то Стыню привечают, однако не о том речь.
Только Стыня на Кара-Шимский лес грянула и сразу морозы под сорок градусов на край напустила. Стужа страшная, а вода в речке нисколько не остыла. В том месте, где шаровая молния потонула, горячий ключ пробился. Яшка с Машуней по речке плавают, а на дне горячий гейзер бурлит, и пузырьки к поверхности поднимаются. Вода тёплая, оттого и кажется лебедям, что они на Нарышке летом.
И домик на реке появился, а как же. С двумя трубами. Только его обычным зрением не увидишь. Вот послушай, как его лесовин Зелёнка обнаружил.

Не солоно хлебавши
Дня через три после того, как горячий ключ на дне Нарышки открылся, пришли волки-певуны к Анохе и рассказали, что видели на реке двух лебедей. Очень им захотелось лебедятинкой полакомиться, а как к ним подступиться, не знают.
Ну, Аноха и рад стараться своих волков необычной кухней побаловать.
— Ах вы лапушки мои! — зареготал он. — Сейчас-сейчас, я вам хоть тонну лебединого мяса накудесить могу!
Арий, вожак стаи, говорит:
— Нам живых охота взять. Хочется, чтобы живая плоть в зубах трепыхалась…
Аноха усмехнулся и говорит:
— Вам ли, избранным, за ними гоняться? Лебеди и улететь могут.
— Не-а, эти не летают, — осклабился молодой волк, у которого сложное имя — Реквием Тромбонис. — Силёнок нет, крылья еле волочат.
Аноха поскрёб затылок и подумал: «И то правда, пускай живыми лебедями душу отведут. Может, у них голоса звонче станут».
Ночью пришёл Аноха с волками на берег Нарышки. Луна круглым блином на серёдку неба выкатилась, ярко светит, оттого и далеко видать. Аноха из-за бугорка чуть высунулся, волки тоже через кусты и заломник на реку смотрят.
Если со стороны глянуть, покажется, что Яшка с Машуней не в домике, а на воде спят. Дремлют, прижавшись друг к дружке, и их помаленьку течением к ледяной кромке относит. Яшка каждые десять минут вздрагивает, оглядывается по сторонам. И если их с Машуней близко ко льду прижало, он тихонько, чтобы не разбудить, Машуню подальше отталкивает. Бывает, и Машуня просыпается. Тогда уже она за порядком смотрит.
— Ну что, мои хорошие, слюнки текут? — ласково спросил Зелёнка. — Сейчас лебедятинки отведаете. Знаю, заслужили. Лосятина и оленина уже оскомину на зубах набила? Мне ли не знать, что избранные и питаться изыскано должны?
Показал Аноха на лебедей и говорит:
— Сейчас я невидимо к ним подойду и оморочь наведу. От моей силы они не скоро проснутся. А вы не зевайте. Вон там, на краю льдины, дожидайтесь, — Аноха махнул рукой вниз по реке, указывая на ледяную пластушину, перегородившую реку от берега до берега. — Туда их течением принесёт. Да, смотрите, в воду не лезьте. Не ровен час, простудитесь ещё, заболеете. Возись потом с вами. И раньше времени не высовывайтесь. Сперва я их усыплю, а вы смотрите: когда я видимый стану, тогда и на лёд выходите.
Волки головами закивали и, прикрываясь прибрежным кустарником, стали к месту пробираться.
— Красавцы мои, — сказал Аноха, любуясь на волков вслед. — Ни у кого таких нет!
Вошёл в нужное состояние и невидимый стал.
Кстати, сразу тебе скажу, как лесовины невидимые становятся. А то подумаешь, что это волшебство какое-то, сказки. А вот и нет, всё по науке. Просто лесовины — только это между нами — из скрытой материи состоят.
В нонешнее время даже люди знают о скрытой материи. Не буду тебе говорить, как лесовины её называют, больно мудреное название, а люди её темной материей нарекли. Потому так назвали, что её обычным глазом не видно и никакими приборами не схватишь. Правда, их знания — так себе. Просто математики взвесили на бумаге всю Вселенную, и оказалось, что по законам физики она намного больше весить должна. Получилось, что галактики со звёздами всего пять процентов занимают от общей массы, а остальное непонятно что. Потом и опытным путём доказали существование тёмной материи. Там ещё тёмную энергию обнаружили… ну да ладно, не о ней речь.
Люди даже не представляют, какое разнообразие материи скрыто от их глаз. И эта материя на многие классы разделена. Но есть среди них особый род атомов, которые могут собираться в любую конструкцию, как и обычные атомы. В общем, из этой скрытой материи хоть что сделать можно, даже живой организм. Эта конструкция ни при какой температуре погибнуть не может — хоть абсолютный ноль, хоть миллиарды градусов, — и никакие физические силы её не разрушат.
Слушай дальше, в обычном состоянии скрытая материя невидимая и не подвергается действиям никаких сил. Но, составляя живой организм, она может управляться сознанием. Этот закон называется в честь… хотя, знаешь, имя этого гениального лесовина людям ничего не скажет. Он первым объяснил, почему скрытая материя возможна в определённых сложных конструкциях. Это он вывел формулу, связавшую сознание и энергию вместе. И доказал, почему уравнение не имеет прямёхонькой пропорциональности. Проще говоря, почему сознание может переходить в энергию, а энергия в сознание нет.
Вроде бы не очень закомуристо сказал. Словом, если скрытая материя сама захочет, может она и видимая быть, и могут на неё разные физические силы действовать — электромагнитные, гравитация и т. д. А если не захочет — тут уж ничего не поделаешь.
Стал, значит, Аноха невидимый и к лебедям направился. По бережку до воды дошёл, а там и по водной глади пошлёпал, как посуху. Веса в нём никакого, потому на воде даже ряби нет. Лебеди его и не слышат. Машуня, правда, вдруг проснулась и оглянулась заспавшимися глазами по сторонам. До льда далеко, да и вокруг никого не увидела, успокоилась сразу, к Яшке ещё теснее прижалась, голову положила ему на спину и опять уснула.
«Вот бестолковая птица, — подумал Аноха. — Если не видит, значит, и спи спокойно? Ну, спите, спите… Нет, милые, не суждено вам больше проснуться… — и вдруг… взгрустнул, жалко ему стало лебедей. Посмотрел, как они друг к дружке жмутся и ажно сердце защемило. — Ладно, нечего тут… Доброе дело делаю — и лебедей от мук избавляю, и волки мои сытые. Побалую их лебедятинкой, заслужили».
Идёт себе по воде, не о чём не печётся. По сторонам не смотрит, а под ноги — тем более. Метров двадцать от берега отошёл, до лебедей рукой подать, а он вдруг как шибанётся лбом о какую-то невидимую стену! Ажно искры из глаз посыпались. Очухался малость, глаза продрал, глядит: вот чудо так чудо! Посреди реки — прямо на воде! — домик стоит… Небольшой такой домишко, в одно окошко, а на крыше две трубы… Из обоих дымок клубится, а из окошка тусклый свет мерцает.
Аноха рот раззявил и ошалело глазами ворочает — гляди, как бы умом не пошатился. Смотрит и никак понять не может, откуда на реке домик взялся и как он его раньше не видел.
У самого, получается, зрение не ахти какое. Да и где это видано, чтобы дома на воде ставили. Свай никаких нет, и если течением его немного сносит, потом какая-то неведомая сила на место возвращает. Про себя-то Зелёнка думал, что всё на свете знает, все природные законы изучил, ничем его не удивишь, а оно вон как…
Подошёл он к окну, в избу заглянул, а там, на мягкой подстилке возле печки, лебеди лежат. Друг на дружку головы положили и спят. Посапывают себе помаленьку и горя не знают. Вот чудо так чудо! Издалека-то видать, что лебеди на водной глади ночуют, а близко посмотришь — они уже в домике. Как будто Аноха, когда на невидимую стену наскочил, в тот же миг в другом мире очутился.
Аноха даже разозлился.
— Болваны! — гаркнул он. — Без моего разрешения реку захватили.
Обошёл вокруг дома… и дверей не нашёл. Однако лесовинам и двери никакие не надобны, через стены шуруют не хуже любого нейтрино. Попробовал Аноха тайной силой через стену протиснуться, да только ничегошеньки у него не получилось. Уж и психовал и шишек себе набил.
Так лесовин внутрь и не пробрался. Хотел он в окно постучать, и уж было руку поднял… да вдруг передумал. По природе своей Аноха трусоват малость, всякой неизвестности побаивается. Да и понял, что домик из особенного материала сделан. Раз тонкое тело не пускает, значит, чья-то высшая придумка…
«Неспуста дом на реке объявился, неспуста, — рассудил он. — Не могли сами лебеди его поставить. Наверно, кто-то сильный этих лебедей оберегает. Разузнаю-ка я лучше, что да как, а там и видно будет».
Тем временем волки не вытерпели и на лёд высыпали. Языки из пастей вывалили, стоят, слюной обливаются.
Аноха подбежал к ним и давай в ярости пинками разгонять.
— А ну, дармоеды, брыкайте отсюда! Ишь, размечтались! У, проглоты несытые! Разжирели на дармовых харчах! Всё вам мало!
Волки прыснули врассыпную, а Аноха ещё долго вдогонку грозился.
На следующее утро лесовин опять на речку пришёл. Издалека смотрит — лебеди плавают, а ближе подойдёт — на реке домик стоит, и лебеди внутри него.
Домик этот странный очень. Яшка с Машуней его будто не видят и не замечают. Поплывут куда-нибудь, и домишко за ними плывёт. А если опасность какая-нибудь предвидится, домик сразу лебедей в нутро своё забирает. Как будто он сам живой.
Попробовал Аноха по дну пройтись. Дошёл до места, где дом плавает, а там столько рыбы, что проходу не дают. Еле-еле пробрался и под самым домиком горячий ключ обнаружил. Удивился лесовин, а больше того, испугался. Бежал оттедова не хуже Вьюги. Дома уже, когда отпышался, решил больше лебедей не трогать.
Такое вот чудо Илька явила. Девчушка, сама того не ведая, вокруг Яшки и Машуни огромной силы защиту возвела. Просто полюбила их в сердчишке своём, пожалела и даже испугалась, что с ними беда случиться может. Всего-то и делов, а вот теперь скрытая сила их бережёт. Видать, пробудила Илька редкостный природный закон, о котором на Земле мало кто знает. А может, он и вовсе раньше здесь не встречался. Что и говорить, от доброго сердца всё новое во Вселенной возникает. Да и сама Вселенная от любви появилась, а не от взрыва какого-то там. Хотя и похоже это было на взрыв…
…Аноха целый день от страха трясся, а когда вечером жена (у которой, кстати, смешное имя — Оса-Пилюля) из леса пришла, сразу её упредил:
— Пилюля, под яр на тальцы не ходи. Там нечистая сила поселилась.
Оса посмеялась и говорит:
— Эх, Зелёный! Возишься со своими волками и не знаешь, что у нас в лесу девочка маленькая, из людей, объявилась. Её уже Хозяйкой прозвали…
— Какая такая хозяйка?! — опешил Аноха. — А мы тогда кто?
— Мы и есть настоящие хозяева, а она… да рази безмозглое зверьё что понимает?! Эта малявка, вишь, добренькая оне и липнут…
— Этого нам ещё не хватало, — помрачнел Аноха. — К Ермолаю Садовнику тоже девочка в лес приходила. Помнишь, он слезьми обливался? Пришла, говорит, маленькая такая, тихонькая девочка — и весь лес вдребезги…
— Ага, как же не помнить! Он после того случая умом повредился.
— Видала, говоришь? А какая она, девочка эта?
— Глаза хитрющие-хитрющие, самые лисьи и есть. Улыбку с лица не смахнёшь. Но самая сила, думаю, у неё в… косичке. Волосы русые и до плеч так-то. Косу немного набок заплетает, и она у неё не на спине весит, а спереди, на плече, лежит себе смирнёхонько, как приклеенная, не болтается. Коротенькая такая косичка, а, сдаётся мне, в ней огромная сила заключена. Из-за этой косички на неё нашенские чары не действуют. Бровки у неё ещё чудесные, реснишки…
Скажу тебе, Оса-Пилюля по сути своей — сыромаха . Не подумай, конечно, что природная волчица. Обычная она лесовинша, просто до крушины волчицей была — ну и по каким-то тайным причинам на Земле осталась. Теперь вот тулово у неё человечье, но голову волчью носит. Это, вишь, Аноха попросил, чтобы она эдак выглядела… Самой-то ей не по нраву, очень она людям завидует. Вот и обращает внимания на разные там их косички, бровки, реснишки… Кстати сказать, Аноха попервости, когда в лесовины заступил, заячью голову носил. Потом экспериментировал долго и, в конце концов, человечью нацепил.
Знаешь же, как Зелёнка волков любит. Вот и Пилюле присоветовал. Дескать, так красивши, да и зубы у волков крепче и острее, ими кусать ловчее. Хотя Оса мясного ничего не ест. Видать, в прошлой жизни так дичины объелась, что теперь и на дух не переносит. Вот яблоко погрызть или морковку — другое дело, может и мешок зараз съесть.
А вот Анохе, наоборот, всё больше мясное подавай. Иной раз и сырое мясо слопает, не поморщится. Ну да ладно, не о том речь.
Так и ходит Пилюля с волчьей головой. Чёрным платком подвяжется разве что, и то на затылок его сдвинет, чтобы уши торчали.
Вообще-то, скажу тебе, Оса ничем Анохе не уступает, стоят они друг дружку, стоят… Только в том разница, что Аноха совсем лесом не занимается, а Пилюля чересчур рьяно. И всё-то у неё вкривь-вкось выходит.
Сама холода не чувствует, по термометру справляется. Когда лютые морозы ударят, она по лесу бегает, лесной народец полошит.
Сгонит всех зверюшек на полянку, из тёплых схоронок выдернет и учит:
— Мороз страшный, поэтому из ухиток не высовывайтесь, а то ещё уши отвалятся.
Звери слушают её, дрожат от холода. Кто и вовсе так закоченеет, что зуб на зуб не попадает, а Пилюля знай себе лекцию читает, как надо греться и от холода спасаться.
Медведь, бывало, уже заснёт крепенько и сны видит, а лесовинша залезет к нему в берлогу, растолкает и спрашивает:
— Почему не пришёл, когда я зверей собирала? Ты же погибнуть можешь!
Косолапый спросонья глаза продирает, ничего понять не может, ворчит раздражённо. А Пилюля не унимается:
— Тебе что, особое приглашение нужно?
Медведь не выдержит и заплачет:
— Оставьте меня. Зачем вы меня обижаете?
— Поговори ещё! — сердится Оса. — О тебе же непутёвом забочусь. Замёрзнешь, окаянный, а мне переживай потом. Гляди, заснёшь и поминай как звали. Стыня Ледовитка две недели лес студить будет. Земля-то наскрозь промёрзнет, вместе с тобой…
Вылезет из берлоги, а медведь ещё долго уснуть не может, с боку на бок ворочается.
Вот такая она, Оса. Что и говорить, далеко про неё кривая слава покатилась. У любого лесовина спроси, про Осу-Пилюлю, он тебе такого нарасскажет!
Ну да ладно, а в том разе Пилюля с Анохой долго ещё разговор вели и спорили. Всё думали, надо им лес от маленькой девочки беречь, или пусть уж так…

Как бедный Клещ умом пошатился
Свезло, конечно, Ильке в малые годы Хозяйкой леса стать. Лесной народец её почтительно зовёт — Хозяйка Иринья. Проснётся Илька и сама удивляется, почему это лесные жители её нисколько не боятся и с радостью встречают. Каждую зверюшку, каждую птицу она по имени знает. Иной раз, казалось бы, впервые видит, а никогда не ошибётся, имена не спутает. Верно, тайна тут какая-то есть.
Ночи не проходит, чтобы Ильке сон не приснился. И всё-то она в лесу, в лесу… Птиц и зверей кормит, иной раз и из беды вызволяет. Как будто чувствует, где и когда животных напасть подстерегает.
Приснилось ей однажды, что она на лесных озёрах проруби делает, от заморов рыбу спасает. Ловко это у неё, знаешь, получилось. Очистит от снега место на льду, очертит ладошкой круг, с метр в диаметре, и дальше идёт, не оборачиваясь. А в том месте за минуту полынья вытаивает. Сделает на одном озере несколько окошек, потом по ним ходит и проверяет, как рыба подошла. Всякого пера рыбины возле промоин толпошатся. Хищники мирную рыбу не обижают, рядышком друг с дружкой плавают, толкаются, судорожно рты разевая.
Так-то вот засмотрелась на рыб и вдруг видит: мимо молодой марал пронёсся, а за ним метрах в трёхстах на снегоходе Гена Клещ гонится.
Этот Клещ, скажу тебе, — браконьер матёрый, немало на своём веку животинки погубил. Охотником-то его назвать нельзя, браконьер и самый настоящий убойца. Петли и капканы по всему Кара-Шимскому лесу разметал. На снегоходе иной раз только ради забавы зайцев давит. А от снегохода, знаешь, никому не уйти. По глубокому снегу олень, косуля или лось даже не пытаются убежать. Быстро выбиваются из сил, встают и ждут обречённо, когда такой, как Клещ, обрушится на ревущем снегоходе и жизни их лишит. И дружки у этого убойцы под стать. Вместе они и с вертолёта пострелять любят.
Увидела Илька Клеща и сразу за ним вдогонку кинулась. Перевернулась в иволгу, скоренько снегоход догнала и на санках очутилась. Отряхнулась эдак спокохонько, тронула Гену за рукав и спрашивает:
— Дяденька, вы зачем в лес приехали? За шишками? — у самой глаза смеются, хитринками поблёскивая.
Клещ даже не повернулся. Голову угнул, прищурил жадные до крови глаза и с оленя взгляд не сводит. Вот-вот нагонит.
«Эх, машина шумит громко. Наверно, дяденька не слышит…» — подумала Илька и в то же мгновение ока перед Клещом на капоте снегохода очутилась. Не прыгнула, а просто, знаешь, раз — и она уже перед браконьером стоит, за лобовое стекло держится.
— Дяденька, хотите, я вам покажу, где шишек много? — что есть мочи крикнула Илька.
А Клещ её всё равно не видит и не слышит. Вперил злобные глаза в оленя и шипит что-то страшное себе под нос.
Олень из последних сил бежит, копыта неровно подаёт и уже спотыкаться начал. До леса метров сто оставалось, и он валежину в снегу не заметил. Сходу завяз передним копытом в коряге. Замешкался на месте, освобождая ногу, потом неловко прыгнул, оступился и на бок рухнул. Рванулся, пытаясь подняться, и опять упал.
Через какие-то секунды Клещ возле него очутился. Зареготал с доволи, спрыгнул с ревущего снегохода и ружьё вскинул.
Олень даже не попытался подняться. Отвёл от Клеща свои большие грустные глаза и покалеченную ногу лизнул…
Илька сразу напредки ружью встала, закрыла собой оленя и заплакала:
— Дяденька, не надо! Не надо, пожалуйста, не убивайте олешку!
От грянувшего выстрела кухта с деревьев посыпалась. Илька упала, а олень встрепенулся, вскочил и сиганул опрометью в чащу. Клещ опять рванул курок кривым пальцем — и осечка. Пока патроны доставал, оленя и след простыл. Кинулся убойца к снегоходу, а тот сразу же… заглох.
Илька никакой боли не почувствовала, смотрит вслед оленю, и так ей радостно стало, что и не передать. Отняла ладошку от груди, а она вся в крови. И на платьице (во сне Илька и зимой и летом в платьицах ходит) кровавая хлипь расплылась.
— Ну вот, опять кровью запачкалась, — засмеялась девчушка. — Ничего, это я мигом… — и в ту же секунду от красного и следочка не осталось.
Говорят, смерть во сне долгую жизнь предвещает. Будто бы это хороший знак. Может, так оно и есть. Но точно знаю: если за другого жизнь отдать, самый верный признак, что не только долгая жизнь будет, но и счастливая.
Хотела Илька в иволгу обернуться и вслед оленю полететь, но тут вдруг Клещ исхитрился и свой снегоход завёл.
— Вот дяденька неугомонный попался!.. — шутейно проворчала она и быстренько на санки запрыгнула.
Рванул убойца в лес и давай между деревьями по следам оленя петлять. Но так, видать, бедолага, сильно торопился, что гусеницей за кокорину зацепил. Вскользь получилось, но у Клеща руль из рук вырвало, а самого из сиденья через стекло выбросило.
Гена кубарем в овраг скатился, а снегоход с рёвом в толстенный кедр врезался. Вроде Клещ ничего себе не поломал, но зашибся сильно. Еле-еле на ноги поднялся.
Илька посмотрела на него, покачала головой и говорит:
— Ну вот, я так и знала, что дяденька за шишками в лес приезжал… Самый первый кедр стороной не объехал и шишек собрал…
Увидел Клещ свой снегоход, и у него ноги подкосились… Повалился он тут же на злосчастную кокорину, ругается, воет…
Илька вдруг решила… видимой стать. Подошла к Клещу и за плечо его тронула.
Тот шало обернулся, а Илька схватила себя ладошками за щёки, на разбитый вдребезги снегоход смотрит и чуть не плача говорит:
— Ай-ай-ай, что же этот олешка наделал! Ай-ай-ай! — прям не на шутку расстроилась… — Ничего, дяденька, ничего, я его сейчас догоню и к вам приведу… — и с этими словами она в иволгу перевернулась и улетела в неизвестном направлении.
У Клеща чуть ум не повернулся. Побежал оттедова не хуже оленя. Как уж он до дому добрался, и не спрашивай. В постели потом не одну неделю провалялся. Кое-как выходили. А умом всё же маленько пошатился. Потому что долго ещё всякую дичь нёс. Всё про какую-то маленькую девочку в летнем платьице рассказывал. Эка бедолагу по голове шибануло! Где это видано, чтобы девчушка десяти лет отроду в самой глухой тайге разгуливала?! Да ещё зимой и в обычном платьишке?

Встреча с волчицей
Однажды Илька волчицу Марушку встретила. Тоже она, слышь-ка, из стаи Хвата Серпоклыка.
Волчицу Марушку в стае ещё Морковка кличут. У неё, слышь-ка, на кончике хвоста рыжий волос мешается. Не броско вовсе, да и то только тогда приметно, когда волчица в летнюю шубу наряжается. И вот повелось, что с детства её за рыжий хвост дразнят. От зависти, наверно.
Многонько Марушка из-за своего хвоста натерпелась. Тихоней и молчуньей росла, с малолетства привыкла хвост под брюхом носить. Волки её затюкали, последней к кормёжке подпускают, а то и вовсе ей поесть не достаётся. В волчьей стае шибко не церемонятся, потому и незавидная судьба Марушку ждала, но, так случилось, что Хозяйка Иринья вмешалась…
Однако обо всём по порядку. Встретились они, что и говорить, не случайно…
Гуляет, значит, Илька по лесу и видит: волчица на пригорке сидит и слезами заливается. Со зверями Хозяйка всегда серьёзная, как учительница какая. Боязни и вовсе нет, тем более перед какими-то там волками. Кинулась она к волчице — гладит её по шёрстке, мокрую мордаху вытирает. А та, Хозяйку увидев, малость обробела, ещё пуще разревелась, слова сказать не может. Потом всё-таки притихнулась и рассказала, какая беда стряслась.
— Шла я мимо… — всхлипывая, простонала волчица. — Гляжу, лосёнок в яме сидит. Сирота он у нас, телёнок-несмышлёныш. Видно, спрятался ребячьим делом, а назад вылезти не может.
— Обманываешь, наверно, — строго сказала Илька. — Знаю я вас, волков, так и думаете, как беззащитных зверей погубить.
— Что ты! Что ты! — замахала лапами волчица. — Я мясного давно не ем, всё рыбу да корешки разные.
Посомневалась Илька, а по всему видно — правду волчица говорит. Да и зарёванная вся — как тут не поверишь?
Заглянула Хозяйка в яму, а там и впрямь лось сидит. Илька сразу его узнала, в лесу его Сенька Бобровский зовут. Приметный лосишка, шерсть на нём клокастая, неухоженная. Этот Сеня, знаешь, сирота, с начала зимы без мамки остался. У людей, вишь, бумага нашлась, по которой разрешалось им мать-лосиху убить и лосёнка сиротить. В тот страшный час даже Илька не смогла лосиху спасти. Тогда сразу трое охотников в лес пожаловало, с разных сторон подстерегали. От одного убойцы Хозяйка заслонила лосиху, приняла пулю, а от другого не успела. Да ещё в тот раз Илька, как только пуля в неё попала, сразу проснулась. Куда одной-то успеть?
Сеней — так лосёнка сама мама назвала, а Бобровскими в Кара-Шимском лесу почему-то всех лосей кличут. Видать, потому, что лоси, как и бобры, кору древесную любят.
Не такая уж ямина глубокая, а Сеня из неё выбраться не может. Ослаб в зимнюю бескормицу, а может, и после того, как мамку потерял, всё в себя не придёт. Не ест почти ничего. Целыми днями бегает с отчаяньем по лесу и мамку кличет, кличет… Мясоеды его не трогают, а волчица Марушка и вовсе за ним смотрит, чтобы беды не стряслось. В мамки, правда, не набивается, издалека приглядывает. Однажды даже росомаху отогнала. А тогда, когда Сеня матери лишился, это она его от людей увела. Мясо Марушка, правда, ест — тут Хозяйке она соврала, конечно, — но мало вовсе. Уж такая жалостливая волчица! Когда дичину лопает, прям обревётся вся. А на охоте только загонять умеет.
Сидит себе Сенька в яме, нахохлился весь, передние копыта вперёд вытянул и на них мордаху положил. Илька его окликнула, а он равнодушно голову поднял и опять отвернулся, словно всё равно ему уже, ни до кого дела нет.
Илька засмеялась и спрашивает:
— Ты зачем сюда забрался?
Лосишка обиженно засопел и отмахнулся:
— Хочу и сижу.
— Ишь ты какой суровый! И есть, наверно, не хочешь?
— Ничего я не хочу…
— Второй день уже сидит, — просунулась из-за спины Ильки волчица. — Я ему и осинки в яму кидаю, и других деревьев коры нанесла, а он даже не притронулся. На весь свет обиженный-разобиженный. Самой-то мне не вытащить: эка вымахал!
Посомневалась Илька: лосишка уже большой, веса в нём, наверно, полтораста кило будет, если не больше. «Ничего, вытащу как-нибудь», — подумала она, а сама приглядывается, за что Сеньку ухватить можно. Волчица вокруг суетливо бегает, волнуется.
— Держи его крепче, не урони смотри, — советует она. — За уши тащи, так верней будет.
— Как это за уши? — удивилась Илька. — А вдруг оторвутся?
— Не отвалятся, не боись… Эх были бы у меня человеческие руки! Сколько возможностев от них!
— А лапы чем хуже? Может, скажешь, и ум человеческий лучше?..
— Человечий умишко — не такое уж и большой прибыток, а вот руки — это да! — мечтательно сказала Марушка. — Бывает, у нас, у волков, кость в горле застрянет, так и помочь друг другу не можем. Да много разного случается, где бы руки человеческие пригодились. Часто лесной народ по глупости гибнет, и помочь никак нельзя. А всего лишь руки нужны.
Побоялась Илька Сеньку за уши тащить, схватила его за шкирку, как щенка несмышленого, приподняла чуть — и такой он ей лёгкий показался! — и спокойненько из ямы выдернула. Да ещё силы не рассчитала, и улетел он у неё метров на десять. К счастью, Сеня ничего там себе не повредил, а поднялся сразу на ноги, промычал что-то вроде «спасибо, я не просил…» и задумчиво на волчицу уставился.
Марушка закон леса строго знает. В первый миг, когда Сеня на свободе очутился, прямо засияла от счастья, но сразу строгости на себя напустила и вдруг как гаркнет:
— Чего уставился, лопоухий?! А ну проваливай отседова! Скажи спасибо, что уши не оторвали!
Лосишка шарахнулся в испуге и со всех ног в чащу сиганул.
— А по-другому нельзя, — вздохнула Марушка. — Привыкнет ко мне и будет всех волков близко подпускать. Нашим-то я всем нагрозила, не тронут его, а сторонние волки спрашивать не будут, слопают и спасибо не скажут. Эх, частенько забредают на нашу землю чужаки. Да и сам Сенька, небось, на одном месте не задержится и в другие края убежит. Эх-хе-хе, телёнок ишо, а мамка не успела науку дать.
Удивилась Илька, до чего волчица необычная и мудрая, хотела с ней ещё поговорить и о всякой всячине расспросить, да тут вдруг и проснулась.
После этой встречи волчица Марушка к Ильке привязалась. Стала она в каждом сне приходить. Только Илька заснёт, сон ей завиднеется, и сразу к ней волчица подбегает. Лизнёт руку или в лицо ткнётся и скачет вокруг, словно собачонка игривая. Вместе они и по лесу ходят. Ну а потом Марушка всякий раз перед волками хвастается, а как же. Теперь её, знаешь, как волки уважают! Ёще бы, с самой Хозяйкой дружит!
Любят волки о людях послушать. Ну а Хозяйка Иринья, по словам Марушки, вроде как из людей. Соберутся волки всей стаей и просят Марушку о людях рассказать. Ну, она отказывается поначалу-то, напустит на себя важности, а потом сжалится и вещает:
— У людей вся еда сытная. Хошь котлет, хошь колбасы до отвала ешь. А как до борща дойдёшь, так и жиру не продуешь. У них всё строго — первое, второе, десерт, компот, дичь…
— Вот это жись! — удивляются волки. — А что такое котлеты, колбаса и этот… как его... борч, что ли?
— Эх, темнота! — всякий раз вздохнёт Марушка. — Вот мы мясо сырое едим, а люди из него всякие блюда готовят. Так вкуснее.
— Попробовать бы,— мечтают волки. — Хоть разок бы на зубок положить.
— Это что! — с хитринкой обведёт всех глазами и говорит: — Такие у них деликантессы, что вам и не снилось! Кофей пьют, какаво.
— А это что за невидаль?
— Травы такие, а с них настои делают. До чего вкусно!.. — Марушка ажно глаза от удовольствия прикрыла. — В нашем лесу оне не растут, их из заморских лесов привозят.
— Тоже мне, сказала! — фыркнул молодой Герасим. — Какой же в траве вкус? Мне и даром никакой травы не надо. Пущай рогачи лопают, бока для нас нагуливают. И потом… — тут на него другие волки зашикали, и Герасим замолчал.
Старшие всегда за порядком следят, а как же. Боятся, слышь-ка, что Марушка обидится и рассказывать не будет. Обычно сидят волки тихонькие-тихонькие, вздохнуть не смеют. Марушка долго им обо всём рассказывает, наплетёт и от себя всякой всячины, а в самом конце обязательно скажет:
—Такая Хозяйка большая-большая! Такая хорошая-хорошая!

Ужасная метель
В Кара-Шимский лес самая лютая пора пришла. Стыня Ледовитка не на шутку разозлилась. Яшке с Машуней ничего сделать не может, вот и решила над лесным народцем поизмываться. Морозы свирепые, да ещё снегу под два метра. Где тут травоведам до еды добраться? Голод в лесу страшный начался. Волки, конечно, пируют. Набивают себе несытые утробы.
В первую морозную ночь Илька проснулась с тревогой на сердечке. Встала с постели и подошла к ночному окну. Смотрит: окошко ледяными узорами затянуто, и кусочка чистого стекла нет. А на термометре минус 40 градусов. Ей бы заснуть, а она всю ночь в кроватке ворочалась, всё за животинку переживала. Задремлет маленько, да впустую. Так до самого утра в Кара-Шимский лес и не попала. И в следующие ночи, как назло, урывками и мимолётно лес снился.
Помощь совсем с нежданной стороны пришла. Не поверишь, но через Метлуху Ледовитку. Очень она, знаешь, после того случая переменилась. Задумчивая целыми днями, метёлку в дальний чулан забросила. На речку к лебедям придёт, тихонькая и виноватая такая вся. Веточку не шелохнёт, снежинку не пошевелит. Сядет на бережку и улыбается, как дурёха какая.
Однажды шла она на реку и, проходя мимо стада оленей, случайно их разговор подслушала. Олени от голода отчаялись, ослабели и решили к югу податься.
— За Кара-Шимским перевалом на южных склонах снегу всегда меньше, — говорил старый вожак. — Там летом травы хорошие были.
— Не хочется с обжитых мест уходить, — плакала молодая оленуха. — Телята могут не дойти.
— Ничего, они уже большие, а дальше оставаться нельзя, — покачал головой вожак. — Кто ж знал, что лютая зима будет?! Никогда столь снега не было. А морозы!.. Сколь живу, а не помню такой стужи.
Услышала этот разговор Метлуха и совестно ей стало. Получается, по её вине в лесу много снега. Раньше-то ей и дела не было, что звери и птицы погибают, а теперь любая беда ей в сердце болью отзывается. Раздумала она сразу на речку идти и быстрей домой за метёлкой побежала…
Решила Метлуха самую большую елань , которую не зря Оленьей называют, от снега очистить. Летом тут богатые травы стоят, опять же Метлуха вспомнила, что, когда они с Вьюгой нагрянули, тут ещё много зелёной травки оставалось.
Всю ночь Метлуха без устали трудилась и к утру весь снег с поля убрала. Полюбовалась она на свою работу, и впрямь много зелёной травы открылось. Уселась в сторонке и стала травоведов дожидаться.
Только солнышко из-за горушки выглянуло, табунок оленей в путь двинулся. Ну и по дороге решили они на свою любимую поляну зайти, с родными местами попрощаться.
Пришли олени на елань, а там, там… Смотрят и глазам своим не верят. Оленухи сразу разревелись, и даже у матёрых рогачей слёзы запокапывали. Один старый вожак крепится и только шепчет дрожащими губами:
— Как же так… Как же так…
Метлуха из-за деревьев смотрит, смотрит и платок к глазам потащила.
— Кушайте, олешки мои, кушайте… — всхлипывая, приговаривала она. — Я вас теперь голодными не оставлю.
Олени словно оцепенели. Смотрят на равнину и двинуться не смеют. Будто это какое-то заколдованное поле или мираж, призрачный обман зрения. На вожака поглядывают, а тот опомнился, тряхнул головой и уже окрепшим голосом говорит:
— Пусть самые сильные первые к траве подойдут.
Выдвинулись вперёд самые рамистые рогачи, подошли к травке и на вкус её спробовали.
— Настоящая! — в один голос заверили они. — Теперь еды всем хватит.
Вожак радостно на первогодков посмотрел и говорит:
— Ну, молодые, теперь вы бегите, лопайте…
Телята хвосты задрали и на поляну из последних сил поскакали. Ткнулись мордахами в стылую траву, щиплют её с жадностью, хрустят. Самые слабые на брюхо легли, стригут вокруг себя муравку, чавкают. Оленухи на них смотрят и ещё пуще разревелись.
За молодыми и все олени разбрелись по полю. Пасутся себе, радостно оглядываясь по сторонам, хрумкают, сил набираются.
Вдруг Вьюга явилась не запылилась. Подлетела она к сестре и давай у виска крутить.
— Ты что, сестрица, совсем сбрендила?
— Не шуми, пускай наедятся, — тихо отвечает Метлуха.
У Вьюги ажно дыхание зашлось. Ещё лише лицом побелела. Синюшные губы задрожали, заплямкали друг о дружку.
— Ты… Ты кого жалеешь?! — всхрапнула она. — Этих, что ли?
Метлуха улыбнулась по-доброму и говорит:
— Зря мы их ниже себя ставим. Это они живые, а не мы. Они и холод чувствуют, и голодают, и от болезней страдают. И умирать им совсем не хочется. А если они иногда и злятся, так это со всеми бывает… — Метлуха виновато на сестру глянула. — Им и так трудно, а мы их жизнь ещё невыносимей делаем.
Вьюга от таких слов совсем опешила.
— Да-а… — с ухмылкой протянула она. — Ты и правда не в своём уме. Сейчас зверьё, а потом тебе и людей жалко станет.
— А люди чем хуже зверей? Такая же у них по жилам кровь течёт и детей они своих тоже любят…
— Совсем ты спятила. Вот скажу маме, будешь знать.
Метлуха не испугалась и говорит:
— Я уже никого не боюсь. У меня и сердце теперь горячее.
— Да ты что! — ахнула Вьюга. — Как это?
Метлуха разговаривала с сестрой, а сама руки за спиной прятала. Про сердце разговор зашёл, улыбнулась она таинственно и ладони свои сестре показала.
Помнишь, волчица Марушка человеческим рукам позавидовала? Видать, Хозяйка Иринья это запомнила…
Вьюга от неожиданности чуть в обморок не брякнулась. Глядит и глазам своим не верит: руки Метлухи уже не ведьмы какой-то, а как у молоденькой девушки. Пальчики самые красивые и аккуратные, ноготки вместо сосулек, а кожа гладкая, без морщинок.
— Как это так? — ошарашено выдохнула Вьюга. — Ты какой метлой махала?
— Тогда я злая была, вот и разбивала руки. И кровь у меня сейчас меняется… Не синяя, а красная… Как у животинки будет…
— То-то я смотрю, ты румяная какая-то. Нашей здоровой синевы в лице нет.
— Ага, а разве плохо?
— Ну и зачем это тебе? Болеть будешь, мучиться?
— Зато я ради жизни буду жить. Мы сильней животных, поэтому должны им служить. А там… сколько проживу, столько и моё.
Видит Вьюга: никак сестру не вразумишь. «Плохо дело, — подумала она, — хошь, не хошь, а придётся маманю звать», — ну и полетела Путерге письмо писать.
Вскоре многие про чудную елань узнали. Косули, зайцы, кабаны и другие звери, которые травой любят лакомиться, пришли. Кабарожки пугливые тоже подбежали. От леса далеко не отходят, ущипнут травку и быстренько-быстренько жуют, оглядываясь по сторонам. Все наелись досыта, всем хватило. Столько травки открылось, что и за месяц не съесть.
Вьюга побоялась сразу Путергу беспокоить, думала, образумится сестра. Как бы ни так! Метлуха всё больше и больше меняться стала. У неё уже и горбик исчез. По лесу с метёлкой носится, ног под собой не чуя. Полянки дни напролёт чистит. На болоте снег разметала, и клюква открылась. Вихри большие поднимает, но так старается, чтобы животинку не задеть. И смеётся не переставаючи — ну, как глупышка какая. А иной раз смотрит, смотрит да и сморгнёт счастливую слезу. Что и говорить, сама на себя не похожая. Раньше по дворцу в чёрном платье ходила, а теперь цветастое стала надевать. А ещё она замечтала Хозяйку Иринью встретить…
Когда она о своей мечте сестре сказала, Вьюга в ужас пришла. Ну и сей же час села Путерге письмо писать.
«Мама, прилетай скорей,— писала она.— Метлуше совсем плохо. Заговариваться стала. Думаю, умом двинулась. Говорит, что у неё и кровь поменялась. Лицо и правда краснотой отдаёт. Тебе в Заполярье хорошо, а у нас звери совсем обнаглели. По лесу без боязни ходят. Сытые. Метлуша их больше не гоняет, а сама кормит. Стыню из леса гонит, а меня заставляет всё небо тучами обкладывать, чтобы, говорит, зверушкам теплей было. Представь, да? А снег трясти запрещает. И вообще говорит, чтобы я старый снег назад забрала. А куда я его дену? Теперь во всём меня обвиняет. Говорит, что это из-за меня в лесу снега много. Как будто это я его придумала. Мама, на тебя только вся надея. Ты же знаешь, я метлу в руки брать не могу, потому что у меня великий дар певицы. Я могу надсадиться и голос потерять. Прилетай, мама, скорей и привези новый рояль или тромбон».
Вот такое получилось письмо. Сунула она письмо в клюв полярной совы и говорит:
— Неси, Белуха, мамане как можно быстрей. Вопрос жизни и смерти.

Баба Зина с чемоданами
Ох и злющая, скажу тебе, Путерга эта. Ужасную северную пургу, которая неделями бушует, — это она напускает. Представь, минус сорок, да ещё с ветром. Столько в ней ненависти и злобы — и сказать страшно. Её сестра Стыня и Вьюга с Метлухой по сравнению с ней — милейшие создания. Правда, чем дальше от полюса, тем её сила убывает. Оно и понятно, Солнце для Путерги — первый враг. Спросят Путергу, бывало, отчего за полярным кругом недолго гостюет, она всякий раз брюзжит: «Солнце окаянное, будь оно не ладно, мою силу крадёт». Правда, не только в Солнце дело…
Хоть Стыня и Путерга — родные сёстры, а разница в годах у них великая: Путерга — старуха древняя, а Стыня — молодая. Со стороны посмотришь и не поверишь, что Путерга матерью Вьюге и Метлухе приходится. Бабушкой разве что, а то и прабабкой. Сама Путерга старушка на вид тщедушная, маленькая и щупленькая, но может показаться, что силища в ней огромная. Она, слышь-ка, самосильно огромные чемоданы таскает.
Такие у неё большие чемоданы, что взрослого медведя в любой клади, и он там спокохонько поместится. А старушка их лёгонько носит, словно и веса в них нет. Локти только подогнёт, чтобы чемоданы земли не касались, и семенит сухонькими ножками быстро-быстро. Такая вот шустрая и бойкая старушонка.
Чемоданы у Путерги особенные. В одном — разное барахлишко, ну, там — бельишко, продукты, запасная челюсть, зубная щётка и прочее, что для жизни надобно, а в другом… вихри у неё там сидят. Самые настоящие, потому и метлы ей никакой не надо. Только малость приоткроет, и вихри из нутра чемодана со зловещим свистом рвутся. А если полностью чемодан распахнёт, они на полную силу обрушиваются на землю. Силища у них такая огромная, что даже Вьюге и Метлухе вместе не создать.
Ну и вот, прочитала Путерга письмо Вьюги и в ужас пришла. Схватила свои чемоданы и в Кара-Шимский лес понеслась. Так неожиданно нагрянула, что даже Вьюга не знала. Хоть бы упредила телеграммой, что ли… К счастью, Илька с Марушкой догадались старушку встретить…
Только увидела Хозяйка Марушку и сразу объявила, что им какую-то там бабушку увидеть надо. И вот ждут они, ждут… Марушка Хозяйке новости рассказывает. Сначала про лося Сеньку, как он очередной фокус выкинул, а потом — долго мялась, мялась — и новую тему затронула… Напустила на себя равнодушный вид и поведала, что самый сильный волк в стае — Лепард заглядываться на неё стал.
— Так и ест меня глазами. Лапы, правда, не распускает… — жаловалась Марушка. — А мне он — как-то без разницы… Нет, вообще-то он симпатишный… но… не люблю я его…
И вдруг на полуслове разволновалась, повернулась на северную сторону, шею вытянула и смотрит с тревогой, прихватывая чутким носом разные запахи. Заметалась на месте и говорит испуганно:
— Чувствую, что-то страшноё, холодное, сюда двигается.
Внезапно подул резкий северный ветер, по небу стремительно понеслись лохматые серые тучи. Засвистели вихри, взметая снежную круговерть, и тут Илька с Марушкой смотрят: летит по небу странная такая старушенция, в руках два огромных чемодана держит... Никаких там тебе крыльев за спиной, никакого парашюта… Вся бабуся такая растрёпанная. Какие-то лохмотья на ней бесформенным мешком висят, вместо рукавов ленты лоскутьями развиваются, а на голове чепец чёрный одет. Ну, ведьма и ведьма!
Бабуся мимо летит, ничего вокруг себя не замечает, окресы не озирает, а вся такая сосредоточенная, устремлённая. Марушка струсила малость, хвост под брюхо сунула, а Илька обрадовалась и закричала что есть мочи:
— Бабушка, мы здесь, здесь! — и запрыгала на месте, руками размахивая.
Не знаю, что там с Путергой случилось, но только она глянула вниз и сразу полетела вверх тормашками к земле. Бухнулась со всего маху в сугроб, вместе со своими чемоданами, прямо с головой ушла. В снегу барахтается, никак вылезти не может.
Такой у Хозяйки Ириньи дар, что впереди неё на многие метры невидимое тепло исходит. Не то это тепло, которое лёд растопляет и всё вокруг нагревает, а это какая-то внутренняя тайная сила, от которого любое зло шарахается. Сама Илька об этом не знает. Оно и понятно, девчушка ведь никаким волшебством не владеет. Если в птицу оборачивается, так это же во сне! Потому и чудеса с ней случаются. Просто пожелает что-нибудь хорошее, и оно само собой выходит.
Вот эта сила, наверно, Путергу с неба и сдёрнула.
Илька с волчицей сразу к старушке на помощь кинулись. Илька Путергу легонько, как лося Сеньку, из снега выдернула. Отряхивает её и заботливо спрашивает:
— Не ушиблись, бабушка?
А та в себя прийти не может, мычит только: му-му да му-му…
Пригляделась Илька, а это… баба Зина, старушка-соседка с третьего этажа, ну, та самая, которая над Илькой перед соседками потешалась.
Ты не поверишь, но Матвеевна и Путерга и впрямь одно лицо. Бывает такое. Хочет иной раз Путерга отвлечься от основной деятельности, ну и живёт среди людей. Для этого в особую телесную укупорку оборачивается, которую от обычной человечьей не отличишь.
Не всегда же ей, в самом деле, вихри гонять дни напролёт? Да и сестра Стыня не даёт. С Путергой сильно не церемонится. Приходит всякий раз без приглашения и прогоняет сестру:
— Всё проваливай, моя очередь землю студить! — грубая она, хотя и красавица.
Уступает Путерга, а куда деваться? Такой уж закон. Одна погода другую сменяет, одна сестра другую грызёт.
Ну и приладилась Путерга среди людей время коротать. Да и по нраву ей в коллективе побыть, языком… то есть жалом потрясти. Опять же забавно... Любит она рассорку среди людей посеять, худую молву о добром человеке пустить. А летом Матвеевну никто не видит. Она всем говорит, что в деревню уезжает. Дескать, там у неё огородик, курочки…
— Баба Зина, это вы? — удивилась Илька.
Путерга ошарашено на Ильку смотрит — тоже, вишь, узнала. Сразу её скривило, скосило… Но она тотчас же опомнилась, благость на лицо напустила и спрашивает ласковым голоском:
— А ты, дитятко, что в лесу делаешь?
— Нас Вьюга и Метлуша за вами прислали, — соврала Илька. — Сами они не смогли встретить… Заняты очень… Вьюга очень боится, как бы с вами плохое не случилось…
Ещё лише Путерга удивилась и растерянно проворчала:
— А что со мной случится?.. Ты откель моих дочерей знаешь?
— Разве Вьюга и Метлуша ваши дочери? — Илька такие глаза сделала, словно её небывалой новостью огорошили.
— А то как же, мои кровиночки, близнятки мои…
— Что-то они совсем на вас не похожи… Да и друг на дружку тоже… — Илька раздумчиво на старушку посмотрела и уверено сказала: — Думаю, подменили вам девочек в роддоме, подменили…
Путерга, видать, так испугалась, что и перечить не смеет.
— Разве можно над старшими смеяться? — тихо спросила она. — Вот я скажу твоим родителям… — на волчицу опасливо посмотрела и спрашивает: — Не кусается?
— Марушка добрая, она только плохих кусает… — ответила Илька и к волчице повернулась. — А это, Маруха, Зинаида Матвеевна. Если в лесу страшная пурга случается, значит, это баба Зина летает.
Марушка до этого тихо в сторонке сидела, с интересом на бабусю поглядывая, а про пургу услышала — сразу вспыхнула, вскочила с места. Так и затрепыхалась:
— Как! Так это она над нами издевается!?
— Что ты! Что ты! — замахала руками Путерга. — Не я это, я Зинаида Матвеевна, обычный человек. Я хорошая.
— Обычные люди с чемоданами по небу не летают… — смеясь, сказала Илька.
Марушку ажно затрясло всю, зарычала она и на Ледовитку двинулась.
И такой Путергу страх объял, что бросила она свои чемоданы и на первое попавшее дерево запрыгнула. В какие-то секунды на самой макушке очутилась.
Илька укорчиво на Марушку посмотрела и строго спросила:
— Ты зачем бабушку на дерево загнала? Она и так старенькая, и ты ещё пугаешь.
— Упустила… — расстроилась Марушка. — Надо было её сразу загрызть.
—Ты как себя ведёшь?! Прекрати сейчас же! — нахмурилась Илька. Сама голову подняла и кричит: — Баба Зина, слезайте скорей вниз. Не бойтесь, волчица вас не тронет.
— Ну, конечно, не трону… — усмехнулась волчица.
С Путерги вдруг всякая благость слетела. Расхохоталась она зловеще и кричит:
— Ничего-о, ничего-о! Я сейчас сил наберусь и такое вам устрою!
— Спятила, наверно, бабушка. Вот видишь, что ты наделала!
Села Илька на чемодан и… задумалась. А волчица вокруг сосны бегает, злится.
— Всё равно достану! — рычала она. — За каждую погубленную жизнь отплачу!
— Ой, заступница нашлась! — хохотала Путерга. — Сама, небось, сколь мяса переглотала!
— Что?! — У Марушки слёзы из глаз брызнули. — Это неправда! Я сейчас другая!
— Ну да, сеном брюхо набиваешь…
Путерга, видать, за больное задела: Марушка как закричит срывающимся голосом:
— Мы, волки, только у больных и старых мясо берём. Мы за порядком следим, мы — санитары леса. А вы, Ледовитки, всех подряд губите! Даже безвинных волков не щадите!
— Ишь, безвинная! Санитарка выискалась! Да ты по уши в крови!
— Я сейчас мясо не ем! — срывающимся голосом закричала Марушка. И вдруг с яростью давай сосну у корня грызть.
А Путерга хохочет, давится злобным смехом:
— Что, проголодалась, санитарочка? Зубы не сломай. На-кось, у меня тут повкусней… — сломила попышней сосновую лапу и вниз бросила.
Прямо на Марушку попала, а та даже голову не подняла, ещё лише давай клыками древесину крошить. Рвёт зубами твёрдый ствол, как бобёр какой, и опилки во все стороны летят.
— Эй, ты что делаешь?! — испугалась Путерга. — Вот бешенная! Прекрати сейчас же! — и вовсе истошно завопила: — Караул! Помогите!
Илька до этого тихо сидела, с удивлением за перебранкой наблюдая, а тут ей смешно стало. Подбежала к волчице и кричит:
— Маруха, успокойся, зубы сломаешь.
А та и ухом не повела, грызёт себе и грызёт. Никак не отзывается, словно у неё разум из головы выдернули. Илька схватила волчицу за хвост, тянет от дерева со всей мочи, а та задними лапами упёрлась, а передними — и вовсе ствол обняла.
Еле-еле оттащила волчицу от дерева.
— Эх, Маруха, дерево-то чем виновато? Не хочет бабушка слезать — не надо. Пускай сидит.
— Дерево всё равно теперь погибло, — обиженно ответила Марушка. — Оно наскрозь промёрзло.
— Ладно, пойдём, ничего не поделаешь… — вздохнула Илька, голову подняла и Путерге закричала: — Баба Зина, можно мы ваши чемоданы себе заберём?
А Путерга знай голосит:
— Караул! Помогите! Грабят!
— Не в себе бабушка, ей лечиться надо… — покачала головой Илька и взяла один из чемоданов. — Чемодан с вещами пускай бабушке остаётся, а вот этот мы себе заберём… Пойдём, Маруха…
Хотела Илька попрощаться, голову подняла, смотрит, а на сосне уже не старушка сидит, а самая настоящая… рысь. Уши прижала, по сторонам озирается и хриплым мявом дико орёт.
— Так я и знала! — всплеснула лапами Марушка. — Вот так бабушка! Давно подозревала: рыси — оборотни самые настоящие.
— Эх, теперь с бабушкой не поговоришь, рыси только мяукать умеют.
— Нечего с рысями разговаривать! — фыркнула Марушка. — Хищники они, ничего святого за душой. Исчадия зла.

Раздвоение личности
На следующий день в стае Марушки власть сменилась. Вожак Хват Серпоклык, отец Марушки, молодому волку Лепарду своё место уступил. Старый стал — куда ему верховодить? С поста, правда, с одним условием ушёл. Захотел он, слышь-ка, чтобы Марушке в стае особое место отвели. Лепард согласился, а потом и вовсе невестой её назвал. Слово вожака закон. Раз он свой выбор сделал, никто перечить не посмел. Сразу всё переменилось: Марушка главная волчица стала, и ей выпало волчат для стаи принести.
Скажу тебе, Марушка за Лепарда без особой любви взамуж вышла. Вроде как лестно, что первый волк её выбрал, по которому другие волчицы сохнут, а на сердце отчего-то горечь поселилась. А куда ей было деться, если отец так решил и вожак согласился? Такое уж положение у волчиц в стае: если вожак выбрал, любая с радостью предложение лапы и сердца принимает. А не пойдёшь взамуж за вожака, и матерью тебе не быть — можно и до конца жизни в няньках ходить. Это закон стаи. Да что там — откажешься, и жизни запросто лишишься.
Может, и к счастью, что любви не было, а то бы лесовин Аноха узнал и сразу бы разлучил. Очень он не терпит, когда звери и птицы себе пару по любви ищут. Как про любовь услышит, так весь злобянкой изойдёт. Если между кем-то любвишка загорелась — дело гиблое. Ладно, если другие лесовины просто разлучают, а то ведь Аноха для верности всегда губит.
Вот недавно с оленями беда приключилась. Полюбили олень с оленухой друг друга, ходят рядышком, не расстаются. Аноха, конечно, узнал, и нашло на него возбешение.
— Болваны! Совсем обнаглели! Любви мне ещё в лесу не хватало!
Как обычно, волков на расправу нарядил — природных, конечно, его-то певуны ни на что не способны. Да ещё наказал, чтобы только оленуху отбили.
— Олень пускай живой бегает, — с ухмылкой говорил Аноха. — Посмотрю я, как он без своей любимой мучиться будет.
Потом ещё вдогонку крикнул:
— И смотрите, болваны, на его глазах невесту на куски рвите. Чтобы на всю жизнь запомнил, как меня ослушаться.
Такой уж он порядок в своём лесу завел. Дескать, ему решать, кому с кем свадьбу играть.
Для невест такой у него закон:
— Кого подведу, тот для вас и жених.
Ну, это для тех, кто о любви мечтает. А где любви нет, там Аноха не вмешивается, хоть и не по его указке сошлись. Мало ли, какая пара без любви сложится. Зацепки разные случаются. Иной раз и родители просто решат, и вот уже свадебка гремит.
Любит Зелёнка повторять:
— Эти глупые животные не способны постичь мудрость жизни. По своей дикости недолго и в любовь вляпаться! Я сильней их всех, поэтому они должны мне служить. Любовь — это моя милость для них. Хочу — одарю, а не захочу, — значит, на то моя воля.
Потому и нет любви в Кара-Шимском лесу. А если и случается, несчастливая она.
Не выносит тоже, когда мать с дитём долго ходит. Терпит до поры до времени — а куда деваться, сам же молоком вскармливать не будет. Да и каждого несмышлёныша надо лесной жизни обучить. Чтобы он сам себе и пропитание добыл, и знал, кого остерегаться надо. Попробуй повозись со всеми разом.
Кара-Шимский лес в страшном запустении пребывает. Жизнь чахнет и вырождается. Аноха же ничего не подозревает, всё на наследственность грешит. Сколько уж раз другие лесовины ему твердили, чтобы против таинств природы не шёл! Объясняли, вдалбливали, что если любовь случается, то у той пары и дети интересней рождаются. Однако Анохе всё нипочём.
Однажды с ним интересный случай вышел. Сама жизнь ему урок преподнесла, показала яснее ясного, а он всё равно не понял.
Поселилась как-то в его лесу волчья пара, Кощей и Луша.
Кощей — хилый, тщедушный волчишка, и Луша с изъяном. С разных они лесов, из враждующих племён. Лушу из стаи прогнали, на верную гибель обрекли. Вожак так и сказал: «Нам уродов не надо. Позор на мою голову и для стаи обуза». А Кощей из своей стаи сам ушёл: тоже соплеменники над ним издевались.
Как они встретились, не про то рассказ, а вот не разошлись их дорожки, полюбили они друг друга. Потом семью создали. И такие красавцы у них дети родились! Всем волчатам волчата! На загляденье. Потом в ладных волков выросли, самая грозная стая в Кара-Шимских лесах шуровала. Да что там! И из других лесов волки их боялись.
Аноха, ради интереса, решил у Луши и Кощея кровь посмотреть. Выяснить, понимаешь, какой у них генетишный материал. У людей это, конечно, невозможно, хоть и сильна у них наука. Вроде бы и геном человека разгадали, а всё же не скажут, какие дети родиться могут. В общих чертах наплетут, а точности нет. Слишком много вариантов видят. Так-то и так-то, а там уж как природа, мол, распорядится или как повезёт.
У Анохи, как и у других лесовинов, способность необычная есть. Может он так чудесно зрение настроить, что любую мелкую детальку разглядит, даже молекулу. Точно у него телескопы-микроскопы вместо глаз. На Луну смотрит, как на ту гору. Каждый камешек ему видать и всякую влуминку . Астрономы, которые среди людей водятся, с телескопами управляются, а Анохе на глаза ничего привешивать не надо. Да и под носом мелочь любую всегда разглядит, не забота. Всякую клетку в организме ощупает глазком, разберёт, где какая молекула промашку дала. Словом, всякий изъян ему видно.
Птиц и зверей словно рентгенами просвечивает. Проткнёт взглядом насквозь волка, и тотчас же ему видать, что серый в брюхо положил. И голодных, конечно, отмечает.
Эх, с такими-то возможностями помогай и лечи лесной народец, а Аноха об этом даже и не думает. У него, вишь, своё назначение. По человеческим понятиям, Аноха самый настоящий учёный-генетик. Вдовесок с тысячелетним стажем. Поэтому каждый волчий ген, так сказать, в лицо знает. Посмотрит он особым зрением на генетишный материал отца и матери, и ясно ему, каких детей от них ждать. Слушай дальше, может Аноха даже возможное будущее посмотреть. Как в кино. В какой-то момент перед ним экран является, а на нём волки во всей своей красе. В младенческом возрасте, потом прибылые — переярки — матёрые — старики.
Не думай, что волшебство какое, — всё по науке. Это только в сказках плетут, что лешие без волшебства — никуда. Всякое действо колдовской силой оборачивают. Вот и нет, любое чудо своё объяснение имеет. Да и не бывает чудес во Вселенной. Как ни крути, а так Вселенная устроена, что познавай её, и конца-края этому не видно.
Как видение перед Анохой является, я тебе сказать не могу. Тайна это. И так человеческий прогресс семимильными шагами скачет. Глядишь, скоро сами до всего допрыгают.
Ну да ладно, про Лушу и Кощея не досказал. Посмотрел Аноха их генетишный материал, и сразу у него в голове — максимальный вес, рост, другие параметры, которые особенно Аноху интересуют: размер клыков, когтей, давление челюстей и всё такое. Ну и возможные наследственные болезни определил, а как же. Посмотрел Аноха данные и глазам не поверил. По всем законам должны были у них уродцы родиться. В лучшем случае, без наследственных пороков, и то если повезёт и шанс на миллион выпадет. Всё равно и росточком малые, квелые и слабоголовые к тому же.
Потом и на экране волков увидел, вживую, так сказать. Поглядел на них лесовин, так и есть: до того волки тощие и слабые, что и смотреть на них жалко.
— И это ещё самый лучший вариант указан, — сказал он Пилюле. — На самом деле волки у них совсем другие родились, самые какие ни есть здоровые. Вот так загадка…
— Может, у них кровь как-то сменилась, и следующий помёт у них плохой будет? — предположила Оса.
— Скажешь тоже! Ну, не до такой же степени! Меняется, конечно, но чтобы так!
— А вдруг это от любви случается?
— Не смеши меня! — отмахнулся Аноха. — Какая там ещё любовь!
Потом успокоился и говорит:
— Ладно, посмотрим, какой у них следующий приплод будет.
А следующие волчата ещё лучше родились. Все как на подбор красавцы.
Есть от чего затылок чесать, тайна так тайна.
Думаешь, эта история Аноху чему-то научила? Нет! Только одно и знает, что твердит:
— Есть тут какая-то научная разгадка, есть…
Однажды его осенило:
— Может быть, какие-то тайные гены есть, которые мы не видим?
Или:
— Может, гены прыгают с места на место, а мы и не знаем, — Аноха задумался и ещё выдал озарение: — Или кто-то их переставляет?.. Плохие гены убирает, а хорошие привносит. Тут кроме родителей ещё кто-то третий, и это очень большая сила.
Что и говорить, много всяких теорий изобрёл. Вон прочти его дневники. Там чего только не написано!
В любовь так и не верит. Верил бы — тотчас же расстроил бы свадьбу Марушки и Лепарда. А тут мешаться не стал, но кровь их посмотрел. Глянул он, какие волчата будут, и вроде как доволен остался. Жене так сказал:
— Наследие — так себе, средненькое. Особых волков не жду, но и уродцев не будет.
…Только свадьба отгремела, и Марушка в беду попала. Угораздило её задней лапой в человеческий капкан залезть. А это для всякого зверя беда страшная. Марушка рвалась, билась, что есть мочи, но капкан крепко лапу сдавил. Отчаялась волчица и решила себе лапу отгрызть.
Грызёт она лапу, от боли в глазах темно, слёзы крупными горошинами по шёрстке скатываются, и уже себе жилу перехватила. И только после этого Хозяйка появилась… Подлетела Илька иволгой, ударилась о землю и в девчушку обернулась. Подбежала она, вся такая взволнованная и испуганная, и кричит:
— Сейчас-сейчас, Маруха! Бедненькая моя, как же это случилось?
А Марушка даже Ильке не рада. Ждала она её, ждала… Только на неё и надеялась, но поздно Хозяйка появилась, поздно…
— Пропала я. Как же я без лапы жить буду? — всхлипывала волчица. — Нас, волков, ноги кормят, а теперь…
Илька спокойно отвечает, словно ничего страшного не произошло:
— Да, не потопаешь — не полопаешь. Ты, наверно, голодная? С какой такой радости в капкан залезла?
— Ага, голодная, — простонала волчица. — Позавчера маленько перекусила, при помощи курицы наелась, а тут гляжу: хороший такой кусок лежит…
— Ты же говорила, что мяса не ешь? — удивилась Илька.
— Я в лесу никого не трогаю, — оправдывалась Марушка. — А у людей курицам так и так погибать. А потом… мне теперь хорошо питаться надо… — и вовсе разрыдалась.
— Вот оно что… Значит, я вовремя пришла…— задумалась Хозяйка, загадочно улыбнулась и говорит: — Ничего, Маруха, всё будет хорошо…
Илька лапку покалеченную ладошкой погладила, и тотчас же чудо случилось. В тот же миг кровь остановилась, рана затянулась, словно её и не было.
— Ну-ка, пройдись, — важно сказала Илька.
Волчица с опаской ступила на больную ногу, прошлась маленько туда-сюда.
— Всё равно болит, — пожаловалась она. — Ступить больно…
— Да-а, плохо дело. Как же ты с такой лапой танцевать будешь?
— Какой там танцевать?! Погибну я, да и Лепард меня бросит.
— Самой мне тебя не вылечить, — вздохнула Илька. — В больницу тебе надо. Где у вас тут деревня? Дорогу знаешь?
— Я к людям ни за что не пойду! — испугалась Марушка. — Ни-ни! Ты видала, что они со мной сделали?
— Ну, Маруха, миленькая, как же я тебе вылечу? Я в болячках ничего не понимаю, а врачи, они добрые, они помогут.
— Что я, совсем одичала?! В эту деревню только сунься, вмиг без шкуры останешься. Нет-нет, и не проси.
— Трусиха ты. Я же рядом буду, в обиду не дам.
А Марушка упёрлась, и ни в какую. Лучше, говорит, с голода погибнуть, чем ненавистным людям попасться.
— Слушай! — вдруг осенило Ильку. — Давай я сама твою лапку врачам покажу. Они там рентгены сделают, вылечат.
— Как это так? — не поняла Марушка. — Без меня мою лапку покажешь?
Илька хитро прищурилась.
— Ладно, открою тайну. Я ведь, Марушка, только во сне к вам прихожу. Вот и ты сейчас уснёшь, и пока спать будешь, я тебя врачу покажу. Это нисколечко не страшно. Здоровая проснёшься и танцуй себе.
Марушка подумала, подумала и согласилась. Положила свою голову Ильке на колени. Девчушка ей колыбельную спела, волчица и уснула.
Только не так случилось, как Марушка думала. Мечтала, слышь-ка, что здоровёхонькая проснётся, а оно…
Очнулась Марушка и почувствовала, что с ней перемена дивная случилась. Оглянулась назад и тотчас же в обморок брякнулась. Прямо бездыханная лежит и не дрыгнется. Такие дела. Да и как тут рассудка ни лишиться, если, слышь-ка… задних лап и хвоста совсем нет, да и, считай, всё туловищё подевалось невесть куда. Лопатки только торчат, а дальше — ничегошеньки.
Илька рассмеялась, но тут же серьёзный вид на себя напустила, словно она очень за Марушку испугалась, и, причитая и обливаясь слезами, стала тормошить волчицу.
Марушка глаза открыла, а Илька облегчённо вздохнула и говорит:
— Ой, Маруха, родненькая моя!.. Как же ты меня напугала!
Волчица страхе заозиралась и, вспомнив, какая с ней беда приключилась, что есть силы изогнула шею и заглянула на то место, где у неё тело оборвалось. А там такая же волчья шерсть, что и на боках. Ровное место. Ну, Марушка опять сознания лишилась.
В этом разе долго Илька её к жизни возвращала. Дала волчице попить, сама приговаривает:
— Слабая ты, Маруха. Тоже мне, нашла, отчего расстраиваться. Ну, потеряла кусочек тела. Живая, и ладно…
— Ничего себе кусочек! — заплакала Марушка. — Обещала, только лапу, а сама всё туловище отхватила. Большей части нету! Как же теперь жить? Разве можно без органов обходиться?
— Наивная ты. Самое главное тут находится, — Илька постучала волчицу пальцем по лбу. — А остальное и поменять можно.
— Где же моё тело?
— Я его пока в мешочек положила, — и Илька показала на зелёный мешок, стоявший возле сосны. — Не бойся, Маруха, я как лучше придумала. Лапку тебе быстро вылечат, а вдруг у тебя ещё болячки есть? Надо заодно здоровье во всём теле проверить. Заодно и все прививки сделаем. От чумки, от бешенства…
Марушка глаза выпучила, замерла в изумлении.
— Спасибо… — усмехнулась она. — Лучше не придумаешь…
— Ты не бойся, я потом назад приставлю.
Марушка маленько успокоилась и спрашивает:
— Как же я на двух лапах бегать буду?
— Так же как и я. Люди ведь ходят, и ничего, и ты научишься, — Илька с хитрецой глянула и добавила: — Может, ты уже и умеешь… Ну-ка, пройдись!
И впрямь ловко у Марушки получилось на двух лапах выхаживать. С непривычки поначалу осторожно ступала, потом нерешительно пробежалась взад-вперёд да и вовсе поскакала как очумелая.
— Ничего, жить можно, — запыхавшись, кричала она. — И лёгкость в теле — необыкновенная! И зачем я таскала это неповоротливое тело? Оказывается, и без него жить можно. И есть не надо, правда? Брюха-то нет…
— Не беспокойся, ешь, сколько хочешь, — засмеялась Илька. — Не сидеть же голодной…
Марушка вдруг спохватилась и ахнула:
— А хвост?.. Хвост?.. Как же я без хвоста? Вот горе-то какое! — и опять заплакала. — А если меня без хвоста кто увидит? Позору не оберешься! Что я олень или заяц, чтобы без хвоста ходить? Так у них хоть какой-то репеёк, да есть, а у меня вообще пусто, ровное место. У-у-у! У-у-у!
— Дался тебе этот хвост! Пойдём, Маруха, нам торопиться надо.
— Никуда я не пойду, — насупилась волчица. — Уж лучше в болоте сгинуть, чем меня без хвоста увидят.
Илька подумала и говорит:
— Ладно, не реви. Хвост я тебе верну, но больше ничего не проси.
Илька подошла к мешку, развязала тесёмки, руку туда запустила, стараясь, чтобы Марушка не подглядывала. Волчица и впрямь снуёт вокруг, кружится, так и норовит мордаху в мешок просунуть.
— Будешь мешать, — шутейно пригрозила Илька, — я нос тебе прищемлю. Останешься ещё и без носа…
Марушка, поскуливая, отошла в сторону, а Хозяйка сунула руку в мешок, потом другую. Обшаривает нутро, а может, и тайное действо свершает. Марушка разволновалась ещё сильней, стонет и просит с мольбой:
— Только, пожалуйста, верхушку не оторви! У меня там рыжий волос, пятнышко в виде сердечка. Таких хвостов ни у кого нет. Все мне завидуют. Лепард за него меня, можно сказать, и полюбил. Без хвоста кому я такая нужна? Любой бросит, а уж Лепард!.. С его-то характером!.. Трусливый он, волк тряпошный… Только не оторви, только не оторви!
— Вот она, твоя рыжая верхушка, и хвост целёхонький, — Илька выхватила наконец-то хвост и показала Марушке. — Смотри на него, любуйся. Аккуратно открутила, оттяпала под самый корешок, не повредила. Сейчас мы его аккуратненько пристроим, и никто над тобой смеяться не будет.
Марушка сразу успокоилась и уже ласково на Хозяйку глянула.
— Так…— важно примерялась Илька. — Главное, в нужное место привинтить. Тут хирургически надо… Ну, вот… и пристроила. Ровненько и хорошо…
Всего лишь на секунду хвост к волчице приставила, и он сразу же прирос, точно на своём месте оказался.
— Крепко сел, — Илька подёргала хвост из стороны в сторону, с силой потащила на себя. — Лучше и не придумаешь.
Марушка прошлась туда-сюда, на месте крутнулась. Порадовалась, подёргивая хвостом. Вдруг опять сникла.
— А если я навеки такая останусь? — с тревогой спросила она.
— Опять ты за своё! Мне не веришь? Смотри, как я тебе хвост ловко приделала, не отваливается. И тело также просто приставлю. Ну-ка, вильни ещё!
Марушка сама не нарадуется хвосту, выписывает им кренделя, машет что есть мочи — видать, на прочность проверяет.
Илька погордилась маленько, и пошли они по лесу рядышком. Девчушка волчицу успокаивает:
—Это что! Пустяки! У нас в цирке и не такое бывает. Сама видела, как дяденька фокусник тётеньку на две половины распилил. Ноги — в одной стороне, а голова — в другой. Дяденька, из зрителей, крикнул, чтобы ноги пошевелились, и ноги сами — туда-сюда, туда-сюда. И голова живая тоже. Потом дяденька фокусник всё назад соединил. И я потом всё верну.
А теперь я тебе расскажу, какой фокус сама Хозяйка выкинула. Это Марушка думает, что половины тела лишилась. А на самом деле у волчицы всё тело, и не две лапы, а, как полагается, — четыре. Только задняя половина невидимая для обычного глаза. Да и не чувствует её Марушка, потому что она из скрытой материи сделана.
Видишь ли, обычные атомы и молекулы соединяются и распадаются с поглощением или выделением энергии, оттого на иные реакции много времени надо. Из них невозможно живую плоть в короткое время создать. А атомы скрытой материи совершенно безучастны. Собирай их, как конструктор, лепи из них, что хошь, и причём с молниеносной быстротой.
Вот и Илька в какие-то секунды скопировала заднюю часть Марушки из скрытой материи — технология известная, и Хозяйка ею владеет, конечно. Потом Илька ровнёхонько разделила Марушку на две части и невидимую копию приставила. Так всё быстро сделала, что ни капли крови не потерялось. Тут, правда, одна хитрость есть: пришлось Хозяйке время остановить. Не подумай только, что во всей Вселенной время встало. Для одной только волчицы время остановилось. Срослись половины за доли секунды. В организме Марушки никакие связи телесных органов не были нарушены. Сердце также по всему организму кровь качает. Просто на той границе, где видимое тело на невидимое разделяется, и кровь невидимая становится. Ну, и наоборот. Такие вот чудеса.
Любому человеку можно эдак здоровье поменять. Сломался, например, какой-нибудь телесный орган, скопировал всё тело или только этот орган из скрытой материи, поменял на время, и носи себе на здоровье, пока больной орган в ремонте. Но люди пока до этого не дошли. Да и не будет же человек, в самом деле, с невидимой частью тела ходить… Хотя…

Великий целитель
Как только Путерга в Кара-Шимский лес заявилась, сразу в гости к ней Прижмур Отрутник пожаловал. Очень он, скажу тебе, Путергу и всех Ледовиток уважает. Неспроста, конечно. Они, Ледовитки эти, очень ему помогают. Подсобляют, так сказать, в его земном предназначении.
А назначение его особенное, важное… Он новые болезни придумывает. Новейшие болезнетворные вирусы, бактерии и паразитов в своей лаборатории выращивает.
За каждую новую заразу, которая до смерти замучить может, Прижмур от Голода (Главного Лесного Доглядателя) щедрую награду получает. Вот и старается денно и нощно, возится с бациллами не покладая рук.
Как только Путерга в какие-нибудь земли наведывается, сразу там и Прижмур появляется. Пронесётся Ледовитка со своими страшными вихрями, и много животных погибает. Или недельную пургу напустит, и звери и птицы так слабеют, что их любая хворь добить может. Тут-то и подбегает Прижмур. Здоровых и сытых ему не так-то просто погубить, хоть с какой заразой подступайся. А у измученных и голодных какая жизненная сила? То-то и оно, вот он ослабевших и выглядывает. Заразит несчастных своей новой «разработкой» и результата ждёт.
Благодаря Путерге богатый урожай собирает. Потом ещё уговаривает её, чтобы она и замёрзших на него записала. Ему, вишь, чем больше, тем лучше.
— Уступи мне их, благодетельница, — всякий раз просит он. — Мне поштучно платят, а тебе так и так никакой выгоды.
Путерге и впрямь всё равно, но с Прижмура плату себе берёт. Повелось у них, что Отрутник для всех Ледовиток путёвки на другие населённые планетки достаёт. Ледовиткам летом особенно делать нечего, вот они и путешествуют по всей Вселенной, развлекаются, так сказать.
Почему-то думают, что Ледовитки летом на Антарктиде или на Северном полюсе отдыхают. Есть у них там, конечно, дворцы, только вовсе им не обязательно там всё время зимы дожидаться. На том же Уране или Нептуне тоже хорошо, прохладненько. Да мало ли во Вселенной планет для жизни!
Ну и вот, договорится Прижмур с Ледовитками, а потом наверх лепортует: дескать, все как есть от его эпидемии погибли. Ну и награду ждёт.
На вид Прижмур молодой совсем. На лицо, можно сказать, совершенный красавец. Холённый и лощённый. По человеческим меркам, ему лет тридцать, не больше. Ну, очёчки на глазах для солидности носит, костюм на шёлковой подкладке. Весь он такой чистенький, опрятный, сразу видно, что стерильность уважает. А вот голос керкающий и скрипучий. Такой необычный, что просто нельзя разобрать, какой он — мужской или женский. Да и телом Прижмур хиленький и росточку невысокого, глаза всегда прячет. Так и подумаешь поначалу, что безвредный он, тихий и невинный, а приглядишься — что-то есть подленькое, мстительное во всём его обличии.
Многие болезни, что на Земле злыдарят, Прижмур Отрутник придумал. Вдовесок, он не только с вирусами, бактериями и микробами возится, но и любую молекулу знает, которая живому организму вред принести может.
Одно время замыслил, чтобы все змеи ему излишки яда сдавали. Как он в других землях яд собирал, не знаю, а вот послушай, как в Кара-Шимском лесу дело было.
Объявил он Анохе Зелёнке свою волю и наказал ему, чтобы в такие-то сроки тонну змеиного яда поставил. Анохе куда деваться? В табеле о рангах Прижмур выше любого лесовина стоит, ему и препятствовать не смеют. Прижмур губит животных, сколько его радости угодно, а лесовины только и знают, что потери считают.
Принялся Аноха яд собирать, и среди змей, конечно же, волнение началось. Возмутились не на шутку, кричат: что за произвол! хорошенькое дело! Это с какой такой радости, откуда лишнего яда взять? Да и где тонну собрать? Вовсе несуразная цифра.
Оно и верно, какие у змей запасы? Самим иной раз не хватает. Попробуй проживи, если у тебя вся надея на ядовитый зуб. Кусать, поди, всякому охота, хоть и ядовитым зубом. Ну и проигнорировали указание лесовина.
Аноха сначала грозить пробовал:
— Лучше по-хорошему яд отдайте, я же вас и из-под земли, и из-под снега достану! Ах вы гадюки подколодные! — кричит, ругается, а наказывать всё же не решается. Боится, что в верховьях прознают, а там и должности лишиться не долго.
Подумал, подумал и на хитрость пошел.
По лесу слух пустил, что с других краёв эпидемия страшная надвигается. Дескать, там фароба неизвестная уже всю животинку выкосила от мала до велика и теперь сюда правит. Потом и вовсе собрал всех зверей и птиц на огромном лугу и стращать давай.
— Бедный мой лесной народ, страшную новость я принёс… — с дрожью в голосе говорил он. — Страшная эпидемия на нас движется. В Суленгинских лесах всю животину погубила, и в других лесах падёж страшный, — тут он слезу пустил и потащил платок к глазам. — Инхвекция страшной силы. Вирус доселе неизвестный, но — вы не волнуйтесь, я вас на пагубу не дам. Только я секретное лекарство знаю. Одно лишь спасение от инхвекции этой — в змеином яде.
Все звери, конечно, на змей напустились. Укоряют их, ругают почём зря. Дескать, только о себе думаете, а что скоро в лесу никакой жизни не станет — это как?
У змей сразу залишек появился, помногу сдавать стали. С радостью ядом делятся и приговаривают:
— Ради общего дела мы всегда согласные. Сразу бы так и сказали, зачем было нервничать? — ну и обещали сколько-то яду ежемесячно сдавать.
Многонько Аноха яду Прижмуру снёс. Так бы и по сию пору собирал, да узнали об этой самодеятельности в верховьях. Прижмура поругали малость, а Аноха чуть было должности не лишился.
Правда, для Анохи это дело бесследно не прошло. Он, пока со змеями возился, замечтал, чтобы у волков тоже, как и у гадюк, ядовитые зубы были.
— Надобно волков до зубов вооружить, — говорил он жене. — Пускай и они ядовитым зубом кусают. А то, бедные, сильно рискуют. Вон сохатый в десять раз больше весит. А если волчишка травму получит?
Ничего у него, конечно, не получилось. Перемёрло много волков, а так и не научились волчьи организмы яд вырабатывать.
Ну а Прижмур, скажу тебе, тоже ничего путного со змеиным ядом не придумал.
…С лесовинами и другими тусторонними Прижмур высокомерный и чванливый, а перед Путергой собачонкой вьётся. Только он вошёл в гостиную, увидел, что Путерга не в духе, и запел тоненьким голоском:
— Вижу, хозяюшка, не в настроении вы, лица на вас нет. Неужели у такой всесильной госпожи горести бывают?
— А то нет! — простонала Путерга. — Дочерь против родной матери пошла! Это как? Видать, спятила девка. А тут ишо чемодан у меня украли. Ума не приложу, что теперь делать.
— Как так? — удивился Прижмур. — Кто ж посмел?
— Да соседка моя, в одном доме живём. Соплячке десять лет отроду, а она уже чужоё ворует. Ограбила средь бела дня.
От Прижмура у Путерги секретов нет, давно он знает, что Ледовитка среди людей живёт. Ну и решил он пошутить.
— Какое неслыханное злодейство! — с негодованием выпалил он. — Надо её в тюрьму посадить, вместе с родителями…
— Да ты что, целитель (так Путерга Отрутника в шутку называет), в городе мне свою силу показывать нельзя. Среди человеков нам тихо наказали жить, сам знашь. Да и что я её родителям скажу? Ваша дочка у меня чемоданы с вихрями украла? Да меня сразуть в психушку запрячут. Не сумлевайся. Да и… — бабуся замолчала, задумчиво на Прижмура глянула и выдала: — Боюсь я её. Что-то страшное от неё исходит… Будто погибель наша.
— Неужели маленькая девочка какой-то силой владеет? — спросил Прижмур. Поднял с пола свой чемоданчик (там у него разные болезни сидят), переставил к себе на колени, прижал крепче.
— А как же, владает. В городе всех людей запугала, страхолюдина, и здесь, на Кара-Шиме, хозяйничает. Дом на реке поставила, со всем обзаведеньем. Туда и мой чемодан снесла.
— Что же вы, благодетельница, его не заберёте?
— Не могу в дом проникнуть. В ём ни дверей, ни пролаза нет. Сила его наша не берёт. Заколдованный он, что ли, заклятье больно сильное.
Прижмур заулыбался елейно и говорит с хитрецой:
— Это вы хватили, хозяюшка. Перед такой всесильной госпожой любое заклятье не устоит!
Путерге по сердцу лесть пришлась. Заулыбалась она и говорит:
— Твоя правда, но, видно, теперича стара стала. Сама в толк не возьму. Там всё место сейчас проклятое. В наший мороз вода не замерзает — это как? Лебеди возле домика плавают, для красоты она, наверно, их разводит. Не берёт этих лебедёй моя сила, будь они не ладны. Огромную полынью разворотили, плавают, окаянные. Искупалась ишо из-за них… Летала я, летала — и со всего маху на дом грянулась. Сдаля его не видать, а когда разглядела, поздно было. Вот глянь-ка… — Путерга наклонила голову, поглаживая на макушке огромную шишку. — Сам вот пощупай, чудом голову не разнесло.
Прижмур потрогал островерхую вспухлину и вздохнул:
— Не бережёте вы себя, хозяюшка.
— Ага, служение наше опасное, — с готовностью согласилась Путерга. — Ишо из-за них, окаянных, в воду плюхнулась. А там чистый кипяток. Чуть не сварилась. Хорошо, меня льдом обволокло, тем и спаслась. Стынька тоже, знашь, из-за лебедей купалась. Потом болела с неделю. И я чуть было не слегла.
Прижмур ещё сильней вцепился в чемоданчик и спрашивает:
— Неужели никакой управы на девчонку нет?
— Кабы я знала! Ты бы, что ль, попробовал?
Как это часто бывает, злопыхатели по своей природе трусоваты, а уж Прижмур и вовсе всего боится.
— А если её охраняет кто-то? Как бы узнать… А то ведь… Как бы не наскочить… Смешно выйдет…
Усмехнулась Путерга и говорит:
— Ладно, я завтрема пир устрою, в честь моего прибытия. Приглашу на него и местного лесовина. Аноха Зелёнка любит на пирах посидеть, заодно и спросим, как он в свой лес девчонку допустил. Он, небось, знает, кто за её спиной стоит. Скажет! Как миленький! Вот он у меня где! — Путерга потрясла над головой маленьким, сухоньким кулачком. — Попробуй он от меня что-нито утаить — я ему всю животину погублю, и волков его в первую очередь.

На пиру у Ледовиток
На следующий день на обед к Путерге гости собрались. Так совпало, что в этот же день Хозяйка у Марушки половину тела отхватила…
На пир Метлуха с Вьюгой пришли, само собой, Прижмур Отрутник, а также прибыла и сестра Путерги, Стыня Ледовитка. В другой раз ни за что не пошла бы, но Путерга упредила, что вроде как важный семейный совет собирает.
На встречу с матерью Метлуха остригла себе волосы — чуть ниже плеч оставила. В одну маленькую и тоненькую косичку их собрала, так же, как и Хозяйка Иринья, немного на бок. Только Илька косичку на левом плече носит, а Метлуха на правом.
Путерга её такую увидела и сразу ахнула:
— Доченька, что же ты с собой сделала? — от ужаса у неё дыхание перехватило, она рот раскрыла и еле слышно простонала: — В твоих волосах вся сила заключалась.
А Метлуха тихая и понурая стоит и, что самое страшное, глаза такие добрые-добрые…
Путерге, конечно, сразу плохо стало. Схватилась она за сердце, ноженьки у неё подкосились. Так бы и грохнулась на пол, да слуги верные вовремя подбежали, подхватили старушку под руки и в кресло усадили.
Чуть отпышалась Путерга и как вспылит:
— В своём ли ты уме, глупая дочь?! Позор на весь наш род! — и как давай ругать и костерить Метлуху — гостям, хоть те и привыкшие, даже неловко стало.
Вьюге одной только по сердцу. Стоит ухмыляется и сама масла в огонь подливает.
— Она, мамань, и мне жизни не даёт. Петь не разрешает. За зверьё трясётся, а родную сестру ей не жалко. Вы же знаете, я, мамань, если кого-нибудь, хотя бы раз в день, ни заморожу, у меня потом настроение плохое.
Путерга ещё пуще на Метлуху напустилась:
— Себе жизнь исковеркала и нас погубить хочешь?! И в кого ты такая окаянная? Ох, подменили мне дочерь! Ох, подменили!
— На руки её глянь, — просунулась Стыня. — С людей, небось, пример берёт… Осталось только маникюру навести.
— Позоришь мать! — чуть не задохнулась Путерга. — Я всюю жизнь авторитет себе зарабатывала, а ты на всюю округу ославить хочешь?!
В назначенный час и Аноха Зелёнка пришёл. Без супруги, правда, явился. Не терпит Оса-Пилюля Ледовиток этих. Уж и уговаривал её Аноха, но она — ни в какую! Так и сказала: «Тыщу лет они мне не нужны. А Путергу… не удержусь ещё и в морду вцеплюсь…»
Скажу тебе, Аноха тоже Ледовиток не любит. Правда, с Вьюгой у него эдакая дружба завязалась. Сошлись они из-за любви к пению. Оба считают, что пение самое важное предназначение, для чего жизни на Землю приходят. Так он и своим волкам объяснил. Ну а те и рады стараться. Горлопанят с утра до ночи, связки укрепляют.
Привёл Аноха с собой девять волков, самых лучших певунов. Все, ну как близнята, только у одной волчицы маленькое чёрное пятнышко на ухе. Шестерых Вьюга узнала, давно она с ними работает, не одну песню разучила, а троих новых Аноха привёл.
— Мои самые лучшие образцы, — хвастался он Вьюге. — До поры до времени нельзя было их показывать. Ладно уж, по случаю праздника… Два волка, сопрано Моноклоальтис и меццо-сопрано Пентатесситуратопс, а эта, — Аноха указал на чёрноухую, — волчица Бамбарабанис. Такой чудный бас, как у неё, ты никогда не слышала.
Вьюга рада-радёхонька, конечно, ей чем больше хор, тем лучше.
— Как это чудесно! — восхитилась она. — Какая прелесть!
Аноха горделиво приосанился и затянут свою старую присказку:
— Ни у кого таких волков нет! Просят у меня на развод, конечно, умоляют, а я… Сначала, говорю, кормовую базу обеспечьте, чтобы я за своих волков не волновался, а потом подходите. Моим волкам, как минимум, пятьдесят килограмм живого мяса в день надо. Если меньше, они сразу неуютно себя чувствуют, тоскуют…
Прошли гости в обеденный зал, а там уже стол богатый накрыт. Длины в нём метров тридцать будет, а на нём!.. Хорошенькое дело! Всякие кушанья изысканные, деликатесы друг на дружке стоят. А с потолка и по стенкам колбасы свешиваются. Тысячи сортов. Не одну сотню волков прокормить можно! И для траволюбов салаты на любой вкус, овощи и фрукты всякие. Булки и пирожки штабелями навалены.
Скажу тебе, лопают Ледовитки — это ужас какой-то, ни в какие ворота не лезет! А в них запросто… Каждый день для них сорок поваров кушанья готовят. Тонны всякой разной еды и бочки напитков изысканных. И то иной раз не справляются. Смахнут Ледовитки всё подчистую и ещё добавки требуют. Вот про людей сказывают, что у тех глотка шире брюха — всего им мало. Да по сравнению с Ледовитками, они просто несмышлёныши безвинные.
Кровь у Ледовиток всегда в минусовой температуре. И чем холоднее она, тем Ледовитки лучше себя чувствуют. Сама она у них синюшного цвета, и свойства у неё вовсе другие, чем у той крови, которая по венам и артериям животных течёт. У животных кровь при холоде густеет, а при нуле градусов замерзает. У Ледовиток при нуле она тоже замерзает… По-другому, правда: при минусе она жидкая, а при плюсовой температуре сразу в камень превращается. Такой уж природный закон. Могут, конечно, Ледовитки и в тепле жить, вот только в этом разе чувствуют они себя плохо. А при жаре могут и вовсе сгибнуть. Вот и едят много, чтобы в минусях кровь содержать.
Всякая еда в кладовых Ледовиток может не одну сотню лет храниться, и ничегошеньки ей не будет. Достанешь какую-нибудь колбасу к столу, а она будто только сейчас изготовлена. Свежее, и не скажешь, что тысячу лет пролежало.
Секрета тут нет, дело проще простого. Никаким микробам и бактериям в кладовы Ледовиток не пробраться. И не холод и лютая стужа их уничтожает (иные вирусы любой холод выдерживают, хоть минус двести, а то и больше), а знают Ледовитки тайну огня, от которого лучи загадочные, тайные исходят, такой силы чудной, что любой вредитель не только погибает, но и исчезает неведомо куда. Будто и не было его вовсе.
…Столько кушаний разных, Ледовитки и Прижмур с Анохой облизываются и слюну глотают, а вот волки точно и не рады. От страшного мороза у них зубы стучат, бока ходуном ходят. Сам-то Аноха, как и подобает тусторонним, холода не чувствует, а волки из обычной плоти сотканы — им-то каково?
От Ледовиток холодом веет, но это терпимо. Самая главная стужа от… печки исходит. С виду это самая обычная печка в виде камина. В ней огонь пышет… Думаешь, зачем Ледовиткам тепло понадобилось? То-то и оно, что огонь этот необычный, тайной силы. Не такой он, возле которого люди греются и от которого пожары в лесу случаются. Пламя его так же, как и у обычного огня, в заплесках трепещется, шипит, потрескивает, щёлкает, разлетаясь тысячами искр, но на вид огонь совершенно бесцветный, словно прозрачный. И дым от него почти невидимый. К тому же обычное пламя тепло дарит, а от этого огня страшный холод исходит. Если Ледовиткам вдруг жарко становится, они возле своего огня студы набираются. Он так и называется: ледовитый огонь.
Нет на Земле такого материала, который в ледовитом огне не горит. Хоть что кидай, всё сгодится. Но обычно его Ледовитки камнями топят, их надолго хватает. Камни, конечно, разные бывают. Одни похуже горят, другие лучше. А вот сгорают все одинаково, словно деревянные полешки в золу и пепел превращаются.
На Земле только Ледовиткам, наверно, секрет этого огня известен. Лишь они знают, как его разжигать. Хоть у них во дворце слуги разные на посылках, но сами Ледовитки камин топят, никому не доверяют.
Говорил я тебе, что от этого огня всякая зараза погибает, но есть у него ещё такая особинка: от света его вода не застывает. Казалось бы, стужа великая, а на стенах из розового и голубого мрамора инея нет. И на стёклах ледяных разукрас не увидишь. Мебель и другое обзаведенье тоже чистенькие, ни одной ледышки.
Что и говорить, многонько у этого огня свойств необычных, ох и многонько! Эх, скажу тебе, люди чего бы только ни отдали, чтобы секрет ледовитого огня узнать. Да что там! И тусторонние над разгадкой бьются, а понять не могут. Прижмур Отрутник не один раз лисой подбегал. Всё выпытывал и выведывал, всякие богатства сулил. Только и Ледовитки себе на уме. Знают тайну своего рода и крепко его соблюдают. Оно и верно, узнай кто-нибудь эту великую тайность, и жизнь на Земле сразу изменится. А может, и не будет больше жизни этой.
…Мёрзнут бедные волки, от печки подальше в самый угол забились и уже с жизнями прощаются. Хорошо ещё, что в растопке огонёк маленький горит, так себе, еле пышет. А растормоши его да подбрось камней! Эх, беды не миновать. А Анохе словно и дела нет. Правда, краем глаза на волков поглядывает, следит, стало быть, чтобы волки совсем не околели.
Гости ещё к столу не сели, а Вьюга уже петь захотела. Решила она новый хор испытать. Прошла к роялю, а волки рядышком полукругом расселись.
Странное у них пение получилось. Вьюга жалостливые куплеты исполняет, воет горестно, про любовь и про беды житейские, а волки весёлые припевы горлопанят. Ну, несуразность какая-то!
Вьюга старинный романс исполнила. Голос у Вьюги басистый, низкий, а тут ещё и картавый какой-то стал. Спела она первый куплет, уныло завывая, и волки за её спиной встрепенулись, словно очнувшись от оторопи, грохнули:
Отрывай, отрывай
Вкусно мясо от костей!
Прогоняй, прогоняй
Грусть-печаль дурных вестей!
Новый куплет Вьюга опять с тоской потянула: «Зачем меня ты растревожил…» И волки снова припев неистово грянули. Задорясь друг перед другом, заорали звонко, весело:
Прогоняй, прогоняй
Грусть-печаль дурных вестей!
У любви, у добра
Нет ни мяса, ни костей!
Такое вот пение…
Аноха сидит гордый весь, важно эдак приосанился. Только песня затихла, он неистово захлопал в ладоши, «браво» закричал. Все остальные и слова не проронили, как сидели с каменными лицами, так и не шелохнулись. А Путерга лукавить не стала.
— С чего ты, доча, гугнивишь… — сказала она. — Сипишь себе под нос… Раньше у тебя голос сильней был, ярче…
— Это, мамань, наверно, у меня от недоедания, — потупилась Вьюга.
— И я говорю. Ты покушай, потом споёшь, — повернулась к Анохе и говорит: — Какие у тебя волки хорошенькие, и про любовь поют…
К столу сели, и Аноха Зелёнка речь произнёс.
— Нет слов, нет слов… — растроганно начал он, смахнул навернувшуюся слезу и торжественно выпалил: — Великая польза от наших радушных хозяюшек! Не измерить её ничем… Животные крепче организмами становятся, закаляются… Слабые отсеваются, само собой, туда им и дорога… Остаются самые лучшие… Паразиты и много разной заразы сгибает. Если бы не вы… — Аноха чуть не задохнулся от своих лживых, неискренних слов. — Если бы не вы и мои волки, зачахла бы жизнь, в посмешище бы превратилась. Низкий вам поклон, — поклонился Аноха, а сам покраснел страшно, сел на стул и глаза прячет.
Хитрит, конечно, какая уж там от Ледовиток польза. Когда весна приходит и Ледовитки укатывают в свою северную сторонушку, Аноха и Пилюля перепись населения своего леса проводят. Пересчитают остатних зверей и птиц да и прослезятся. Потом ругают Ледовиток нещадно, всё лето последними словами поминают.
А как зиме быть, Аноха радушно Ледовиток встречает, лебезит и угодить старается. «По-другому и нельзя,— объясняет он другим лесовинам и Пилюле, — начнут ещё лютовать и буйствовать и совсем всю животину погубят».
Очень уж Путерга падкая на лесть. Растрогалась она, засияла с довольства и говорит:
— Да разве ж на полную силу дают развернуться? Спокон веку сверху зажимают. Для каждой земли свои ограничения установили. Для здешнего региону предел в сорок градусов назначили, а ниже — ни-ни! Боронь наложили и не дозволяют температуру опускать. Шутейно, получается, морозим, а так, чтобы на полный мах и как душеньки угодно!.. Да вы кушайте, гости дорогие, кушайте, — ласковым голоском пела она. — Уж не обидьте, всё для вас.
Тарелки у Ледовиток большие — самые настоящие миски, эдакие метровые подносы.
Вьюга себе на блюдо огромную жареную курицу положила, запечённого в специальной обливе пятикилограммового карпа, салатов всяких разных набухала, грибов жаренных и солёных, сало шести сортов — словом, всякой всячины помаленьку.
Нелепо, конечно, смотреть, как стройная и хрупкая девушка, тонкая как тростиночка придумала всё это съесть. А вот поди ж ты!
А вот Метлуша мало себе еды положила. Разве что салатика маленько и грибков солёных чуть-чуть.
Скажу тебе, как только Метлуха стала чужие жизни беречь, сразу у неё и кровь стала меняться. Теперь она не синюшная, а розоватая какая-то. И уже не холодная, а чуть-чуть тёплая. Ну, ты это уже знаешь.
Ледовитки с жадностью на еду набросились, а Аноха к Прижмуру придвинулся, угодливо ему разные кушанья предлагает, в глаза заглядывает.
— Вы уж, пожалуйста, моих волков не трогайте, — ласково обнимая глазами, лебезил он. — Любое зверьё берите, не жалко, хоть всех уничтожьте. А волки мои особых кровей. На вид они, может, только ростом отличаются, но много у них способностей необычных. По всей Земле таких уникальных нет. Я не одну сотню лет потратил, чтобы породу Зеленского вывести. Столько труда, столько труда!
Прижмур свысока на лесовина посмотрел и насмешливо процедил:
— Что ж мне теперь... выбирать, что ли? Какие они, твои волки? Вот эти, что ли? — и указал на певунов, сиротливо забившихся в уголок.
— Ага, они, — закивал головой Аноха, — видите, какая осанка, стать? Голоса вас, конечно, поразили. Да и всех волков поберечь надо. Очень уж это полезное животное, краса леса…
— Рад бы помочь, но гарантий дать не могу. Новую я чудо-болезнь придумал, и как она себя поведёт, пока не знаю… Здесь она у меня… — Прижмур поставил себе на колени свой чемоданчик, горделиво погладил его по бокам. — Это мой великий научный труд! И скоро я свою задумку испытаю… А твой край мне для разминки понадобится.
Аноха испуганно покосился на чемодан, а Прижмур важно приосанился и говорит:
— Ты не бойся, я не смертельную болезнь разработал. Мне это неинтересно, — и вдруг лицо его злобой скривило, очки набок свалились, и он зашипел, глядя перед собой пустыми глазами: — Моя болезнь особенная, посерьёзней твоей смерти будет, посерьёзней… От неё долго мучиться придётся…
Уж насколько Ледовитки злые, а даже им не по себе стало. Жевать перестали, а у Вьюги и вовсе всякий аппетит пропал. Однако Путерга быстро опомнилась и восхищённо говорит:
— Учитесь, доченьки, как лиходей красиво приосанился!
— Вот вы, мама, на таких красавцев и любуйтесь, — сказала Метлуха и встала, — а я здесь больше находиться не могу.
— Сиди! — прикрикнула на неё Путерга. — Совесть имей, перед гостями неудобно!
Услышал Аноха про новую болезнь и разволновался не на шутку.
— Как же так?.. — потерянно тихо прошелестел он. — А вдруг волки пострадают? Как же так?..
Прижмур очнулся и говорит:
— Заодно и проверим, какие твои волки крепкие.
— Зачем же на волках проверять? — чуть не плача спросил Аноха. — Разве других мало?
Прижмур насмешливо скривился и говорит:
— Дорогой мой, если свою пандемию напущу, никто не спасётся. Они же друг друга заражать будут. Все передохнут, и ищи-свищи твоих волков.
— А я их подальше уведу, спрячу в укромном месте… надолго к нам?
— Эх, простота… Где же им от меня спрятаться? Ну, прячь, прячь…
— Может, какая-нибудь вакцина есть? Я бы… с моей стороны хорошее вознаграждение…
— Есть вакцина, а как же… — Отрутник прищурился, раздумчиво глядя на Аноху, вздохнул и говорит: — Только я за неё дорого спрошу…
Загрустил Аноха. Что и говорить, о жадности Прижмура легенды ходят.
За прошедший час Путерга и Вьюга потолстели сильно. Одна только Метлуха нисколько не изменилась. Вьюга разбухла страшно, щёки отвисли, а шеи и вовсе не стало — ну, чистая медведица.
И это, слышь-ка, только начало. Перекусили малость — это называется. Вьюге вдруг опять петь захотелось. Прошла она к роялю и новую песню объявила. Торжественно и на стул опустилась. В тот же миг раздался страшный треск и стул не просто подломился, а рассыпался, как будто на него многотонную болванку обрушили. Вьюга разругалась, беспомощно барахтаясь на полу.
Аноха не сдержался и засмеялся мелким, ехидным смешком. Путерга на него прикрикнула:
— А ну цыц! Доченька чуть не убилась, а он зубы скалит! — и к Вьюге кинулась. — Доча, не ушиблась? Это что за небель такая?! Это кто её такую трухлявую нам подсунул?!
Усадила дочку опять за стол и на Аноху напустилась.
— Ишь, смешно ему! Лучше бы за лесом смотрел. Вот ты мне скажи: лесной ты голова ально кто?
— Ну, голова… — промямлил Аноха.
— А ежли голова, так пошто у тебя в лесу животина самовольничает? Нешто лебедям в твоём крае положено зимовать?
— Не положено, да разве у них есть понимание? Что куриные, что лебединые мозги — одно и то же. Глупые создания.
— Не глупые они, — вспыхнула Метлуха. — Лебёдушка раненая была, поэтому не смогла на юг улететь. А жених её с ней остался. Любит её…
Путерга сразу руками замахала.
— Вы, гости дорогие, её не слушайте. Она теперича с придурью. Это она забавляется, добренькую из себя разыгрывает, а по-правдашнему, видать, сама для них весёлую шутку готовит, ха-ха…
— Ничего я не готовлю, — с досадой сказала Метлуха. — А лебедей в обиду не дам!
— Ишь, заступница нашлась! — скривилась Путерга. — Гостей бы постыдилась! Матери перечить, а я, может, лебедятинки желаю!
— А мясо у лебедей нежное, вкусное… — закатила глаза Вьюга. — Шейка особенно…
— Вам что, есть нечего? — вспылила Метлуха. — Лебедятинки им захотелось! И так вон как разнесло!..
— А ты помалковай! — шамкнула беззубым ртом Путерга. — Кабы в мясе дело было, а то ведь на всюю округу опозорили. Скоро все над нами смеяться будут. Только и ждут, чтобы нашу великую фамилию грязью испачкать.
Вьюга толкнула сестру в бок и прошептала:
— Ладно, не обижайся, шучу я. Что ж у меня, совсем сердца нет? Мы лебедей есть не будем, мы из них, сеструха… чучела сделаем, — и прыснула в ладошку.
— А по мне, пусть себе плавают, — вдруг сказала Стыня. — Одёжка у них белая, красивая. Может, мне самой нравится. Всё-таки не зелёный ядовитый свет, от которого и ослепнуть можно.
Думаешь, ей Яшку с Машуней жалко стало? Вовсе нет, любит она деревца и всех и вся, что ей на пути попадается, в белые одёжки наряжать. Видно, приглянулось ей белое лебединое перо, а может после недельной болезни в сторону лебедей и смотреть боится.
— Ой, ума-то, ума! — скривилась Путерга. — Сегодня лебедей пожалеем, а завтрема все птицы на юг перестанут летать. Прознают, что мы ни на что неспособные… Оно, конечно, зачем им крыльями тысячи вёрст хлобыстать, ежли никакой зимы не будет.
Как только о лебедях заговорили, Аноха притих сразу. Сидит смирный и вилкой в тарелке ковыряет.
— Вот ты нас просвети, лесной голова, — обратилась опять Путерга к Анохе, — кто это лебедей защищает? Отчего к ним подступиться нельзя?
— Если бы я знал… — вздохнул Аноха. — Сам хотел лебедей пристроить… Не даются, заразы.
— А про девчонку, которую Хозяйка Иринья прозвали, тоже ничего не знаешь?
— Знаю. Она нам с Пилюлей за лесом смотреть помогает… — скривил Аноха.
— Как так?
— Вреда от неё нет, поэтому мы с Пилюлей…
— Как это нет?! — взорвалась Путерга. — Ограбила меня, чемодан с вихрями похитила, все драгоценности выбрала, шубу дорогую с меня сняла — и ты говоришь, вреда нет?! Да я на тебя в самые верховья жаловаться буду! Я тебе всех волков изведу!
Испугался Аноха и залебезил:
— Я не знал. Неужели и правда ограбила? Это Пилюля во всём виновата. Я сразу хотел девчонку прогнать, а Пилюля защитила. Польза, говорит, от неё лесу есть. Пилюля всё, она!..
— Чемодан с вихрями — у маленькой девочки. Ты представляешь, каких бед она натворить может?! — просунулась в разговор Вьюга.
— Я не знал. Это всё Пилюля.
— А ты знаешь, сколь этот чемодан стоит? — грозно спросила Путерга и тут же взвизгнула: — Да ему цены нет! И на твоей территории у меня его отняли!
— Что вы ко мне пристали? — пропищал Аноха. — Я сам не знаю, откуда девчонка взялась. Что хочет, то и делает. Мы её с Пилюлей никак поймать не можем. Сами попробуйте её найти.
— Как сами?! — всхрапнула Вьюга.
— Значит так, лесной голова, — процедила Путерга. — Ты девчонку в лес допустил — ты с ней и разбирайся. Как хочешь, а чтобы чемодан завтрема у меня был. А лебедей её я только жаренными хочу видеть. С румяной корочкой.
Аноха совсем посмяк, а Метлуха резко поднялась из-за стола.
— Между прочим, вы, наверно, не расслышали, — дрожащим голосом сказала она, — эти лебеди влюблённые. Вам влюблённых всё равно не жалко?
— Сеструха, не позорь ты нас, — брезгливо поморщилась Вьюга. — Перед гостями неудобно.
— А ну выйди отсюда сейчас же, — гаркнула Путерга и, обведя всех глазами, с горечью заключила: — Точно из ума выжила, на кой она теперь, дурочка такая?
— Сама тут с вами не останусь, — сказала Метлуша.
Вдруг ни с того, ни с сего по залу тёплый вихрь пронёсся. Покружился он вокруг Метлухи, к печке сунулся, и в тот же миг ледовитый огонь в камине погас... Ледовитки ахнули, Вьюга сразу к растопке подскочила, а вихрь уже все угольки разметал — и искорки не видать. Никак огонь не раздуешь. Только заново разжигать, а на это время нужно.
Переглянулись гости растерянно. Прижмур побледнел, как редька, завертел головой, в ужасе озираясь по сторонам. А Метлуха замерла с тихой радостью на лице, словно тайну знает, словно дождалась кого-то…
Минуты не прошло, как в зале потеплело. Ледовиткам сразу плохо стало. Путерга за сердце схватилась, сидит ни жива ни мертва.
В этот момент массивные центральные двери, больше похожие на ворота, с грохотом упали на мраморный пол. Точно их взрывом снесло. Все со своих мест повскакали, испугались страшно, на дверной проём глядят, а там маленькая девочка стоит и половина волчицы рядышком с ней, или, точнее, треть...
Волки-певуны увидали волчицу в таком-то виде и в ужасе по залу заметались.
— Всем не двигаться, а то на куски разорву! — закричала Марушка.
Волки в панике под стол забились и притихли там, поджав хвосты.
Марушка вся такая торжественная возле Хозяйки увивается, на присутствующих насмешливо поглядывает. От обилия еды у неё глаза разбежались, голова закружилась.
— Вот обжоры! — воскликнула она. — Бедные волки целыми днями ничего не едят, а они тут на всём готовом! — и с досады зубами клацнула.
Аноха стоит не в себе, рот от изумления раззявил, глаза выпучил. Вот так новая порода волка!.. Пригляделся он особенным зрением и не увидел, что волчица из двух частей состоит. Обычную живую плоть разглядел, а скрытую материю нет. Наверно, у него какое-то помутнение зрения случилось, потому что лесовины запросто скрытую материю видят.
Скажу тебе, лесовинам не по силам две плоти из разных материй вместе соединить. Хоть и могут они многое. Оборачиваются во всё, что угодно, потому что в них прямого мяса нет. Иной раз чудищем немыслимым предстанут, красавицей писаной, а то и мёртвым камнем. Про призрачные видения, которые лесовины напускают, я уж молчу. Могут они и из скрытой материи лепить, конструировать… Аноха тоже смог бы волчице половину тела создать, но есть одна загвоздка. Ни один лесовин не может остановить время! А Хозяйка смогла!
Илька торопливо вошла в залу, увидела Путергу и радостно к ней обратилась:
— Здравствуйте, бабушка Зина. Мы опять к вам… У меня зверюшки и птицы в лесу голодают — можно мы у вас еды возьмём?
Путерга совсем фиолетовая стала.
—Что-о?! Мы, по-твоему, должны своё отдавать?! — срывающимся голосом заголосила она. — Ты откель такая, грамотная, взялась?! Это кто ж тебя научил чужое добро грабить?!
Илька спокойно отвечает:
— Смешная вы, бабушка, разве так грабят? Я по справедливости… Звери и птицы в лесу голодные, а у вас излишки еды…
— Это у нас-то излишки?! — у Вьюги от возмущения всё лицо перекосило. — Самим есть нечего! Я с голоду голос теряю! Ты кто вопче такая?!
— Это сама Хозяйка Иринья, — вступилась Метлуша.
— Вы нас не гневите, мы в гневе страшные-страшные, — гордо сказала волчица Марушка.
Аноха опешил, по лицу у него пунцовые пятна пошли. Вырос из-за стола и пискнул для приличия:
— Какая такая хозяйка? Это мой лес. Я в лесу хозяин.
А Илька даже не посмотрела в его сторону. Оглянулась она радостно по сторонам и говорит:
— Теперь всех накормим. Еды надолго хватит.
— Для наших волков надо колбасы взять, — советовала Марушка. — Колбасу всю заберём. Сала вон у них сколько! А дичи-то! Мама дорогая!
— Всего возьмём, Маруха. Только ты пока много не ешь, мало ли что… И не пей много, а то из ушей потечёт.
— Сама знаю, — вздохнула Марушка, — нам волкам не привыкать терпеть.
Вдруг Отрутник, словно в Ильке узнал кого-то, прижал свой чемодан к груди и пополз в сторону окна на четвереньках.
— А ну стойте! — крикнула Марушка.
Прижмур замер на месте, голову в плечи вжал, словно удара ждёт.
Половина волчицы подбежала к нему и кричит:
— Вы кто такой? Что у вас в портфеле?
— Ничего особенного… — промямлил Прижмур. — Безделушки…
— Это Прижмур Отрутник!— крикнула Метлуша. — Заразу с собой носит! На животных страшные болезни испытывает!
— А ну, покажите! — схватила Марушака зубами за чемоданчик и давай тянуть на себя. — А ну отдайте, хуже будет!
Вырвала у Прижмура чемодан и тут же перед Хозяйкой поставила.
Заглянула Илька в него, а там всякие коробочки прозрачные, колбочки, ампулы. Настроила она тонкое зрение и в ужасе отшатнулась. Сверкнула на Отрутника грозным взглядом, и тот сразу поросём завизжал:
— Это же просто лекарства! Вакцины от разных болезней! Умоляю, отдай, девочка, это мой великий научный труд! — пополз к Хозяйке и с мольбой руки потянул.
Помнишь, говорил тебе, что Хозяйка, как только кого-нибудь увидит, сразу по имени называет, будто того знает? Во-во, словно она не десять лет живёт, а тысячи или миллионы. Узнала она, конечно, и Прижмура. Прикинулась, что про настоящее назначение Отрутника и слыхом не слышала, и спрашивает:
— Так вы, дяденька, доктор?
— Да, я главный санитарный врач… — тихо сказал Прижмур, а у самого глаза бегают.
— Ага… Значит, вы и по потолку ходить можете?
— По какому потолку? — не понял Прижмур.
— Вон по тому, — сказала Илька и махнула рукой наверх.
И с этими словами неведомая сила подхватила Прижмура, закрутила в воздухе, подняла и прилепила его ногами к самой потолочине. Ноги его словно самым крепким клеем прихватило, никак их не освободить.
— С врунами всегда так надо, — важно сказала Илька. — Если их вниз головой перевернуть, ложь из них выпадает.
Прижмур дёргается как ошалелый, визжит поросём, верезжит во всё горло:
— Помогите! Спасите! Снимите меня отсюда!
— Дяденька, не кричите, я же вам помочь хочу, — сказала Илька. — Вы просто к чужой беде не внимательный. У вас в голове всё перевёрнуто, вам нужно внимание на место поставить. И злое у вас завелось — подождём, когда выпадет...
А Прижмур знай голосит.
Марушка вскочила на рояль, над которым висел Отрутник, и завертелась на месте, отчаянно хлобыща себя хвостом по мордахе. Потом, клацнув зубами, прыгнула что есть моченьки вверх. Три раза прыгала, стараясь хватить зубами Отрутника за нос, и совсем чуть-чуть не достала.
— Эх, плохо без задних лап! — с досадой сказала она. — Не дотянуться.
Отвернулась, расстроенная вся такая, и вдруг в отчаянье опять взметнулась, и всё ж таки повисла у Прижмура на носу.
В тот же миг ноги Прижмура вместе с куском мрамора отстали от потолка, и рухнул он вниз на рояль Вьюги — Марушка еле-еле успела увернуться и отскочить в сторону. Рояль, конечно, вдребезги, а что с самим Прижмуром случилось — неизвестно. Он такую огромную воронку в полу разворотил, что и дна не видно.
Подбежали все к краюшку ямины, а там пропасть страшенная, чёрная. Вот чудо так чудо, вроде бы Прижмур тельцем тщедушный, а какой бездонный колодец собой пробил! Ну, аукали, кричали, а так никто и не отозвался.
— Эх, Маруха, Маруха, что же ты наделала?.. — вздохнула Илька. — Дяденька только-только исправляться начал, а ты…
Волчица стоит вся понурая такая, поскуливает тихонько и виновато на Хозяйку поглядывает.
— Эх, Маруха, ладно я маленькая ещё, а ты-то… ты уже невеста готовая, замуж вышла и такую глупость сморозила…
— Мой любимый рояль! — заламывая руки, голосила в сторонке Вьюга. — Как же я теперь без аккомпанемента петь буду? Я же голос потеряю!
— Ничего, Вьюжа, не плач, мы ещё лучше рояль достанем, новенький, — успокаивала Путерга дочь свою, а сама на Ильку с опаской поглядывает. И вдруг озлилась и как закричит: — Это всё он, он, окаянный! — и со злостью тыкает пальцем в воронку. — Сколь же зла от него было, ох-хо-хо! Меня с дочерями заставлял в лесу лютовать, зверей беззащитных губить. Помыкал нами, грозился со света сжить. А куда денешься, если он в самых верхах в любимчиках ходит… ходил, окаянный! Ну, ничего, отмучились теперича, отстрадались…
— Так ему и надо, — злорадно подхватил Аноха. — Какая ты молодец, девочка. Ты даже не представляешь, сколько жизней спасла! Теперь вижу: ты самая настоящая хозяйка в лесу, а не я…
Илька посмотрела на него насмешливо.
— А вам, дяденька, стыдно должно быть. Вас за лесом смотреть поставили, а вы с главными врагами жизни пируете.
— Я тут совершенно случайно… Меня заставили…
Илька от него отвернулась, махнула ручкой и говорит Марушке:
— Эх, Маруха, что с ними разговаривать.
— Ага, только время теряем.
— Зови олешку. Будем еду укладывать.
Марушка выбежала из залы, а через минуту вернулась с оленем, которого в лесу Мимоход зовут.
Олень поначалу опасливо в зал вошёл, а потом Хозяйку увидел, насмелился — и зацокали копыта по звонкому мрамору. Мимоход опустился перед Илькой на колени, и девчушка с Метлухой у него со спины чемодан сняли. Забыл тебе сказать, ещё до прибытия Путерги Метлуша и Илька познакомились. Ну и договорились обо всём…
— Мой чемодан! — простонала Путерга и руки потянула. — А, стыдно стало! Вернуть решили…
— Ещё чего! — рыкнула Марушка. — Это теперь наш чемодан. Для нашего личного пользования…
— Это что ж делается?! — ахнула Путерга. — Средь бела дня ограбили и чужое добро себе присвоили!
Илька открыла чемодан, и вдруг со всей едой что-то невообразимое произошло. Блюда, колбаса, выпечка, конфеты, бутылки с напитками оторвались от стола, от полок и полетели прямёхонько в чемодан, словно их неведомая сила потащила. И не шмякаются они на дно, как попало, а будто кто-то их аккуратно складывает.
Стол и полки опустели, а с потолка вместо колбасы одни верёвочки провисли. Вьюга с Путергой воют, ругаются, а Хозяйка на них даже не смотрит.
— Эх, наверно, мало будет, — вздохнула она.
— Конечно, мало, — поддакнула Марушка.
— Всем не хватит. Придётся и остальное взять…
В эту же секунду все двери в залу распахнулись, а в одной стенке даже прореха образовалась. И через эти двери и прореху из всех кладовых Ледовиток провизия понеслась к чемодану.
— Последнее уносют! — завопила не своим голосом Путерга. — Последнее отымают!
— Мамань, мы же умрём с голоду! — голосила Вьюга. — Мамань, сделай же что-нибудь!
— Ух, окаянная девчонка! Что ты всё грабишь?! Что ты всё грабишь?! — нараспев стонала Путерга. — Остатнее выносишь!
— Помолчали бы, — устало проворчала Марушка. — Скажите спасибо, что сами целы остались. У меня-то уж клыки чешутся…
А в чемодан всё плюхается и плюхается, словно у него дна нет. Это, скажу тебе, ещё одно свойство чудо-чемодана — сколько в него не складывай, он не наполняется. Илька его так перенастроила. Раньше из него вихри рвались, а теперь он, наоборот, всё в себя тащит.
Выбрала Хозяйка всю провизию у Ледовиток и не забыла попрощаться…
— Вы уж извините, что мы у вас всю еду забрали, но вы себе ещё достанете, — виновато сказала она. — Так ведь? А мне каждый день приходить некогда, учиться надо. Мы к вам с Марушей через недельку заглянем. Приготовьте, пожалуйста, ещё что-нибудь вкусненькое.
— И побольше-побольше… — сунулась Марушка. — И смотрите у меня!
— У-у-у, что же это делается?! — выла Путерга — И откуда ты такая? А ещё среди людей родилась. Взялась же, окаянная, на нашу погибель. Ну, погоди, погоди! Найдётся и на тебя управа! Найдётся!
Илька помахала ручкой на прощание и пошла себе, прихватив чемоданчик Отрутника. Мимоход и Марушка спокохонько за Хозяйкой увязались. Ушла с ними и Метлуха.
Только они отбыли восвояси, из воронки голова Прижмура показалась. Опасливо он по сторонам огляделся, и слова вымолвить не смог, а только мычит да рычит.
Все с удивлением переглянулись. Вьюга с Анохой быстрей всех опомнились, подбежали к Прижмуру и помогли ему выбраться из ямины.
— Как же мы за тебя испугались! — причитала Путерга. — Я уж думала, никогда тебя не увижу... А ты живёхонек… вот радость-то!
— Ага-ага, горевали…— поддакнул Аноха. — У меня от переживаний даже левая сторона отнялась, глаз дёргается…
— Слышал, небось, какой я перед девчонкой спектакль разыграла? Ругала тебя понарошку… Провели девчонку…
— Ага, мала ещё, в жизни ничего не понимает, а туда же — с нами тягаться вздумала! Ха-ха, — давился дурным смехом Аноха.
— Ну, ничего, мы ей отомстим! — успокаивала Прижмура Путерга. — Она у нас ещё попляшет, мы ей устроим!
А Отрутник испуганными глазами по сторонам ворочает, словно он и впрямь рассудка лишился. Мало-помалу поняли, что Прижмур свой чемоданчик ищет.
— Забудь, милай, про свой великой научный труд, забудь… — с поддельной грустью сказала Путерга.
— Она и нас ограбила, всё съестное выбрала, — просунулась Вьюга.
— Хотела я её оморочить, да вся моя сила подевалась куда-то. Она у меня твой чемоданчик из рук вырвала…
— И у меня, мамань, ничего не получилось, — поддакнула Вьюга.
— Власть её, видать, посильней нашей будет. Ежли у неё волчица с одной головой бегает… А с нашим целителем какой фокус учинила! Да-а…
Отрутник и вовсе взвыл.
— Ты, целитель, шибко не голоси, — поморщилась Путерга. — У нас, может быть, побольше твоего убыток.
У Прижмура вдруг голос прорезался.
— Что-о?— простонал он. — Как вы можете сравнивать какую-то еду и мой великий научный труд? Не смешите меня!
— Ишь, плодотворный гений!.. Ладно, целитель, горе у нас общее. Мне надо свой чемодан назад вернуть. И тебе — свой. Хотя, кажись, девчонка его совсем сломала. Вихри куда-то подевала…— Повернулась она к Анохе и говорит: — Вижу, Лесной голова, толку от тебя не будет. Самой придётся чемоданы возвращать. Я вот что думаю. Девчонка в платьице ходит и нашего холода не чует, — значит, нет её всамделе.
— Как это, мамань, нету? — удивилась Вьюга. — Кажись, все видели.
— Ишь ты, глазастая! Тогда скажи, из какой материи ейная плоть состоит?
— Этого я не смогла рассмотреть.
Аноха тоже признался:
— Я эту девчонку не в первый раз вижу, а так и не понял, какой она сути. Из чего-то странного, непонятного создана, и это даже наше зрение не берёт.
— Эх, грамотеи! — швыркнула Путерга. — Это же проще простого. Девчонка сама спит, а душа ейная по лесу злыдарит. Видали, небось, какая смелая, ничего не боится. Заявилась к нам, ограбила… Это только душе под силу, только у неё страха нет. Я когда в первый раз девчонку увидела, не догадалась зрение наладить. А теперь-то я её хорошо рассмотрела. Душа это, и спорить нечего.
Стали думать, как им чемоданы вернуть, а саму Ильку от Кара-Шимского леса отвадить. Путерге первой нужная мысль на ум села. Просияла она и говорит:
— Есть у меня задумка. Думаю, надобно нам среди людей подсобу искать. Клин клином вышибают. Мы в домик её проникнуть не можем, а другая человечья душа пускай нам чемоданы вынесет.
— Где же мы человека найдём? — спросил Аноха. — К ним и подступаться опасно.
— Среди людей самообожанины и самопоклонянины не редкость. Посулишь им какую-нибудь выгоду, и они на всё расстараются.
— Маманя в человеках толк знает, — обрадовалась Вьюга. — Она среди людей живёт, она быстро найдёт.
— Быстро не быстро, а, видать, только на меня вся надея.

Красивая шуба, или как бедный Клещ совсем умом двинулся
Накормила Хозяйка всех зверей и птиц в Кара-Шимском лесу, никого не забыла, а вот Марушку не солоно хлебавши оставила. Сказала, что через день тело вернёт, ну и брюхо вместе с ним, а сама только на третьи сутки появилась. И всё это время волчица не пила, не ела.
Мучилась Марушка, терпела и думала: «Вот придёт — я ей всё скажу! Я ей покажу, как над бедными животными издеваться!»
А как Хозяйку с мешком увидела, сразу про все обиды забыла. Кинулась навстречу, от счастья вся светится. Радостно с такой силой запрыгала, что не удержалась на двух-то лапах и в снег рюхнулась. Вскочила тут же и давай ластиться.
Илька её обняла, прижала к себе.
— Бедненькая, ты же у меня голодная совсем, — гладит по шёрстке волчицу, а сама приговаривает: — Ничего, сейчас у тебя брюшко новое будет, вместительное. Я тебе и вкусненькое приготовила. Лопай на здоровье. А здоровье теперь у тебя, Маруха, — ни одной болячки не осталось.
— Неужели у меня болезнь была?
— Маленько было… Ладно, потом расскажу. Засыпай, Маруха, скорей, а то мне и самой не терпится посмотреть, какая ты в новой шу… ну, как у тебя лапка зажила.
Положила Марушка голову Хозяйке на колени и тотчас же уснула. Сколько-то времени прошло, Илька её будить стала. А волчица, видать, так крепко в сон ухнула, что никак не хочет просыпаться. Илька её толкает, за уши дёргает, а та рычит, огрызается, а то и с мольбой просит:
— Дай ёщё маленько поспать. Мне чудесный сон снится.
Илька тогда схитрила:
— Маруха, я сейчас уйду, и никто тебе потом не объяснит, почему ты такая страшненькая стала… Эх, глянул бы Лепард…
С Марушки сон как рукой сняло. Вскочила она на лапы, мордаху назад запрокинула и в страхе себя оглядывает. И впрямь перемена есть, только Марушка не то чтобы испугалась или расстроилась, а растерялась как-то. Шуба странная какая-то, мех посветлел, какой-то серебристый стал, на солнышке играет, искрится.
— Это же не моя шуба, — тихо сказала волчица.
— Твоя-твоя! — со смехом заверила Илька. — Ты уж, Маруха, не обижайся, не утерпела. Правда, красивая?
— Да уж, красивая… А это что? — и ткнула мордахой в свои лапы. На задних лапах, от когтей до скакательного сустава, белый мех распушился.
— Это я тебе, Маруха, белоснежные носочки придумала, — с радостью сказала Илька. — Носи на здоровье.
— Спасибо… — усмехнулась волчица. —Носочки, значит… И зачем мне эти носки-то?
— Как это зачем? — сникла Илька. — С ними красивей. Ты, Маруша, как маленькая. Ничего в красоте не понимаешь.
— И куда мне с этой красотой? По болоту прошлась, и где они белые? Вся красота насмарку. Волки и вовсе засмеют.
— А ты не марайся. Красота — это самый большой дар. За неё любят. Эх, была бы я красивая, — вздохнула Илька.
— Красота… Да разве за неё любят? Это тоже для красоты? — и Марушка ткнула себя в белое брюхо. Тоже мне, придумала. Что же мне теперь, ходи на цыпочках, трясись, как бы не испачкаться? Да меня такую красивую быстро из стаи вышвырнут. Иной раз кашлянуть боишься, не ровен час кто услышит. Больные в стае не нужны. Я обузой не хочу быть, да и не потерпят меня.
— Не выгонят, не бойся. Вот увидишь, на лапах тебя носить будут, пылинки сдувать станут.
— С какой это радости?
— Потом сама узнаешь, — загадочно улыбнулась Илька. — Ты лучше послушай, какую я новость принесла. Узнала я, Маруха, кто на тебя капкан поставил. Это дядя Гена Клещ, все его так зовут. Очень нехороший дядька — прям жуть. Однажды я его наказала, но дяденька, видно, не понял…
А Марушка и так рада-прерада за лапку здоровую. И шубка какая-никакая, а новая. Да и во всём теле бодрость необычайная. То раньше спина малость побаливала, а теперь от той боли и помина нет. И блохи не кусают, и живот не урчит.
— Да ладно, пёс с ним, — великодушно махнула она лапой. — Всё обошлось, и хорошо.
Илька хмыкнула и говорит важно:
— Нет, Маруха, всякое зло должно быть наказано. А не остановишь этого дядю Клеща — сколько он ещё жизней загубит?
— А ведь правда, — вздохнула волчица, — нам, волкам, меньше достанется… То есть я хотела сказать, что человекам вообще в лесу не место! У них своей еды много! Мы по природному закону живём, а они ради прихоти жизни лишают.
— Так, Маруха, правильно сказала. Я когда злых людей вижу, мне рвать и метать хочется.
— Но как же мы его накажем, у него же ружьё? К человеку близко подходить нельзя, подстрелит за здорово живёшь. У него, наверно, и собаки есть. Чутьё у них наше, волчье.
— Эх ты чудачка, — засмеялась Илька, — я же тебя от любой пули заслоню. Пусть даже в упор метит. А если я ладошкой дуло закрою, у него совсем ружьё разорвёт.
— Вот здорово! — засмеялась Марушка. — Так и сделаем. Пускай и Клеща этого раздерет вместе с ружьём. А я-то зачем?
— Нет, Маруха, погибнет дяденька, а нам потом краснеть. Мы лучше его живым оставим, но так сделаем, что он дорогу в лес навсегда забудет, — и рассказала волчице, как она придумала Клеща проучить.
До встречи с Хозяйкой волчице доводилось видеть, как человеческое ружьё действует. Если пуля в кого-нибудь попадала, так или насмерть, или ранила. А если промажет охотник, всё равно видать, куда пуля пошла. Или кусок коры от дерева отшибёт, или по ветке стеганёт. А когда Хозяйка напредки ружью становилась, все живые оставались, и даже ранены не были, а пуля девалась неведомо куда.
Всё же посомневалась Марушка:
— Боязно как-то, а вдруг опоздаешь, — и решительно сказала: — Нет-нет, я не могу, я теперь первая волчица в стае, мне рисковать нельзя!
Илька уговаривает её, а Марушка упёрлась и одно твердит: мол, теперь я сама себе не принадлежу, без меня уклад в стае рухнет.
Илька видит, никак трусиху не убедить, ну и наплела, что у Марушки шубка теперь чудесным свойством обладает. Мол, никакая пуля её пробить не может. Марушка и поверила.
Илька как будто знала, где им Гену Клеща искать. Затаились они в укромном месте и стали ждать. Марушка всякие лакомства уминает, а Илька ей чудные истории рассказывает.
Час прождали, вдруг видят: Клещ на лыжах правит. Он, вишь, не смог снегоход починить, пришлось ему на лыжи встать.
Илька сразу дядю Гену узнала, а Марушка долго к нему присматривалась да прикидывала, что за зверь перед ней. Всё определить не могла — медведь или кабанчик какой. И то верно, Клещ и впрямь туловом тяжёлый и кругластый, брюхом могуч и в заду плечист, и по рясному рылу подходяще. Мудрено догадаться.
— Как же ты не поймёшь, это так просто! — объясняла Илька. — Он же только на двух лапах выхаживает, да и копыт не видать. Этим человек всегда отличается. Как же человека спутать можно?
— И я сначала подумала, что человек. Но почему у него щёки на плечах лежат?
— Покушать любит.
— Мы, волки, тоже покушать любим, но у нас таких щёк нет. А! Поняла, он, как хомяки, за щёки запасы закладывает. Я сначала и подумала: большой хомяк...
— Чудачка ты. Нехорошо над бедным человеком смеяться… Всё, Маруха, иди. Помнишь, как мы придумали?
Вышла Марушка на открытую прогалинку, так, чтобы охотник её увидел, и запрыгала по снегу, словно за мышками охотится. По сторонам не смотрит. То замрёт, то скакнёт из стороны в сторону.
Увидел волчицу Клещ в ста метрах от себя и обрадовался.
«Вот так подарок! — с удивлением подумал он и тихо потащил ружьё с плеча. — Мышкует, видать. Сейчас ты у меня допрыгаешься…»
Если по полёту пули смотреть, Клещ точно в цель картечь послал. Не заслони Илька волчицу, прилетела бы пуля Марушке под самую лопатку. Считай, в самое сердце. Ну и волчица умница, талантливо свою роль сыграла. Когда выстрел грянул, рухнула она на снег и давай корчится в смертельных судорогах. Подрыгала лапами и затихла, старательно вывалив из пасти язык. Покривлялась, одним словом, потешилась, а сама уши в нужную сторону переложила и из прищура за охотником наблюдает. Илька сразу к ней невидимая подскочила, ладошкой по боку провела, и на нём… страшная рана объявилось. Вроде как нарисована или лепнина какая, а от настоящей не отличишь. Потом красной краской ей бок намазала. И весь снег «кровью» обрызгала.
Ну а Гена обрадовался и поскакал к волчице. Однако сразу остановился. Обернулся, глядит и ничего понять не может: собаки его даже с места не сдвинулись. Заскулили, хвосты поджали.
— Вулкан, Храпа, ко мне, взять! — закричал Клещ, а лайки упёрлись и к волчице ни за что идти не захотели. Прям в первый раз эдак трухнули.
Гена лыжи развернул, кричит на них, грозится, а они всё равно и на десяток шагов не подвинулись. Сперва трусливо засеменили, с опаской на волчицу поглядывая, а через секунды какие-то и вовсе завизжали как ошпаренные и в заломник сиганули. Разругался Клещ, а деваться некуда, самому придется волчицу добывать.
Осторожно ступая, подошёл он вплотную, ткнул дулом в бок волчицы — она и не дрыгнется. Готовая. Удивился, глядя на необыкновенный мех, и сразу же раздумался, сколько он за эту диковинку денег взять сможет.
— Вот так дуло раздуло! — обрадовался он. — Голова и лапы — волчья шерсть… Что ещё за мех? — погладил по шелковистой шерстке — совсем она не похожа на грубую волчью вильчуру , полюбовался на искрящийся на солнце мех, подул на него.
— Лучше я её целиково в музей сдам, — решил Клещ. — Заграницей, небось, не поскупятся, отвалят зелёных за такое чудо. Вот свезло так свезло!
Ухватил волчицу за лапы и взгромоздил её себе на плечи. Идёт, ухмыляется, пачки денег у него перед глазами мелькают.
Вдруг перед ним девочка маленькая объявилась. Та самая, в зелёном платьице…
Какую-то секунду Клещ ещё шёл, объятый своими мечтаньями, а потом у него улыбку как ветром сдуло.
Илька вся такая заплаканная, раздавленная горем…
— Дяденька, зачем же вы мою собачку убили?.. — всхлипывая, спросила она. — У неё такие красивые белые носочки…
Гена и опомниться не успел, как вдруг волчица один глаз приоткрыла и… ожила — двинула головой, ткнулась носом в его шею и тут же в щёку лизнула…
Как же Клеща перекосило! Обезножил враз, в ужасе повернул голову в сторону морды волчицы — глаза их и встретились. Волчица будто ухмыльнулась и зубами клацнула. В то же мгновение Гена разжал руки, а волчица точно приросла к плечам — вот ужас-то! Грохнулся Клещ в снег, завертелся вьюном, вцепился в шерсть, силясь стащить с себя волчицу, — куда там!
Илька кричит:
—Дяденька, не пугайтесь, пожалуйста! Собачка не кусается.
А некусучая волчица вцепилась мёртвым хватом. Хорошо хоть не в шею, шубу Клеща рвёт в клочья, рукав с мясом отхватила.
Какой тут не пугайся! Гену, видать, так сильно ужас обуял, что он в беспамятство ухнул. Хорошо ещё, что сознания лишился, а то бы точно сразу умом повернулся. А так не сразу…
Марушка ахнула, слезла с Клеща и забегала вокруг, поскуливая и причитая:
— Ой, человечек, миленький, да что ж ты слабенький такой! Ох-хо-хо, что же я наделала, что же теперь будет?!
Илька нахмурилась и опять на волчицу напустилась.
— Эх, Маруха, разве можно так людей пугать? Ну ты и прицепилась! Прям как клещ какой-то… Клещ на клеще…
Погоревали Илька с Марушкой, а куда деваться? Никак дело не поправить. Ухватили они Клеща за остатнюю шубу и потащили волоком в деревню. А когда Гена в себя приходить стал, бросили его на произвол судьбы. Правда, первые дома уже видать было. Потом Хозяйка тайно и людей на Клеща навела. Спасли его, а как же.
Долго Гена Клещ поправиться не мог. Опять дичь несуразную нёс. В бреду не то волчицу, не то огромного серебристого соболя вспоминал. И опять про маленькую девочку в летнем платьице говорил. Будто эта девочка чуть было его не загрызла. Это как? Дело ясное…
В лес зарёкся ходить. Да и ружьё у него отобрали. А как ему ружьё доверить, когда он теперь уж точно на всю голову шибанутый?

Эльвира Кривокрасова
Вскоре нашла Путерга среди людей подходяще… Взрослую тётю, которой только-только двадцать лет исполнилось, в Кара-Шимский лес привела. Зовут её Эльвира, а по фамилии она Кривокрасова.
Злых людей за сто вёрст видать. Мыслишки у них чёрные в голове ворохаются, оттого и клубится вокруг них невесть какая грязнота. Обычному глазу она не видна, ну а Ледовитки и лесовины видят, конечно.
Тайну тебе скажу. Над злыми и эгоистичными людьми Ледовитки и тусторонние власть имеют, ну и повлиять на них могут. Потому и легко у Ледовиток получилось, чтобы Эльвире Кара-Шимский край приснился.
Ну и вот, повадилась эта молодая тётя в лес ходить, и сразу столько зла натворила, сколько любой другой, будь то человек или тусторонний, и наяву не сделает. Это, знаешь, только в сказках плетут, что в лесу одни лешие и ведьмы злыдарят. Есть, конечно, и от них вред, но от человека куда больше зла случается. А уж от Эльвиры!..
Сама Эльвира — красавица, конечно, ничего не скажешь, вот только красота её больно холодная, да и редко, когда на её лице улыбку застигнешь. А в мрачном и злом взгляде всегда какое-то осуждение сидит, а уж если Кривокрасова на кого-нибудь посмотрит, тому сразу не по себе становится. Верно, про неё сказано: на лес глянет — и лес вянет. Словом, суглобая выкомура .
С малых лет злая росла. Редко, когда всплакнёт. А уж если её обидели, не успокоится, пока не отомстит. В школу собирая, мать всегда Эльвиру напутствовала:
— Ты, доченька, только с ровней водись. Среди нищих нормальных людей быть не может. Родители их — дураки и неудачники. Это только в сказках гадкие утята в лебедей превращаются, а в жизни от львицы лев родится, а от жука навозного — такой же жук.
Крепко Эльвира слова матери усвоила. С самого детства высоко себя понесла. Родители её от всяких бед оберегали, пылинки сдували. Правда, однажды и с ней страшная горесть случилась… Не доглядели отец с матерью, и дитёнку чёрствое пирожное на обед поднесли. Ох и страшное возбешение на Эльвиру нашло! По сию пору тот злосчастный случай родителям напоминает и натыкивает.
С малых лет привыкла по своей прихоти жить. Вся-то у неё думка, как бы с доволью время провести. И грёзы все о славе и о богачестве.
Самое интересное — ты, наверно, не поверишь, — учится эта Эльвира на врача в институте. Такая вот несуразица. Хотя, скажу тебе, у людей всё так перемешалось, что и удивляться нечего. Там, где доброму человеку надо быть, злой или скудоумный место занимает. А добрый задвинут невесть куда — и не высовывайся.
Сны Эльвире почти всегда страшные снятся. Другой человек её сны за кошмары примет, а ей и в радость. Ну да ладно, послушай, какую беду она принесла.
Вот слушай, как она первый раз в Кара-Шимский лес попала. Сон и впрямь чудной. Снилось ей, будто идёт она по лесу, и, если мимо дерева пройдёт, оно сразу инеем обсыпается. Потом по дороге озерко маленькое случилось. Пошла она по водной глади как ни в чём не бывало, смотрит, а она уже не по воде идёт, а по льду ступает. Впереди вода в рябях зыбится, но, только она ногу поставит, вода сразу в лёд превращается. Эльвира ничему не удивляется, словно так и надо, обычное дело.
Вдруг видит: белочка с ветки на ветку прыгает, пробежала по пушистой еловой лапе до самого кончика — ветка закачалась, и белочка хотела уж было на соседнее деревце перемахнуть, но вдруг Эльвира сверкнула на неё злобным взглядом, и векша враз застыла и комочком в снег упала.
— Ненавижу животных, — прошипела Эльвира и дальше пошла. — Заразу только разносят.
Видит она: двое рябчиков на ветке сидят. Эльвиру заметили, а не улетают, нахохлились и друг к дружке прижались. Потом встрепенулись, забеспокоились, но взлететь не успели, словно их какая-то злая сила на месте удержала. Эльвира подошла поближе и как зыркнула на них с ненавистью! Те в тот же миг окоченели и с ветки упали.
Эльвира засмеялась и вдруг перед ней девушка молодая объявилась. По годам, видать, ровня Эльвиры, а уж такая красавица, точно принцесса настоящая! И впрямь волшебная красота какая-то.
Улыбнулась красавица и говорит:
— Смотри, какая я? Хочешь, такой же быть?.. — а сама уж больно хитро прищурилась.
Эх, знала бы Эльвира, что за красавица перед ней, в страхе бы побежала сломя голову. Такая красота и в страшном сне не привидится. А если и приснится, то от такого кошмара можно и рассудка лишиться. Ведь это, слышь-ка, сама Путерга в красавицу обернулась...
Эльвира настоящее обличие Путерги, конечно, не видит, подвоха не поняла, а подумала, что незнакомка ей и правда красивой быть предлагает. Всё же спесиво поджала губы и говорит:
— Да и я не дурнушка. От кавалеров отбоя нет. Не жалуюсь.
—Так-то оно так, — согласилась Ледовитка, — только красота твоя недолговекая. Мало тебе красоваться отмеряно. Вот смотри, какая ты через пять лет будешь, — махнула рукой, и перед Эльвирой видение наплыло. Вроде экрана среди деревьев объявилось. Смотрит Кривокрасова на себя: она, не она… Лицом малая схожесть есть, но только всякая чёрточка, которая ранешно красоту подчёркивала, вдруг несообразно глянулась. В теле толстущая она сильно, словно не она в кресле сидит, а перину комком взгромоздили.
В этот миг Эльвира проснулась, в страхе заозиралась вокруг, розовых таблеток сглотила и снова заснула. И опять ей красавица из леса привиделась. Та словно и не заметила, что Эльвира отлучалась. Повертела в руках чудным посошком и говорит:
— Ладно, дарую тебе вечную молодость и красоту. Только ты и сама должна постараться. Силу через чужие жизни взять можно. Чем больше зверей и птиц погубишь, тем стройнее и краше будешь. И старость тебя не коснётся.
Эльвира недоверчиво посмотрела и говорит:
— Что-то не верится, что за такую пустяковину можно всегда красивой быть.
— Мы не всех одариваем, а ты избранная.
«Я всегда знала, что у меня судьба необыкновенная», — подумала Кривокрасова, а вслух сказала:
— Раз такое дело, я согласна.
— Надо ещё одну мелочишку сделать. В следующую ночь мы встретимся, и я тебе один домик покажу. Зайдёшь туда в гости, поговоришь… Там девочка маленькая живёт. Сирота она, ни отца, ни матери.
— Что же мне теперь, удочерить её, что ли?
— Просто посмотришь, как она одна с хозяйством справляется… Кое-какие вещи заберёшь… Тебе уже просыпаться пора, мы лучше с тобой в следующий раз подробней поговорим, — сказала незнакомка, улыбнулась ласково и тотчас же исчезла.
Встала Эльвира утром с постели и сразу к зеркалу подбежала. И такой она себе раскрасавицей показалась! Никакой косметики не надо, ну царица! А на весы привстала, тут и новое открытие. За одну ночь пять килограммов куда-то подевались… Вот чудо так чудо! И раньше она пышкой не была, всё же три-четыре кило мечтала стряхнуть. А тут — пять!
Зареготала Кривокрасова с доволи и будто своё будущее напредки увидела.
— Теперь всё по-моему будет! — заключила она. — Тоже мне звёзды!.. Скоро настоящая звезда засияет!
Этой же ночью Ильке сон горестный привиделся. В снегу белочку замёрзшую нашла. Видит: стылый комочек уже совсем снегом присыпанный, лишь серая шерстка кусочком проглядывает. Илька подбежала скоренько, схватила белочку, сунула за пазуху, под шубкой прижала к себе, дышит на неё, согревая тёплым дыханием. У самой слезинки в глазах заблестели.
Видать, у Ильки такое сердце горячее, столько в нём любви, что отогрелась белочка. Шевельнулась возле сердчишка сначала робко, заморгала глазками-бусинками, пискнула, на Ильку благодарно глянула, а потом и вовсе заворочалась в своротке, пыхтя и хвостишкой подёргивая.
Обрадовалась Илька и говорит:
— Ладно, потом расскажешь, что с тобой приключилось, сейчас ко мне домой пойдём. Поживёшь у меня, окрепнешь. У меня всякой еды много. С моими Яшкой и Машкой познакомишься. Скучно не будет.
Тут и Марушка прибежала и рассказала, что издалека странную тётю видела.
— Глаза у неё страшные-страшные, а сама из себя красивая-красивая, — объясняла волчица.
По дороге к дому Илька с Марушкой ещё двух рябчиков в снегу нашли. Тоже их девчушка под шубкой отогрела и в домик лесной принесла.
Машка с Яшкой гостям обрадовались. Перебивая друг дружку, стали о жизни в лесу расспрашивать. Илька накормила всех, а там уже и утро в окошко заглянуло.
***
Ну и повадилась Кривокрасова в Кара-Шимский лес ходить. Та незнакомка почему-то в следующем сне не появилась, однако Эльвира по ней не заскучала. И без неё справляется. Теперь каждую ночь с нетерпением ждёт. Так ей в радость себя всесильной видеть, что и сказать не умею. Если какая ночь без видения пройдёт, потом весь день злобой пышет. На всех губы рвёт, с пеной у рта как напустится, во все стороны брызгает — ох-хо-хо, только держись!
Подметила Эльвира, что с каждым разом сила в ней прибавляется. Первое время только малых птах морозила, а теперь любую крупную птицу, будь то филин или глухарь, может в лёд обернуть. И не только белок, а уже и зайца и лису случалось губить. Раньше всё только рядышком с ней замерзало, а теперь стужа впереди её далеко клубится, прям как от Ледовиток.
Ходит Кривокрасова по лесу самой настоящей королевой. На шубке и шапчонке мудреные узоры из драгоценных камней. А какие у Эльвиры сапожнёшки красивые! Белые они и сплошь бриллиантами обсыпанные, каблук долгий, а как же. Даже в таких сапожках Эльвира в снегу не притопает и следков не оставляет.
Ну и вот, Эльвира зверей и птиц в лесу губит и хорошеет день ото дня, а Илька застывших в снегу находит и возле сердца отогревает. Но однажды Кривокрасова всё-таки встретила ту красавицу-незнакомку. Видать, Путерга ждала, когда Эльвира побольше черноты наберётся, совсем уж себя погубит…
Объяснила незнакомка, что надо у Ильки чемоданы забрать. И даже показала кино, как эти чемоданы выглядят.
Обрадовалась Кривокрасова, что задание пустяшное, и свои требования выдвинула. Напенилась важно и говорит:
— Я хочу великой певицей быть! И не только в нашей убогой стране, а во всём мире! Хочу, чтобы по всей Земле слава обо мне гремела и чтобы все у моих ног ползали!
Незнакомка восхищённо на Эльвиру воззрилась и отвечает:
— Мы и сами хотели тебе всё это предложить. Уж если не тебе, то кому настоящей звездой блистать? Ты заслужила свою великую судьбу… А чемоданы — это так, последняя проверка для тебя…
Ну, Эльвира и побежала в своих белых сапожнёшках к лесному домику Хозяйки Ириньи. Вскоре и очутилась возле дома с двумя трубами. Притиснулась к окошку острым носом — и в тот же миг стекло ледяными узорами затянуло, будто его страшной стужей обдало. Так толком и не успела ничего разглядеть.
Илька как раз дома была, вместе с Марушкой. Играется она с лебедями, и вдруг слышит, что в окошко постучали. Побежала скоренько, открыла дверь, а там незнакомая тётя стоит. Сразу увидела Хозяйка, что незнакомка человеческой сути, не Ледовитка и не тусторонняя.
Не то чтобы Илька испугалась, а как-то ей не по себе стало. Зашла Эльвира вся высокомерная такая, надутая. Насмешливо оглянулась вокруг, увидела лебедей и других зверюшек, покривилась сразу и говорит:
— И тут от зверья покоя нет. Что это ты с лебедями возишься? Разводишь, что ли?
Марушка зарычала, а Илька отвечает:
— Вы, тётя, наверно, не так смотрите, у меня нет никакого зверья, вы неправильно говорите.
— Как это нет?! А это кто?
— В лесу у меня все братишки и сестрёнки.
«Какая глупая девочка», — подумала Кривокрасова, а вслух спросила:
— Одна, значит, живёшь?
— Почему одна? Вы же видите…
— Да уж вижу, вижу…
Марушка опять зарычала, клацнула зубами, а Илька просто так спрашивает:
— Вы, тётенька, наверно, за чемоданами пришли?
— А ты откуда знаешь?
— Ну, раз вы ничего не принесли, значит, что-то забрать хотите. Вы, тётенька, в лесу только всё забираете…
Кривокрасова хмыкнула, а сама воровскими глазами по сторонам зыркает.
— Ладно, мне с тобой возиться некогда. Давай чемоданы, большой и маленький, и я пошла.
— Я не могу отдать…
— Как это? — скривилась Кривокрасова.
— Бабушкин чемодан я дочке Марушки оставляю…
Волчица подняла с удивлением голову. Вот так клюква! У неё ещё никакой дочки не родилось, а уже наследство есть, приданное готовое…
Илька и глазом не моргнула и продолжила:
— А дяденьки маленький чемоданчик я в печке сожгла. Я же не знала, что он вам понадобится… Вон в той, — показала Илька сначала на одну печку, потом на другую, — или в той, не помню.
Кривокрасова ажно позеленела от злости. Но только она хотела в бешенстве на Ильку напуститься, как на неё Марушка двинулась. Оскалила волчица клыки и шерсть на загривке ощетинила.
Эльвира сразу посмякла и решила с другого бока подойти. Улыбнулась и говорит ласково:
— Хочешь, такой же, как я, красавицей быть?
Илька посмотрела равнодушно и говорит:
— Я тоже красивая…
Эльвира замерла в изумлении и вдруг расхохоталась.
— Впервые такую, наивную, вижу! Ты себя в зеркало видела? — топнула ножкой, и перед девчушкой зеркало огромное объявилось.
Илька мельком на своё отражение глянула, потупилась в растерянности и тихо обронила:
— Пусть…
— Чео? — Эльвира от изумления чуть на пол не брякнулась. — Да ты что, милое дитя, спятила? Вырастишь, и на тебя никакой приличный жених не глянет!
Илька вся скукожилась, ужалась, слезинки у неё в глазах мелькнули. Повернулась она к Кривокрасовой и говорит с отчаяньем в голосе:
— Зачем вы, тётя, неправду говорите?! Машка с Яшкой нашли друг дружку, и я тоже обязательно… — Илька замешкалась, не зная, что сказать, заморгала глазками и выпалила: — Все друг для друга рождаются!
— Понятно, и для тебя какой-нибудь недоумок родился… Самой нужно стараться, чтобы выгодно замуж выйти. И радуйся, что я сама тебе помощь предлагаю. Ценить надо, неблагодарная. Не всем так везёт.
— Злая вы, тётя.
— Ишь ты! Добренькая выискалась! Съест тебя жизнь и спасибо не скажет.
Илька промолчала, а Эльвира дальше насела:
— Девочка моя, это же проще простого. Если тебя природа обделила, надо у этой природы самой взять.
— Это как?
— А так, красота в жизнях заключается. А у лебедей особенная красота, самая наивысшая, — объясняла Эльвира. — Повезло тебе, заманила лебедей… Эх, самой бы мне… Да уж ладно, уступаю тебе. Если ты их красоту возьмёшь, будешь самая счастливая на свете.
— Я всё поняла… — тихо сказала Илька и отвернулась. — Маруха, проводи тётю…
Волчица всхрапнула радостно и в два прыжка на непрошеную гостью наскочила. С ног сшибла, и Кривокрасова кубарем в дверь выкатилась. Ушибла она там себе чего-то, нет ли, однако тут же вскочила и, истошно крича, поскакала галопом вглубь леса. Марушка ещё какое-то время за ней гналась, кусая за шубу и сапожнёшки, пыталась как-то меховую шапку отдать, а потом махнула лапой и отступилась.
Бежала, металась Эльвира в злобном исступлении по лесу, ища, на ком злобу вымести, но, как назло, ни одной животинки не встретила. А тут у неё и оплошка вышла, не убереглась, сердешная, и… убилась. Не так, конечно, что уж совсем примерла, но после этой ночи всё в её жизни срухнуло. И всё из-за того, что она какую-то дивную, чёрную и страшную птицу жизни лишила.
А дело было вот как. Видит она: навстречу ей чёрная птица летит. Ворона не ворона, по перу подходяще, а глаза красные, огромные. И крылья не птичьи, а перепончатые, как у летучей мыши. Сама птица вся взъерошенная, а когти на лапах большие и острые. Подлетела птица и недалеко от Эльвиры на ветку села. Не боится нисколько.
Ну, Эльвира и вперилась в птицу своими страшными глазами. Та вскричала громко и повалилась замертво, прямо к ногам Эльвиры упала. Зареготала Кривокрасова злорадно, отпихнула от себя носком сапога птицу и дальше пошла.
Сразу и проснулась, не зная о том, что саму себя погубила…
После этого сна Эльвира сильно брунеть и бответь стала. За какие-то недели подурнела и потолстела страшно. Килограммов эдак сорок нацепила на себя. Точно не скажешь, потому что Эльвира Эдуардовна весы в дальний чулан спрятала. Да и к зеркалу не подходит. А как к нему подойдёшь, если у Эльвиры, ко всем бедам, нос как-то странно в сторону скривило, вытянулся и свалился совсем. Пластические хирурги несколько раз ей на носу операцию делали, прямили старательно, но всё без толку. Недели не проходит, как его опять на сторону воротит, да ещё лише прежнего. Теперь посмотришь на Эльвиру, и оторопь какая-то пробирает.
Вот такая незадача с Эльвирой Кривокрасовой случилось. Неспроста так, конечно, вышло, сама виновата. Испокон веков известно, что нельзя на чужом горе счастье своё строить. Сама со своей жизнью не справилась, и по тайности никто не помог… Даже Хозяйка ничего сделать не смогла. Всех животных, которых Эльвира губила, она спасала и возле сердчишка своего отогревала, а вот ту чёрную птицу, душу Эльвиры, не приметила в снегу… Пропала она невесть куда.
После этого случая у Хозяйки Ириньи терпение лопнуло. Прогнала она Ледовиток из Кара-Шимского леса, а дворец их взорвала. И камня на камне не оставила. Оттого и весна раньше времени наступила. А Прижмуру Илька так нагрозила, что он о своём чемоданчике сразу забыл, да ещё рад был, что дёшево отделался.

Прощание
Пришла весна, и защебетали вокруг птахи весёлые. Земля ожила, на припёках снег растаял, лесной народец радуется и на солнышке греется. Но так случилось, что в эту счастливую пору Илька печальную новость принесла… Собрала она возле себя Марушку и лебедей — сама вся такая заплаканная, грустная — и объявила с дрожью в голосе:
— Не смогу я больше к вам приходить, запретили мне… — и заплакала сразу.
Марушка, только об этом услышала, сразу хлоп — в обморок упала, а Яшка с Машуней испуганно переглянулись и тоже расплакались.
Очнулась волчица и завыла, заскулила. Илька её прижала к себе, лебедей по пёрышкам гладит и, обливаясь слезами, рассказала, как она эту горесть узнала.
— Сама не знаю, почему… — всхлипывая, говорила Илька. — Сегодня я тетрадку с рисунками открыла, а там письмо… мне… Написано было в нём, что нельзя нам видеться… Наверно, надо так… Хотя запутанное, непонятное письмо. Вначале пишут, что не увидимся, а потом вроде как рядом я буду всегда… Только маленько другая… Не плачьте, обещано мне было в том письме, что всё у вас хорошо будет, — и Илька как-то с хитринкой на Марушку посмотрела. — Тайну мне открыли, которую не могу сказать… Хорошая весточка, а если скажу, она может не исполниться. Открою только, что кто-то будет за вами присматривать. И я, наверно, тоже…. Да нет, точно я! Если у вас вдруг беда случится, я обязательно приду. Вы, главное, ничего не бойтесь. А ты, Маруха, тоже смотри, Машуню и Яшу в обиду не давай, защищай.
А Марушка поверить не может.
— Это неправда, — сказала она. — Ты же Хозяйка, ты же самая сильная.
— Сама не знаю, от кого письмо. Я его хотела вам показать, а оно исчезло. Только я последнюю строчку дочитала, и буковки расплылись, и листик чистый стал…
— Может, обойдётся? — спросил Яшка.
— Может… Но всё равно было написано, что я должна проститься и место показать, где вам, Яшенька и Машуня, нужно гнездо строить. Там и твоё, Маруха, логово будет.
С этими словами домик их в воздух поднялся и полетел в сторону леса.
Лес расступился, и впереди озеро открылось. Небольшое озерко, а по всему видно, что необычное оно.
Домик на бережку приземлился, и Илька с лебедями и Марушкой наружу вышли. Огляделись Яшка с Машуней и самое красивое и загадочное озеро Кара-Шимского края узнали. Называется оно Гордые глаза. Отчего у озера такое имя, неизвестно. Может, и потому, что посреди озера два острова из воды выглядывают. А ещё приметно, что в пасмурную погоду водная гладь черная-чёрная, а в солнечную — лазурью поблескивает, переливается.
Обрадовались лебеди, сами на нём хотели гнездо строить, и вот Хозяйка словно их мечту подслушала.
Илька оглянулась по сторонам, улыбнулась и говорит лебедям:
— На этом озере и гнёздо стройте, на тех островах. На речке в этом году нельзя, на ней в июле большое наводнение случится… — и тут же к волчице обратилась: — И ты, Маруша, здесь, на берегу, логово готовь. Вот и вместе будете, рядышком. Смотрите не ссорьтесь у меня, дружите. А то я узнаю и наддаю вам как следует.
Как ни странно, речка Нарышка и все лесные озёра почти полностью ото льда освободились, а озеро Гордые глаза оказалось крепко льдом заковано. А по берегу травка, подснежники и жёлтые цветы мать-и-мачехи густо инеем обсыпаны.
Догадалась Илька, что это Ледовитки похозяйничали, и лишь рассмеялась.
— Ну, прямо как дети, — сказала она. — Думают, можно весну остановить.
Склонилась над цветами, и от её рук, видно, такое тепло пошло, что цветы в тот же миг отогрелись, расправились. И лёд перед Илькой тут же таять стал, как масло на сковороде, и напредки большая промоина открылась.
— А нам Аноха запретил к этому озеру подходить, — сказала Марушка. — Говорил, что ни в коем разе нельзя воды касаться, страшная в ней химия.
— Враки всё! — уверенно сказала Илька. — А вот мы посмотрим, какая она страшная, — засмеялась и набрызгала водички себе на лицо. — Я ведь некрасивая — чего мне боятся?
И только Илька умылась, вдруг у неё от лица призрачный свет исходить стал. Самой-то ей не приметно, а Марушка сразу заметила.
— Ой, какая ты красивая! — вскричала волчица, подбежала к берегу и с разбега сунула мордаху в воду. Да тут же и вся в воду плюхнулась.
В какие-то минуты всё озеро ото льда очистилось. Хозяйка вздохнула и говорит:
— Мы с Яшей и Машуней сейчас местечко под гнездо на островах посмотрим, а ты, Маруха… Эх, Маруха, не увидимся, наверно, с тобой…
Волчица взвыла, и Илька сама заплакала. Не вытерпела и говорит:
— Ладно, открою маленько тайну, — погладила Марушку по животику. — Волчата у тебя необычные будут. Только ты не обижайся… Будь счастлива, такой мамки во всём лесу нет… И не было никогда… Ну, беги, беги, красавица.
Марушка обняла лапами Ильку, прижалась к ней и в лицо лизнула. Потом и Машуню с Яшкой обняла. Села на бережку, плачет, лапой глаза вытирает.
Илька скоренько сандалии скинула и по воде пошла. Босиком плюхает и с тихой грустью по сторонам смотрит. Лебеди по бокам плывут. И то Яшка, то Машуня кладут шеи на воду и трубят радостно.
Где Илька пройдёт, сразу из глубины на поверхность лилии выплывают и распускаются в огромные цветы. И не только белые и жёлтые, а разных цветов — красные, оранжевые, синенькие, всякие… Самые они чудесные и красоты необыкновенной. Есть и похожие на розы, только очень большие. Огромные вовсе бутоны, величиной с добрую тыкву. Переливаются лепестками, искрятся на солнышке. Трепещутся на лёгком ветерке, будто друг с дружкой перешёптываются.
Сразу озеро разукрасилось. Со всех сторон птицы прилетели.
За Илькой и лебедями утки, гуси и всякие водоплавающие птицы увязались, плывут близко совсем и крякают, и гогочут, и пищат разными голосками, радуются, будто Хозяйку в Ильке признали. Даже щуки и караси из глубины выплыли. На поверхность головы высунули и смотрят, смотрят вслед.
***
Проснулась Илька и весь день зарёванная проходила. Про письмо она, конечно, сочинила, никакого письма не было. То, что она в Кара-Шимском лесу больше не появится, для Ильки самой утром страшным сюрпризом стало.
Правда, в следующем сне побывала она в каком-то лесу, но ни Марушку, ни лебедей не встретила. Приснилось ей, будто на полянке она цветочной, травка зелёная кое-где проклюнулась, помуравилась земля, снега и вовсе нет. Птахи тучами вокруг кружатся — так их много, что и неба не видно. И со всех сторон словно музыка льётся — щебечут тоненькие голосочки, переливаются весёлыми трелями. Каждая птаха в клюве цветочек держит, так и норовит поближе к Ильке подлететь и крылышком коснуться. Засыпали всю девчушку цветами, и ещё, ещё несут.
Илька смеётся, отбивается шутейно, и слышится ей, как птахи ей спасибо говорят. Смеются и благодарят Ильку за то, что она от лютой зимы их спасла. А на ближайших деревьях совы, вороны, сороки, сойки сидят и тоже Хозяйке кланяются.

Удивительная весна
Весной в Кара-Шимском лесу самые чудеса начались… Все звери и птицы весну живёхонькие встретили, никто не погиб. И когда сроки подошли, у каждой, считай, оленухи и лосихи двойня родилась, а косули и вовсе по три, четыре детёныша принесли. С зайчихами та же история. Такая пропасть зайчат, что и не сосчитаешь! А медведица Зорька Коровина с пятью медвежатами после спячки объявилась. Прошлым летом с пестуном ходила, а тут ещё четверо народилось. Где такое видано? Чудеса, да и только.
Но больше всех пернатые удивили. В какое гнездо ни заглянешь, там не меньше двадцати птенчиков сидят. А главное, слышь-ка, у Яшки и Машуни двадцать один лебедёнок родился. Все здоровёхонькие и красавцы. Яшка с Машуней, конечно, нарадоваться не могут, с утра до вечера с детьми возятся, кормят и жизни обучают. И всё Хозяйку Иринью ждут, очень уж им хочется детей показать.
Как водится, в начале лета лесовины итоги зимовки подводят, ну и по всем показателям Аноха в передовики выбился. Первое место по всей Сибири взял. Удивил всех, что и говорить, то всё самый наихудший хозяин был, а тут вдруг на тебе — победитель с большим отрывом.
Анохе сразу весь почёт и уважение. С других лесов лесовины подбегают, совета спрашивают. Он, конечно, всю заслугу на себя записал. Такой важный весь из себя. Ходит грудь колесом, от хвастовства язык распух.
Видит Зелёнка, наступил его звёздный час, ну и пирушку у себя устроил. Известно, решил прихвастнуть. Пригласил где-то полтораста лесовинов, а то и больше. Ох и завернул гулянье! С музыкой, с плясками. Эх, скажу тебе, умеют лесовины бинкеты устраивать…
На этом пиру Аноха, как всегда, павлином запохаживал. Только пиршество началось, все лесовины к нему с расспросами подступились. Стали выведывать, как ему удалось ловко лесное хозяйство наладить. Ну, Аноха поначалу важно уклонялся, отшучивался, а потом всё-таки снизошёл…
— Секрета особого нет… — важно сказал он. — Всё идёт отсюда, — и Аноха постучал себя по лбу. — Но главное, внушить животине, кто её хозяин. И тогда она на всё расстарается. Истина одна: боятся меня эти глупые твари… — Аноха запнулся, поняв, что неудачное слово с языка сронил.
— Аношенька хотел сказать, — просунулась в речь Оса-Пилюля, — что очень нас животные уважают и любят. Жить без нас не могут!
— Куда уж, врать-то! — угрюмо буркнул Антип Летошник. — Вот у меня прошлым летом мор половину животины выкосил. Так с тех пор доверия былого нет, а уж любви и подавно. Какая уж тут любовь, когда я защитить не смог?
Услышал Аноха о любви и вовсе напыжился.
— А меня животина любит. Из шкуры лезет, чтобы мне угодить. Жизни за меня не жалеет, а как же. И всё потому, что я слежу, чтобы только меня любили, а друг друга — ни-ни. Говорю же, с животиной с умом надо, с умом, — Аноха опять тронул себя по лбу. — И силой. Всё учитывать надобно. Я вот только хорошее себе приписываю, а ежли плохое случится, на Отрутника киваю. Говорю, что он виноват. Первый враг он всего живого.
И пошло поехало. Каждый день — праздник. Одни лесовины уезжают — новые за стол садятся. Целую неделю гулянка гремела. И всё это время бедные Анохины волки связки надрывали. Потом Зелёнка с женой с лекциями в турне отправился…
Некогда стало Анохе лесом заниматься. Каждый день пирушки — где тут успеть? И раньше-то не очень за лесным хозяйством смотрел, а теперь и вовсе забросил. Впрочем, оно и к лучшему: никто в лесу животных не тревожит, понапрасну не дёргает, подленьких жертв не требует. Словом, жизнь своим чередом пошла.
Без лесовина — прямо на удивленье! — расцвела жизнь в Кара-Шимском лесу. Но самая главная тайность в семье Марушки случилась… Началась она с того, что волчица с родинами запоздала. Должна была в апреле волчат принести, а тут уже и май отгремел, и июнь через серединку перемахнул — и никакого тебе пополнения в волчьем семействе. В стае, конечно, шушуканье нездоровое, смешки и кривотолки бревном покатились.
Молодые волчицы Грызя Рыкова и Жужа Мухановская больше всех языками заплямкали. Они, вишь, ещё по зиме на Марушку обиду затаили. Всё никак простить не могут, что Лепард не их невестами назвал. Теперь вот лучшие подруги... Сядут друг перед дружкой и давай Марушке косточки перемывать. Однажды вот такой разговор случился.
— Я как в воду глядела, что у Лепарда с Морковкой ничего путного не выйдет, — уверенно сказала Грызя. — А у самого где глаза были?
— У Лепарда? Да ты что подруга?! Знамо, в настоящей красоте ничего не смыслит!.. — вторит ей Жужа Мухановская.
— Ага-ага, природа шельму метит. Неспуста у неё лисье рыжее клеймо на хвосте, неспуста. А теперь ещё и в носках белых шлёндает. Разве это красота? Срамотища! И на что клюнул?..
— Она, вишь, плела, что с Хозяйкой леса зналась. А где она, Хозяйка эта? Пущай бы привела, показала, а то, может, и не было её вовсе. Сказать-то всё можно, язык не отвалится. С больной головой привиделось, а Лепард, простота, и поверил.
— Теперича Лепард в историю вляпался, поди, по всему Кара-Шиму уже знают, что у нас волчица разродиться не может.
— Знают, конечно, я скрывать не стала…
— И я тоже не нанималась её покрывать…
И засмеялись обе.
— Лепарда с вожаков скинут, и дело с концом. Посмотрим, как потом завоет. Так ему и надо. Ежли тебя вожаком поставили, так и веди себя подобающе... Надо же не только о себе думать, но и обо всей стае. Понравилась она ему, видите ли ка. А как уродцев для стаи принесёт? Что с имя делать?
— Непременно уродцы будут, не сумлевайся. Уже все сроки вышли нормальным родиться.
Так заболтались, что не почуяли, как старый волк Кусарь подошёл. Каждое словечко он слышал, но до поры до времени за ёлочкой стоял. А тут не выдержал, выскочил из укрытия и напустился:
— Ах вы сплетюхи языкастые, уже по всему лесу разнесли!
Жужа с Грызей опешили поначалу, хвосты прижали. А потом видят: старик один, никого больше нет. Грызя первая насмелилась и говорит:
— Нужна она нам больно. И без нас есть, кому в уши складывать. Как тут скроешь, ежли она который месяц брюхо по земле волохает и сократиться не может?
— Нече из избы сор выносить. Ишь, волчат ишо нет, а они их уже в уродцы записали.
Волчицы видят: осерчал старик, доложит на Совете, непременно донесёт. Ну и, недолго думая, загрызли деда Кусаря.
Куда ему было против молодых волчиц стоять? Зубов, считай, половины нет, клыки сточены, да к тому же шаткие.
Дед Кусарь всегда Марушку заслонял. С высоты лет мудро рассудил: оттого с Марушкой незадача случилась, что мясного совсем мало ест, а всё на травы разные и коренья налегает. Но это не страшно, дело поправимое.
И вот не стало Кусаря. Грызя с Жужей идут по лесу, довольные. Видят: Марушка на лугу что-то среди травы выбирает. Грызя прикинулась добренькой и посочувствовала:
— Может, ты, Маруша, перепутала и какой-нибудь сонной травы наелась? Вот волчатки у тебя и проснуться не могут.
— Ничего я не наелась, — огрызнулась Марушка. — Не слепая, наверно, вижу, что в брюхо складываю.
— Да вот боимся мы, обманули тебя травоеды, не на те травы указали, — вякнула и Жужа. — Мы-то, волки, слабо в растениях разбираемся, они и пользуются. Отравить-то не отравят, а урон организму, наверно, нанесли…
Прогнала Марушка зубоскалок, а сама нисколько не обиделась. Привыкла уже без сердца кривотолки принимать. Да и то сказать, всегда спокойная ходит, на всех хитрым-прехитрым взглядом смотрит и посмеивается над волчьими домыслами. Лепард к ней каждый день с расспросами пристаёт, а у неё один ответ:
— Мне Хозяйка обещала, что дети у нас необычные будут, поэтому, видно, и задержка.
— Хорошо, если так, а как обманула? Не очень-то нас, волков, любят.
— Что ты! — махнула лапой Марушка. — Хозяйка, знаешь, какая хорошая-хорошая! Такая добрая-добрая!
— Лучше бы злая была. Нашей правды. А этих добреньких не поймёшь, с ними всегда обмануться можно.
Сам Лепард, слышь-ка, не здешних краёв, с юга откуда-то прибился, оттого и имя у него необычное. Первое время в стае не очень-то ласково его встретили, да и то сказать, чуть было на куски не растащили. Так бы и с жизнью простился, но его Хват Серпоклык, отец Марушки, заслонил. Верно, увидел в чужаке будущего зятя, ну и лапой вожака боронь на Лепардову шкуру наложил.
Лепард — волк огромный. И ростом, и лапищами взял, а уж клыки — таких ни у кого в стае нет. Неспроста вожаком стал.
Очень он наследников ждёт. Как ни крути, а с соплеменниками кровной связи нет, и тут уж как хочешь из шкуры лезь, а всё равно чужак. Вот и замечтал свою крепкую стаю сколотить и на всю округу страху напустить.
Успокаивает Лепарда Марушка, а он всё равно успокоиться не может, волнуется. Даже в дальние края сбегал. Там одна старая волчица живёт, которую Акулина Живокость зовут. Ей двадцать лет стукнуло, а она ещё в здравой памяти. Чудно. Уважают её сильно, ну и она у волков вроде шаманки. Много на своём веку повидала, знает, как бедных и наивных волков дурить. Всякую чушь волкам в уши складывает, а те и верят. Думают, Акулина секрет долголетия знает, а она и сама в толк не возьмёт, отчего земля её так долго держит.
Принёс Лепард ей половину оленя и поведал о своей беде. Та и наплела в три короба. Знает, старая шельма, что в таких случаях говорить надо, ну и обнадёжила:
— Не печалься, не горюй, родятся у тебя волчата, каких доселе не было.
Ну, Лепард ей на радостях ещё дичину приволок.
Эх, знала бы, старая вещунья, что и впрямь в самую точку попала. Сейчас узнаешь, какие у Лепарда с Марушкой дети родились. Таких и впрямь «доселе не было».

Волчата
Стала мамкой Марушка 17 июня. В этот день пришло время ей детей своих увидеть. Спровадила она мужа из логова и приготовилась к появлению волчат.
Как назло, в это время страшная гроза разразилась. Марушка маленько расстроилась — худая это, по волчьим понятиям, примета, — а куда денешься, если волчата на свет просятся.
Родила первенца, и только на дитя своё глянула… да тут же чуть в обморок не ухнула. Эх, бедовая — глаза у волчицы от ужаса побелели и шерсть на загривке всколыбнулась.
Будто в одночасье весь белый свет померк.
И впрямь чудно: у волчонка на голове уши такие длинные — почти как заячьи… А хвост, наоборот, вполовину меньше волчьего. Вот и разумей, как такое волчице-матери увидеть и умом не пошатиться? В остальном, правда, уклонений нет — волчонок и волчонок.
Тут ещё Марушка углядела, что девочка родилась. Не сдержалась да как закричит:
— Как же она теперь взамуж выйдет?! — и разревелась, да заскулила жалостно.
И впрямь беда. Она, слышь-ка, когда тяжёлая ходила, всё в мечтах ей грезилось, какие у неё дочери раскрасавицы вырастут. Другие волчицы обзавидуются, на них глядючи, а уж от женихов и вовсе отбоя не будет.
И, словно в насмешку, сразу ей на глаза видение наплыло. Будто бы женихи со всей округи собрались, как она и раньше в мечтах своих видела, и тут ушастую невесту выводят… Вот ужас!
Так-то, обливаясь слезами, и второго волчонка родила… В этом разе вовсе не совладала с собой и сознания лишилась.
Эх, ладно бы, у первого ребятёнка с ушами незадача случилась. Беда, конечно, а всё же дело поправимое. И обкусить их можно до нужных размеров, опять же венок из трав иль цветов на голове носи. Словом, потаишь в любом разе. А тут… незнамо что… ну уж точно не волчонок. Даже не знаю, с чего начать, везде несообразность. Ну да ладно, хвост, значит, лисий. Рыжий, да большой такой, что не у всякого лисёнка увидишь. Да яркий такой, будто пламенем светится. Мамина, получается, памятка. И кончики ушей рыженькие — это уж неизвестно в кого. Однако это всё мелочишко — другое страшно: у волчонка, вместо лап когтистых, самые что ни на есть копытца… Вот горе так горе! Какой уж тут взамуж выйти, живым бы волчонку остаться! Известно, как у волков на копыта смотрят.
То-то и оно, вдовесок и шубка вроде как не волчья совсем, а будто бы у соболюшки выменяна. Ну, это ещё ничего, так даже и красивши будет. Известно, мех у соболя нарядней, не чета волчьей вильчуре.
Очухалась Марушка и даже построжилась на себя. «Эх, что ж это я?.. — растерянно сказала она. — Детей рожать и кормить надо, а я сопли распустила». Третий волчонок вроде как нормальный оказался. Разве что немного долгий в теле, как выдрёнок. Марушка его тщательно осмотрела, лапки расправила — всё перепонки искала, но, к счастью, не нашла. Это опять девочка родилась.
Вслушалась волчица в себя: в серёдке ворохаются. Сразу подумала: будут ещё мальчонки.
И правда, скоренько один за другим двое парнишек на свет появились. Один — кругластый, бочоночек и крепыш. Издалека за бобрёнка можно принять, а вблизи глянешь — волчонок и есть, голова только большая и приплюснутая. Другой — на радость матери, по всем статьям волчонок случился. А уж богатырь! Всё равно что медвежонок какой. Вот только шубкой белёсый, ну да это мелочишко: вон полярные волки, почитай, все в белых шубах ходят.
Посомневалась мамаша, привыкла, вишь, что в каждом ребятёнке уклонения есть. Обсмотрела волчонка всего и думает: хоть один нормальный. Да тут же не удержалась, выбежала из логова и в зарастельнике калины дала волю слезам. Так прям и облилась в два ручья, уревелась вся. Не то от горя горького, а то и от счастья, что хоть один волчонок на поглядку.
Плачет и повторяет:
— Эх, Хозяйка, Хозяйка, что же ты наделала, что же ты натворила?.. — тихо всхлипывала она, а потом вдруг встрепенулась, мордаху задрала в небеса и как рявкнет: — Делать, что ли, нечего?! Дура!
И чего реветь… Тайну тебе скажу. Решила Хозяйка свою верную волчицу одарить. Без спроса, получается, а по-другому нельзя. Сама Марушка ни в коем разе не согласилась бы, узнай она, какой ей подарок Илька готовит. Пока волчата маленькие, не ясно, что это за дар такой… Вон Марушка в какой ужас пришла! Встреть она сейчас Хозяйку, такое бы в сердцах наговорила! Такое! Известно, за предательство всё случившееся приняла.
Вот когда дети вырастут, и понятно станет, что к чему.
А о том, как Хозяйке удалось необычных волчат слепить, я тебе сказать не могу. Тут тебе и никакая наука не растолкует. По всяким генетишным законам полная несуразица получается. Это что ж выходит: каких Илька в своём альбоме нарисовала, такие они и в самом деле в Кара-Шимском объявились?
Обревелась Марушка вся, а тут и Лепард прибежал, муж ейный. Увидел он, что жена от бремени освободилась да к тому же слезами обливается, и разволновался не на шутку, худое почуял.
— Неужто с дитями неладное?.. — в страхе спросил он.
— Не твоё дело! — отмахнулась волчица.
Лепард прям опешил.
— Как это не моё?! Отец я ально кто?!
А Марушка ещё пуще разревелась.
— Пусти на детей глянуть! — запросил волк-отец, а сам уже было к логову подался, потянулся мордой к лазу.
У Марушки враз все слёзы высохли — как кинется к логову! Лаз собой перекрыла, клыки оскалила и совсем не по-доброму на мужа глянула.
— Нельзя на них смотреть! — отчаянно закричала она. — Маленькие они, нельзя! Испугаешь ещё!
— Не запужаю, не бойся… пусти! — и уже жалостно на Марушку глянул.
Марушка на своём стоит.
— Отступись, не доводи до беды!
Видит Лепард, вовсе сбрендила волчица. С другими волками он всегда грозен, а перед Марушкой отступает. Ладно, думает, в другой раз приду.
На следующий день уже вся стая подбежала на детей глянуть. А как же, имеют право. В волчьей стае так заведено. Дети вожаков — для всей стаи родные.
Пришёл и отец Марушки, старый волк Хват Серпоклык. Он, скажу тебе, нрава шибко крутого. Что и говорить, если стаей восемь лет верховодил. Никто ему и перечить не смел. Сколько раз пытались его с верховья спихнуть, а он всегда победителем оставался. Сейчас вот состарился, а всё равно почёт ему и уважение.
Ну, Хват сразу рычать давай. В первый день Марушку не проведал, будто ему до волчат и дела нет, а тут сразу грохнул:
— Пошто от меня внуков прячешь! Не сегодня-завтра на пулю человечью наскочу и наследников не увижу!
Марушке вроде как и деваться некуда. Махнула она лапой и подумала: будь что будет, семь бед — один ответ. Правда, попросила Лепарда и отца своего, чтобы только они пока глянули. Те согласились и всю стаю на охоту спровадили.
Лепард, когда увидел детей, посмяк сразу. На уродливого волчонка, с копытцами который, ошалелыми глазами уставился, лапы у него подкосились, а в голове чего-то там звякнуло, хрустнуло, и перед глазами круги кровавые поплыли. Так бы и грохнулся оземь, но Марушка поддержала. Шало она на подсобу бросилась и бочком к нему притиснулась.
Отдышался чуть волк-отец и давай скулить да выть:
— Говорил тебе, на мясное нажимай, а ты чего?! Вот они, твои корешочки! Вот она, любимая сурепка! Дожились! Без клыка зарезала! Ну, спасибо… Какой я теперь вожак! Точно шубу по лоскутьям разнесут!
— Может, обойдётся, а? — робко спросила Марушка.
— Да уж куда там! — лапами голову обхватил и давай причитать: — Как теперь волкам в глаза смотреть?! Засмеют, ославят на всю округу!
— Никто не узнает…
— Чео? Совсем спятила?
Дед Хват и слова не проронил. Долго он смотрел, как волчата друг с дружкой на мягкой подстилке играют. А на уродливого волчонка мельком разве что глянул и больше не смотрел.
Марушка виноватая такая стоит, от стыда под землю готовая провалиться, так и ждёт, что ей и волчатам страшный приговор отец объявит.
Потом Хват, не глядя, на уродливого волчонка указал и коротко обронил:
— Это чтобы не было.
У Марушки точно всё внутри оборвалось. Материнское сердце сжалось. Глянула она на свою маленькую дочку: та на животике лежит, копытца вытянула, головку на взрослых задрала, глазищами большими то на одного посмотрит, то на другого, и реснишками длинными хлопает, хлопает... Так чудно, у других волчат глазёнки ещё не прорезались, а она моргает и смотрит наивно и ласково, и будто тайну какую-то знает…
— Не дам… — тихо сказала Марушка и чуть не плача взмолилась: — Папа, не надо… не торопись, может, вырастит и нормальная волчица будет. Зубы есть, и значит, ум у неё наш… Голова-то волчья! Всё наладится, — с мольбой просит, заглядывая то Лепарду, то Хвату в глаза, и по шёрстке слёзы текут…
— Нет, — уже с раздражением бросил Хват.
— Лепардушка, ты хоть заступись! Твои это дети!
А тот голову угнул, отвернулся, глаза прячет и обронил тихо:
— Не мои это щенки…
Марушка на него полыхнула ненавистным взглядом и вдруг в одно мгновение преобразилась — напряглась вся, на всей шкуре шерсть вздыбилась и волнами пошла. Волчица клыки оскалила и как рявкнет:
— Не дам! Моя это дочь! И меня рвите тогда!
Хват с Лепардом опешили, впервые Марушку в страшном гневе увидели. Лепард, видать, испугался, что Марушка его никогда не простит, ну и на сторону жены встал. Стал он машинально соображать, как волчонка заслонить, и вдруг его осенило:
— Помнишь, отец, зимой Хозяйка приходила?
— Это которая? — не понял Хват.
— Ну, ещё на человека похожая, маленькая только.
Хват вроде как вспомнил, а всё равно не сознаётся.
— Иволга прилетала… — подсказывает Лепард. — А потом раз — и Хозяйка…
— А-а! — дошло наконец до Хвата. Тотчас же хлопнул себя лапой по лбу и говорит: — Вон оно что! То-то она говорила, что детей у вас больше не будет.
Марушка успокоилась уже и говорит:
— Папа, она не так сказала. Она говорила, что другие у нас дети будут. Она, когда прощались, и мне эти слова повторила.
— Пусть и так, всё едино, — раздосадовано махнул лапой Хват, малость в раздумье постоял и добавил: — Значит, конец нашему волчьему роду.
— Папа, она не о погибели говорила, она сказала — другие…
— Всё едино.
Лепард не отступается:
— Так и я говорю! Другие — это…— замялся, подбирая слова, и выпалил: — Может, расцвет грянет!
— Да уж куда там! Горазды вы, молодёжь, мечтать. Откель вам что знать! Вот в наше время волки были — богатыри! А потом всё снижение, снижение… — Хват поворотился, раздумчиво на дочку посмотрел и говорит: — Так ты, дочерь, вроде как с ней в знакомстве была, ходили вместе?
— Мы дружили… — тихо сказала Марушка.
— Дружи-или, — передразнил Хват и назидательно выпалил: — Вот так-то с высшими силами заигрывать. Обязательно жизнь исковеркают. Как ни крути, а не ровня мы им. Эксперименты на нас ставят, опыты. Неспроста эта Хозяйка на человеков похожая, может, от них и заслали. Спокон веков между людями и волками вражда идёт. Не видела разве, что они с собаками делают? Клоунов налепили и рады-радёшеньки. Эдак нашу волчью кровь изуродовать!
— Я в хорошее верила, — с дрожью в голосе сказала Марушка. — А Хозяйка, оказывается, посмеялась надо мной.
Старику вдруг жалко стало дочь, посмотрел он ещё раз на уродливого волчонка, махнул лапой и говорит:
— Ладно, пускай остаётся. Придумать надо что-нибудь… Вот так задача!..
Лепард предложил от стаи волчат на время скрыть. Сказал: дескать, надо на то нажимать, что, мол, слабые волчата, и всё оттого, что хворь страшная в логово забралась. А потом наплести, что после тяжёлой болезни волчата еле живы остались. Мать с отцом дненощно над ними тряслись и выходили-таки… Но — только странное с ними произошло… Что-то с ними не так… Наследила всё-таки окаянная болезнь, наследила…
Словом, всё на болезнь решил спихнуть. Мол, вины нашей нет, а это всё фароба неизвестная, от которой и уберечься никакой волк не умеет. Однако старый Хват мудро рассудил, что негоже соплеменников за нос водить.
— Всякий минус можно на плюс переправить, — учил он. — А то и на жирный плюс, если постараться.
На следующий день собралась вся стая, и Хват торжественный к волкам вышел. Глянуть на него, и сразу ясно: что-то необычное случилось.
— Братья и сёстры! — торжественно возгласил Хват. — Великий дар снизошёл на наш род. Теперь счастливо и в сытости заживём! Волчата необнакавенные народились — настоящее чудо. Особенно одна волчица… Испокон веков в волчьем племени большей радости не было. Беречь волчаток надо пуще обычных, более чем себя самого. Так мне Хозяйка сказала. Помните ту, которая к нам зимой иволгой прилетала?
Вокруг сразу загалдели: дескать, помним, а как же. Как её забыть, столь жути нагнала!
— Во-во, знаете вы и то, что полюбила она мою дочку, нашу первую волчицу. Только Марушку к себе допускала, а теперь она лично ко мне приходила и советовалась со мной. Сказывала, что раз в тыщу лет так одаривает… И если уж на нас выбор пал, и спросит строго, случись чего.
— Не дадим в обиду, жизнь за них положим! — чуть ли не хором грохнули волки. — Показывай уже!
— Сразу они, наверно, не понравятся… Тут особое зрение нужно, внутреннее… Им смотреть надо, тогда и в истинном свете откроется…
— Показывай, не томи!
Вынесли отец с матерью волчат на солнышко, тут все волки пасти и раззявили. Что и говорить, свезло так свезло…
— Вот так красавцы! — ахнула Грызя Рыкова, сразу к Жуже повернулась и шикнула: — Ну, что я тебе говорила!
— Сама знала, — отмахнулась Мухановская и громко спрашивает: — Это что же, волку теперь на копытах скакать положено?
— Не твоего ума дело, как будущим поколениям положено,— важно сказал Хват. — Указ Хозяйки исполнять будем.
Разглядывать волчат не позволили, а скоренько их отец с матерью в логово унесли.
Пороптали волки малость, а куда деваться? Закон волчьей семьи. Хошь не хошь, а воспитывать надо. Вой не вой, а хвостом виляй. ***
Марушка после всего пережитого успокоилась маленько и словно другая стала. Любуется своими малышами, и такими они ей красивыми кажутся, что гордая и счастливая ходит.
Да и Лепард со временем по-другому заговорил. Волки в стае приняли волчат, поверили Хвату, и он тоже загордился малость. Перед Марушкой лисой вьётся, всё старается угодить — видать, совесть заела, грызёт клыками, что попервости от детей отказался.
Обнимет Лепард жену эдак глазами и говорит ласково:
— Какая же ты у меня умница-разумница. Каких красавцев мне родила! Видать, мы не из простых, раз Хозяйка нас отметила. Ох и свезло нам, ох, свезло! И заживём же сытно! Так хочется нормально, по-волчьи, пожить.
Ну да ладно, с Лепардом этим, расскажу лучше, как волчатам имена давали. Длинноухую девчушку Стешей назвали. Вспомнила Марушка, что прабабка Степанида ушастая была. Не заячьи, конечно, а всё же уши у той долгие были, перед другими волками на особинку. Припомнила ещё волчица, что у Степаниды жизнь удалась на славу. Долго и счастливо прожила. Взамуж восемь раз ходила, да и другие волки её шибко уважали. Природа её слухом особенным одарила, а такие в стае всегда в почёте. Сказывают, столько раз она сродственников от человечьей пули спасала, что и не сосчитать. И охотница удачливая и ловкая! Бывало, до восьми русаков притаскивала. И на кабана в одиночку ходила.
Ну а среди волков поверье ходит, что имя судьбу приманивает. Марушка и замечтала, чтобы у дитя её тоже жизнь, как у прабабки, сложилась. «С такими ушами восемь раз взамуж, конечно, не походишь, — думала она, — но, если имя прабабкино удачу притянет, разок-другой доведётся».
Решила так-то и Хвату с Лепардом сказала, а те и перечить не стали. Хват припомнил, какая Степанида справная волчица была, а Лепарду самому имя понравилось.
Ту девчушку, у которой тулово выдры, Юлой назвали. Это Хват так придумал. Отчего ему такое имя на ум пришло — неизвестно. Сразу, слышь-ка, глянул и говорит шутейно:
— Надо бы с малолетства Юлку к речке приучать. Может, плавать, нырять научится и будет нам рыбу ловить. Всё какой-никакой разоставок для стаи.
— Выдра она тебе, что ли? — отмахнулась со смехом Марушка. — Всё твои шуточки, папа!
А всё же малость замечтали, как будут ушишкой баловаться и карасей жирных лопать. Эх, какой же волк не любит рыбкой полакомиться!
Речки в Кара-Шимском краю и впрямь рыбные, а по пойменным озёрам щуки и карася и вовсе не счесть. Да только несподручно волкам рыбу добывать. Что уж не дано так не дано. Разве что разживётся какой волчина, если нерасторопная рыбёшка после паводка не успеет в реку уйти и на мелководье запутается.
Парнишкам запросто имена нашлись. Волчонка, который на бобрёнка похож, Бабром и стали звать. Хват опять шутейно предлагал имя Бобр так и прилепить, а Марушка вспомнила, что в восточных лесах тигра бабром называют. Крепышу с белёсой шубой заранее приготовленное имя дали — Маркел.
Ну а уродливого волчонка, который с копытами, поначалу Онькой назвали. Это имя Марушке самая близкая подруга Груша присоветовала. Молодая мамаша её в гости пригласила и единственной разрешила волчат разглядывать. Обсмотрела Груша волчат и долго хохотала, как ненормальная, а потом, когда разобиженная Марушка погнала подругу, наоборот, утешать взялась:
— Тут ещё неизвестно, какая суть переборет. Может, и в нормальных волков вырастут. Если волчья голова на плечах есть, то и другое наше прирастёт. С головы всё сообразуется.
— Я и сама так думаю, — с радостью согласилась Марушка. — Как считаешь, отпадут копыта эти?
Подруга глянула на Марушку, шельмовато прищурившись, и говорит:
— Отпадут, не отпадут, а крылья вырастут…— и опять прыснула от смеха. Тут же опомнилась и кричит: — Шучу я! Ты, подруга, не сомневайся: прекрасные у тебя дети вырастут, ещё все волки обзавидуются!
Потом думали они, думали, а подруга возьми да и предложи Онькой назвать. Мол, с тайным смыслом — оно, нечто, незнамо что. Марушка поначалу обиделась, а потом это имя как-то приняла.
Так, может, и прижилось бы имя, вот только никак на него волчонок откликаться не хотел. А тут ещё вдруг шаманка Акулина Живокость сама в Кара-Шимский лес пожаловала. Та самая, которой Лепард дичину таскал. Наелась она тогда вдосталь, и, видать, ей понравилось. Дошла до неё молва, что у Марушки дети необычные и придумала она, как на этом поживиться.
Заявилась старая шельма и говорит:
— Неспуста я к вам пришла, неспуста… Знамение мне было, касательно вашей семьи. Страшную тайну знаю.
Скажу тебе, очень уж волки во всякие знамения верят. Мясом их не корми, дай о предначертании и про Конец Света послушать. Ну, Марушка и Лепард уши-то и распустили. Вынесли волчат напоказ.
Глянула на Оньку старая волчица, удивилась, конечно, а вида не подаёт. Как обычно, тумана напустила.
— Невпервой такую судьбу вижу, — спокойно сказала она. — Для вас диво, а мне — так обычное дело. Вижу, по трём дорожкам её судьба пойдёт. Или волчья суть в ней переборет, или она травоядная будет, как елени. От мясного отступится. Может и в теле перемениться. Тут или копыта отскочат, либо клыки из пасти чезнут.
— А третий? Третий-то какой?
— А вот третий самый тайный. Про то никто не знает, даже я не скажу. Останется она такой, какая есть — и не волк и не елень. А может, и волк и елень. Ежли ни под волков, ни под еленей подстраиваться не будет, тогда и назначение её исполнится. По своей ей дорожке идти надобно.
— Какое же тогда знамение было? — раздосадовано фыркнула Марушка. — Если сами не знаете, зачем пришли?
— А ты не торопи, в своё время открою,— важно сказала Акулина. — Надобно мне сперва узнать, достойны ли вы этой великой доли.
— Достойны-достойны, — заторопилась Марушка. — Давайте выкладывайте.
— Девчушка больно чудная, отмечена свыше, и имя ей самим давать не след.
— Чужого спрашивать? Да вы что, бабушка, с ума сошли?! — ахнула Марушка. — Кто-то со стороны ляпнет, и мучайся дочка до конца жизни. И так у девчонки внешность непривычная, нечем женихов приманить, а вы ещё имя исковеркать хотите.
Лепард умоляюще посмотрел на жену.
— Не шуми. Плохое имя сами не возьмём, а бабушка Акулина дело говорит: надо и небесам шанс дать.
— Откуда же имя ждать? С неба, что ли, свалится?
— Экие вы — тёмные… — обиделась шаманка. — Ничего в строении жизни не понимают, а перебивают… Ещё не дослушают, а уже воют почём зря.
Помялась Акулина для виду-то и объявила, что волчонка надо… Илькой назвать.
— В вещем сне Хозяйка ко мне пришла, — важно говорила она, — и наказала её своим именем назвать. Меня, говорит, Ириной зовут, и волчица пускай так же зовётся. Под моим покровительством ходить будет, и никакая беда её не коснётся.
По секрету тебе скажу, Илька старую волчицу и знать не знает, не заглядывала она в её сон. Это Акулина всё выдумала. Просто раньше шаманка слышала, что Марушка с Хозяйкой Ириньей дружила, да и Лепард об этом пробулькнулся, — вот и решила правды подмешать для верности.
Услышала Марушка имя, обомлела, оторопела — да и всплеснула лапами.
— Нет, ни за что на свете! Так я и знала: эта Хозяйка нас в покое не оставит. Мало что меня на всю округу опозорила, так ещё и доченьке жизнь испортить хочет. Ух, покажись она мне сейчас, я ей всё лицо искусаю! Искусаю не хуже бешеной собаки. Я б ей показала, как над наивными волками издеваться! Я б ей устроила!
Лепарду тоже имя не понравилось. Ухмыльнулся он и говорит:
— Где это видано, чтобы волки с человечьими именами ходили? Позориться, что ли?
— Это ж какой такой позор? У меня, небось, тоже человечье имя. Такие имена только избранным и даются. Вы, дорогие родители, зря кипятитесь. Сами попробуйте, окликните девочку. Если на имя отзовётся, значит, быть ей Ириньей.
Марушка нехотя позвала волчат ненавистным именем. Волчата как игрались, так и дальше резвились, даже головы не повернули, а копытлястый волчонок обернулся шало и сразу к матери подбежал.
Вздохнула Марушка, а куда денешься, если, так получается, небесы распорядились. Правда, какое-то время прошло, стали не Илькой звать, а, на волчий манер, просто Иля или Илёнка. Девчушке и самой это имя больше понравилось.
Спросят её:
— Тебя как звать?
А она: Иля да Иля. И не так охотно откликается, когда её Илькой или Иришей зовут. Да и самой Марушке больше по сердцу имя Иля пришлось. Злая на Хозяйку, что и говорить. Потом и вовсе придумала дочку Рыжкой звать. Всё из-за хвоста её. Такой уж он ярко-рыжий, чуть ли не красный, и всё-то на месте не покоится. Как начнёт Илёнка им махать, так прям буря поднимается.

Незваная гостья
Лесовины дни и ночи напролёт праздники справляют — когда им лесом заниматься? Аноха с Осой неделями дома не бывают, в разных лесах гостюют, лекции, так сказать, читают. Учат других лесовинов, как лесное хозяйство вести. Оттого и дети Марушки в спокойствии растут. Глупое началие их не тревожит — повезло, что и говорить.
Но произошла всё-таки роковая встреча, произошла. Лесовинша Оса-Пилюля, жена-то Анохина, случайно на логово Марушки наскочила. А может, и не случайно. Прознала всё-таки. Как тут не узнаешь, когда весь лес шумит, гудит? Настоящий лесовин-хозяин первый лесные новости узнаёт, а Аноха с Пилюлей… Ну да ладно, послушай лучше, как лесовиншу принесла нелёгкая.
Тот денёк солнечный выдался, и Марушка своих детей из логова вынесла. Волчата на травке играются, визжат, прыгают друг на дружку, а мамка в сторонке легла, вытянулась на боку, на солнышке греется и на волчат любуется. Смотрит ласково и с радостью тихой, нет-нет да и сморгнёт счастливую слезу.
Вдруг волчица за спиной тихие шаги заслышала. Каждую секунду прислушивалась и принюхивалась, ни на мгновение осторожность не теряя. Подступись зверь или человек, далеко бы почуяла, а тут совсем странный случай вышел. Шало обернулась, глядит, а рядышком лесовинша Оса-Пилюля стоит, супруга-то Анохина.
У Марушки будто в серёдке что оборвалось. Так и обмерла вся, не в силах даже лапой пошевелить. Смотрит испуганно и с мольбой так-то. И Оса молчит, на волчицу не глядит вовсе, а задумчиво Илю разглядывает.
Я уже тебе говорил, что эта Оса-Пилюля своей безудержной заботой больше зла делает, чем пользы. Так вот, она себя ещё и великой целительницей считает.
Скажу тебе, могут лесовины чудодейственной силой целить, но иной раз по медицине верней получается. А вот у Пилюли и так, и этак бестолково выходит. У неё на врачебную науку свой особенный взгляд. Так у неё в голове вкривь-вкось перевёрнуто, что у неё здоровых животных нет, все больные.
Мается, скажем, какой-нибудь олень с животом. Ну, съел там что-то не то и отравился. Может, там хворь-то пустяшная, организм и сам справится. А Оса вместо того, чтобы ему брюхо лечить, ещё сотню разных болезней найдёт. Ну и не выживает олень. Залечивает его Пилюля вконец.
Иной раз и к здоровым цепляется. Обрушит на какого-нибудь бедолагу всю свою заботу и внимание — тот или утлый на здоровье становится, или погибает вовсе. Что и говорить, не всякому удаётся из её цепких, любящих рук вырваться.
У Пилюли зрение не такое острое, как у Анохи. Молекулы и гены она не видит, но органы телесные рассмотреть может. Оттого и грезятся ей разные неполадки.
В последнее время и вовсе в человечью науку ударилась. Нагребла у них всяких разных лекарств, которые те придумали, вот только они или совсем животным не помогают, или вредят. Сама ещё снадобья варит. Травы собирает, с грибов-поганок настои делает, другие природные средства использует. У знакомых лесовинов разные книги добыла и по рецептам лекарства готовит. Ну и сама тоже придумывает, а как же. Правда, ничего путного пока не изобрела.
Раньше вот раздолье было! Ранешно дозволялось лесовинам на людях опыты ставить. Ну и Оса всякое новое лекарство сначала на людях испытывала, и если обойдётся, животным подносила. Бывало, наведается в какую-нибудь деревню, невидимая конечно, ну и подмешает какому-нибудь бедолаге-человеку в еду средства закомуристого. Много у неё народа тогда перемёрло, а куда деваться: как-то же надо силу снадобья узнать? Животных жалко, а от людей всё равно проку никакого, да что греха таить — вред один. Бесполезные создания. Но с недавних пор Вселенский закон и на Земле в силу вступил. По нему запрещено лесовинам человеческой жизни касаться (правда, к плохим людям этот закон не относится). Даже на глаза нельзя людям показываться и со стороны козни строить, а уж на жизнь человеческую и вовсе боронь легла. Если лесовина угораздит промашку совершить и по его вине человек погибнет, запросто он может места лишиться, а то и с Земли попрут. Вот и стережётся теперь Оса, новые лекарства старается на всяких там насекомых испытать, да и то в микродозах.
Ну и вот, эта самая Оса-Пилюля и заявилась на Марушкиных детей глянуть. И только она волчат увидела, у неё прямо глаза загорелись. «Вот чудо так чудо! — подумала она. — Да ведь с такими уродцами я на всю Землю прославлюсь!» Но сразу на себя безразличный вид напустила, словно ничего особенного не приметила, обычное дело. Зевнула для пущей убедительности, в раздумье малость постояла и давай причитать:
— Ой, жалко-то как! Ой, горюшко-то, горе какое! — и махом у неё глаза слезами наполнились. — Как же они жить-то будут, горемышные?! Ох и судьбина их страшная ждёт. А мой-то, мой-то изверг, разе позволит детёнков таких в живых оставить?! Ох-хо-хошеньки, беды не миновать. Уродцы вы мои милые, как же мне вас от беды лихой уберечь?! Не жильцы вы на белом свете, не жильцы…
Волчата, точно что-то худое почуяли, сбились в кучку и ну реветь. Одна только Иля смело на Осу поглядывает… и даже с усмешкой как-то. А у Марушки от ужаса глаза побелели, шерсть на загривке всколыбнулась. Зарычала она и волчат собой прикрыла.
Скажу тебе, Оса придумала хитростью у Марушки детей забрать. На лечение, так сказать, а взамен потом обычных волчат подсунуть. Дескать, прошли, Маруха, твои дети курсы реабилитации и теперь в обычных волчат перевернулись.
Вытерла Пилюля платком лицо, повернула к Марушке зарёванное лицо и простонала:
— Ничего, Маруша, мы их вылечим. Справимся с бедой вместе. Я средство верное знаю. Недельные курсы, и отпадут копыта эти…
— Не надо нас лечить, здоровые у меня дети, — хмуро отмахнулась Марушка.
— Как это не надо? — обомлела Пилюля. — Я тебе, милая, помощь предлагаю, а ты нос воротишь. Да не забылась ли ты? Знаешь, кто перед тобой?
— Вижу, не слепая, а детей никому не отдам! Хоть что со мной делайте!
Оса видит: Марушка ради детей и жизни не пожалеет. А силком не получится: закон леса нарушать нельзя. Посмякла сразу и говорит ласковым голосом:
— За тебя же боюсь. Сама волчью жизнь прожила. Знаю, что такое первой волчицей быть. Если бы у меня в той жизни такие щенки родились, я бы на себя лапы наложила. А ты как хотела, милая? В твоей стае ещё две молодые волчицы есть. Забыла? Грызя и Жужа тоже хотят для стаи волчат принести, а вот тебя выбрали. Они, может, и матерями никогда не станут, а ты вон какие номера выкинула. Ещё и ерепенишься. Теперь ты себе не принадлежишь. И волчатки твои… Любой волк скажет, что не потерпит уродства, и будет прав.
— Стая волчат признала. И они не уродцы!
— Так и я говорю: красавцы писаные… Особенно это… — и Оса ткнула пальцем в сторону Или. — А против Хозяина как пойдёшь? Знаешь же, как он за чистоту волчьей крови радеет? Ему даже я не указ. Ох-хо-хо… Он-то над породностью сколь уже бьётся! Сколь уж бьётся, сердешный! А тут ни с того ни с сего странное уклонение. Ужас дичайший! Кошмар!
— Не отдам, делайте со мной что хотите… — опять затрепыхалась Марушка.
— Мне не веришь? Лучше меня химию организма никто не знает. Нормальные волки будут, как все. Не сумлевайся! В нашем деле, главное, не опоздать. Пока маленькие, можно выправить, а упустим время — никакое чудо не поможет.
— А я не хочу, чтобы они нормальные были. Я их такими люблю, — чуть не плача сказала Марушка.
Пилюля видит: никак с Марушкой не сладить. Смахнула она остатнюю мокроту с глаз и повернулась опять к волчатам. С минуту на них смотрела, потом говорит строго:
— Ишь, разревелись, мясоеды несытые! Ладно, может, и уговорю Хозяина как-нибудь… Что ж я, не понимаю, что ли, — мать есть мать. Меня-то, небось, послушает — жена я ему ально кто?!
Сказала так-то и исчезла, будто её и не было. Марушка успокоилась маленько, каждого волчонка лизнула по шёрстке и говорит:
— Родненькие мои, я вас никому не отдам. Оса хорошая. Она всем помогает.
Эх, знала бы, счастливая, что дальше будет…
Побежала Оса к Анохе, и вдруг её возле порога дома внезапная догадка озарила. Такое, слышь-ка, откровение великое, что стало Пилюле сразу всё ясно и понятно. Ну, про то, отчего у Марушки необычные дети родились. Оса даже остановилась от неожиданности.
— Да ведь это же я… — Оса прямо вся затрепыхалась. — Неужто мои ликсиры настоль сильно действуют?
Говорил я тебе, что Пилюля любит здоровых лечить? Ну и вот, как всякая сердобольная лесовинша, она ещё и за будущими мамками пригляд ведёт. Добавляет им в еду свои знаменитые капли, которые, по её мыслям, очень уж в материнстве помогают.
Стала она припоминать, каких она препаратов Марушке подмешивала, и вдруг вспомнила, что как раз на Марушке новый отвар испытывала.
— Что ж это получается?! — радостно всхрапнула Оса. — Я чудо-снадобье изобрела! Ай да я! Видать, не из простых. Я ведь давно об этом знала… Ух ты! Значит, судьба у меня великая! Теперь-то всё ясно, неспроста я волчицей в прошлой жизни была — мне суждено волчий род изменить!
Потом подумала, подумала и вовсе разошлась:
— А почему только волчий?!.. Всех зверей и птиц переменю! — у Осы ажно дыхание перехватило. Такие, слышь-ка, перед её глазами перспективы поплыли, что Пилюля на ногах не устояла. На пенёчек присела и вовсе размечталась. — Всем буду ликсир давать, а там поглядим, какой переполох случится…— и она хихикнула мелким дребезжащим смехом. — Я вам устрою новую эру…
Оса с Анохой худо живут. Каждый день между ними рассорка случается. И всё из-за того, что в разные стороны смотрят. Сколь уж Оса просила, чтобы Аноха по медицине помогал, а он только отмахивается. С его-то зрением можно любую вредоносную бактерию или паразита увидеть. Запросто определить, где болезнь засела. Но он, слышь-ка, думает, что Оса бесполезным делом занимается. Хоть лечит она лесной народец, хоть не лечит — толку никакого. Как погибали животные от разных болезней, так и мрут в том же количестве, даже ещё больше. А потом не очень-то Зелёнке по душе, чтобы лесной народец здоровый и весёлый был. Больные и слабые, известно, в брюхо волку легче попадают.
Над женой посмеивается, а сам, когда у него волк болеет, сразу к Пилюле бежит. Просит слёзно помочь, а та в отместку знай посмеивается.
— Я,— говорит, — твоих волков лечить не нанималась. Чем меньше их, тем другой животине спокойней будет.
Так и живут душа в душу, в мире и согласии…

Страшное открытие
Пришла Пилюля домой, а там двести лесовинов вповалку лежат. Одни — как бездыханные валяются, а другие — в пьяном бреду плавают. Один Аноха еле на ногах держится. Застала его Оса в своём кабинете, где он, улучшив момент, свои мудрые мысли в дневник записывал.
Сидит лесовин и эдак серьёзно и старательно каракули свои выводит. «Вот балбес! — подумала Оса. — Ишь, как пыхтит усердно! И не знает, простофиля, что «глупая жена» его по всем статьям обошла».
Посмотрела Пилюля Анохе через плечо и читает: «Прилетели лесовины с Канадских лесов. Уже на всех континентах про меня узнали! Слёзно умоляют поделиться опытом…»
Усмехнулась Оса и спрашивает:
— Что, опять языком перед гостями молотил? Я, значит, стараюсь, из сил выбиваюсь, Кара-Шим к небывалому расцвету привела, а он украл у великой целительницы славу и радый…
— Опять ты за своё, — отмахнулся Аноха. — Тоже мне, целительница! Если один на сотню выживет, так это ещё повезло.
Оса топнула ногой.
— На мне всё хозяйство, я одна за лесом смотрю! Животных от бед и болезней спасаю, а ты цельными днями новые песенки разучиваешь.
Оса, видать, за живое Аноху задела, тот и вовсе вспыхнул.
— Что?! — возмущённо заголосил он. — Да ты в своём ли уме?! Нашла, что сравнивать! Мой великий творческий труд или твою бестолковую шарлатанскую кулинарию.
— Кулинарию, говоришь?.. — скривилась Оса. — Эх, Зелёный, уж сколь лет над волчьими генами трясёшься, а толком-то ничего дельного не создал. А я зараз переворот в жизненном укладе свершила!.. Ну-ка, погляжу я на тебя, как ты запоёшь, когда моих новых животных увидишь…
— А, что с тобой разговаривать, — махнул рукой Аноха. — Иди, не мешай, мне ещё важное наблюдение записать надо.
Пилюля и глазом не моргнула, стала расписывать, какие у неё в лесу волчата родились…
Скажу тебе, слышал уже раньше Аноха о детях Марушки. Только с ним вовсе странный случай вышел. Как только он узнал, что уродцы родились, без всяких сомнений решил их уничтожить, даже смотреть не стал, но вдруг… забыл. Как будто кто-то у него эту злую мысль из головы выдернул. Тут ещё одна тайна есть. Знаешь же, какое у Анохи зрение необычное. И вот когда у Марушки задержка с родами случилась, он мог запросто посмотреть, что у неё в животе творится. Необычных волчат ещё до рождения бы увидел. Но эта мысль ему даже в голову не пришла! Чудно, да и только, потому что за всеми будущими мамками, которые детей под сердцем носят, всякий лесовин смотрит. Эта одна из самых главных обязанностей любого лесного начальника. И Аноха, хоть он и нерадивый хозяин, а пригляд ведёт. Не за всеми, правда, некогда ему, вишь, творческой личности, по пустякам отвлекаться, но за волчицами следит строго. А Марушку почему-то упустил. Как будто кто-то хранит волчат...
И вот теперь Оса принесла весть о волчатах, а он словно первый раз услышал. Узнал он, что волчата с уклонениями родились, и прям осерчал.
— Сбрендила совсем? — с досадой отмахнулся он. — Я на собак-то смотреть не могу. Как подумаю, что человеки с волком сделали, сразу всё нутро рычит. Так это собаки — привычно, а ты мне ещё волков-уродцев подсовываешь. Ты у нас докторша — вот и усыпи их. У тебя это неплохо получается… А не хочешь — я своих волков пошлю. Нечего меня по пустякам дёргать, у меня гости.
Оса хоть и не сильна умом, а хитра. Решила она через Аноху славу себе прикогтить. «Пускай всем говорит, — подумала она, — что мы вместе новый вид вывели. Рецепт ликсира всё равно не скажу, а без него какой он герой?!»
— Ты что, Зелёный, счастья своего не видишь? — усмехнулась она. — Сколь уж над своими волками бьёшься, а какая в них прибавка? Думаешь, ежли имён мудрёных надавал, они от других волков отличаются?
— А то нет! — обиделся Аноха. — Где ты ещё таких волков найдёшь? У моих давление челюстей на десять процентов больше, чем у обычных. А рост, вес, осанка — забыла? Мех пушистый, гладенький… О голосах я уже не говорю. По всему свету лучше певцов не найти! Беспрецедентный случай…
— Да уж, челюсти у них крепкие, справные… — скривилась Оса. — Глотки драть умеют. Свои только… А оставь твоих писаных красавцев одних в лесу — в любом разе от голода сгибнут.
— Это как понимать?
— А так, и слуха и чутья волчьего у них и вполовину нет. А случись косулю или еленя гнать, на первой же версте выдохнутся.
— Тоже мне, нашла, чем упрекнуть. Это всё тренировкой достигается, а попробуй ты волку так голос поставить, чтобы он все ноты брал. В этом никакая тренировка не поможет. Это уж от рождения дар. Тут уж, известно, только моя заслуга. А потом, через пение они и кусают лучше.
— Ну да, ну да… — усмехнулась Оса, — и глохнут быстрее.
— Главное, музыкальный слух есть, и какой! Мои волки — избранные для великого назначения, а не примитивные убийцы. Им…
— Назначение… — проворчала Оса. — Это пение, что ли? Ой, не смеши меня! Разве этим кого-нибудь удивишь? Тут истинное чудо родилось, а он нос воротит. Да ежли по всей Земле раструбить, что это мы с тобой невиданных животных придумали, — это ж как прославиться можно!
Аноха уши потянул, глаза у него загорелись.
— Чудо, говоришь? И что в этих щенках особенного?
— Ох-хо-хо! Сколь тебе раз повторять? Копыта — это тебе что, для волков обычное дело? А хвост лисий?
— Что, самые настоящие копыта? Без уродства?
— Лучше и не придумаешь! И хвост без изъяна. А шубка — я пока не поняла, что за мех, но шёрстка ровненькая, гладенькая, с блёсками.
***
Оса и Аноха вовремя поспели. Не успела Марушка в логово волчат загнать. К счастью, волчица лесовина с супругой не увидела. Невидимые они подступились, чтобы понапрасну молодую мамашу с детьми не беспокоить.
— Вот они, лапушки мои, — пропела Пилюля. — Не спят ещё, красавцы ненаглядные.
Взглянул Аноха на волчат и сразу всё понял… Осознал, так сказать, какое счастье на него свалилось. Ну и удивился тоже, а как же. Всё-таки перед свадьбой Марушки и Лепарда, как полагается, смотрел их кровь. Как ни крути, а волчата самые обычные должны были у них родиться, без малейших уклонений.
И вот чудо случилось. «Не может быть, чтобы моя Пилюля такое диво совершила, — подумал он. — Стало быть, без таинства жизни не обошлось…»
Аноха от умиления ажно прослезился.
— Это мне жизненный дар. Хозяйство вёл я — правильно, животине — спуску не давал, не ошибался, все меня любят — вот проведение мой лес и выбрало, вот и награда, — важно сказал лесовин. — Сколько лет я ждал этого часа! Сотни лет тягостного ожидания! Сколько великих дум потрачено! Столько раз меня посещало гениальное озарение, но малости не хватало, и вот наконец…
— Ты что ж мелешь?! — Оса прям побагровела, затряслась вся. — С какой это такой стати тебе дар?! Моя это заслуга — тут и думать нечего!
— Что-о?! — брезгливо поморщился Зелёнка.
— А ты как хотел! От моих ликсиров ребёнки переменились. Когда волчица понесла, я ей укрепляющие и развивающие средства в еду подмешивала. Особый отвар применила… А потом, когда она разродиться не могла, я тоже свои сильные снадобья давала.
— Совсем сбрендила? Хошь сказать, от твоих травок вся наследственная карта поменялась? Да от твоей отравы только уроды родиться могут!
Это Оса не раз слышала, оттого и не сильно обиделась. Усмехнулась она и говорит:
— Вот они и родились… Любой лесовин за них что хошь отдаст. А ты вообще ни на что не способный…
— Ты со своим шарлатанством не лезь, — строго сказал Аноха. — От химии ещё ничего путного на Земле не родилось. Засмеют нас с тобой, и не поморщатся. Тут явно моя заслуга, и точка. Мечтал я небывалого волка получить? Думал денно и нощно? По мечтам даётся, а не за дела.
— Ой, мечтатель! Грезил он… Да хошь и проведение взять. Во всей Вселенной давно знают, какая я великая целительница! Ребёнки — это не шутки! С дитями завсегда любая хворь приключиться может. А рядом с таким сокровищем, — Пилюля ткнула кривым пальцем в сторону Или, — самый наилучший специалист должон быть. Меня и выбрали. Знамо, со мной никакая болезнь не страшна. С моими-то знаниями в любом разе излечу.
Аноха её будто и не слышит, отвернулся, мечтательно глаза закатил и рассуждает вслух:
— Теперь я всех болванов за пояс заткну. Попляшут они у меня все, попляшут... От зависти лопнут. На всю Землю прославлюсь. И по другим планетам слава обо мне пойдёт.
Оса прям захлебнулась от возмущения. Судорожно губами шлёпнет, не в силах слова сказать. Одним рывком выдернула из земли берёзку-трёхлетку и корневищем Аноху по голове огрела. Потом давай его за волосы таскать. Молотит почём зря, а сама приговаривает:
— Я тебе покажу, как чужую славу воровать!
Скажу тебе, частенько Пилюля мужа бьёт. Чуть что ей не по нраву, и вот она уже Аноху дубасит. Иной раз так отделает, что Аноха потом целую неделю пластом лежит, с постели подняться не может. Синяки у него и вовсе не проходят. Сам он никогда не сопротивляется, и после того, как его Оса отметелит, смирный становится.
Отпышалась Оса и говорит:
— Смотри у меня! Впредь только то говори, что я скажу.
Зелёнка отхаркался, выплюнул выбитые зубы и простонал жалостливым голоском:
— Ты только со своими лекарствами не лезь. Не лечи щенков. Загубишь ведь наше великое научное достижение. Я тебе тогда этого никогда не прощу.
— Поучи ещё! — фыркнула Оса, а сама довольная, что муж покладистый стал.
— Надо нам, Осинька, к себе щенят забрать, — пропищал Аноха. — Для пения они, конечно, не годятся, в хоре у меня должны все одинаковые быть, как на подбор, но есть задумка, есть… — А сам на Пилюлю и не смотрит, как будто её мнение его не интересует вовсе. — Под приглядом они никуда не денутся. А вот она, — Аноха указал на Илю, — будет у меня солисткой в хоре.
— Куда тебе с девчонкой-то? Поди, не твоя порода, баса грубого от неё не дождёшься.
— Для солистки бас и не обязателен. Она мне хор украсит. А голос у неё должен быть особенный. Если природа новой статью одаривает, значит, и голосом не обделила. Вот сейчас гляну, и всё ясно станет.
Скажу тебе, Аноха за многие годы так поднаторел на своём музыкальном поприще, что всякий талант с младых когтей видит. Наструнит эдак своё необычное зрение и по голосовым связкам, по нёбу, по языку и ещё по другим параметрам определяет, какой голос будет. Потом и решает, сгодится ли ему волчонок для его великого хора или нет.
И в этот раз вошёл лесовин особое состояние и насквозь копытлястого волчонка зрением проткнул.
Поначалу ничего необычного не увидел, а вот связки ему странными показались. Это ещё мягко сказано: на волчьи они совсем не похожи, а такие Аноха у… людей видел. Вот так штука! Растерялся лесовин, от неожиданности у него ажно брови зелёные зашевелились.
— Это что ж получается, — растерянно промямлил лесовин, — снаружи неизвестно что слепили, а внутрь ещё и человечье сунули.
— Что плетёшь?
— Сам ничего не пойму. Гортань у щенка с человечьими связками. Видать, по ихнему говорить задумано…
— Да ну… Эх, ежли б у меня твоё зрение было, я бы сразу разобралась. Ты на гены глянь, которые за связки отвечают. Может, с ними что-то не так.
Посмотрел Аноха на клеточную структуру Рыжки и глазам своим не поверил. В этом разе у него не то, что брови, — волосы на голове всколыбнулись. У Илёнки — вот так задача! — такая же генетишная структура, как… у человека. И число хромосом — 46, и строение этих хромосом, а также количество генов в каждой хромосоме — всё человеческое. Это как? По всем статьям, человек должен быть, а на поглядку — неведомое животное.
— Что-то у меня с глазами, — смутился Аноха. — Чушь какая-то несуразная.
— У тебя с глазами всегда плохо было…
— Не волк это…
— Тоже мне, генетик лупоглазый… ясноокий ты наш. Тут и необоружённым глазом видно, что от волчьего мало что осталось. Говорю же, новый вид животного. Гены, что ль, в другом порядке или хромосом больше?
— Гены, хромосомы… — отрешённо говорил Аноха. — У этого волчонка полностью суть человечья…
— Ну-у, сказал! У тебя не только с глазами плохо… Рази может такое быть? Где тут у зверушки от человечьей сути? Шерсть, что ли?
Аноха озадачено поскрёб затылок, на Пилюлю и не смотрит, будто ему и дела нет, в спешке стал других волчат рассматривать. У других волчат набор хромосом волчий оказался, разве что гены какие-то мудрёные комбинации выстроили.
Видит Пилюля: очень уж Аноха серьёзный стал и даже растерянный какой-то. Редко с ним это бывает. Ну и поверила, что правду говорит.
— Неужто не врёшь? — тихо спросила она.
Аноха вздохнул и будто у самого себя спрашивает:
— Это что ж выходит, вот так дела, если её сейчас как человека воспитывать, она в человека вырасти может?
— Чего плетёшь? — скривилась Оса. — Как это она тебе в человека превратится? Копыта отпадут, что ли, или хвост лисий?
— Я не про то, Осинька. Мышление у неё человечье будет, и разговаривать по ихнему научится.
— Как так?.. Разве и цифру понимать будет, и книги читать станет?
— А то, говорю же, при таких генах разум человечий у неё должен быть. Разве что обличье другое, а ум ихний, развитый… — и вдруг Аноха вовсе помрачнел, оглянулся в испуге по сторонам, даже попятился. И Оса вдруг всё поняла… Тоже в страхе заозиралась.
А дело-то и впрямь не шутейное.
И знаешь, что так испугало лесовинов? Скажу, но только это между нами. После того как Вселенский закон в действие вступил, ну, тот самый, что человеков трогать нельзя, — какая-то сила людей оберегает. Даже если кто-то и захочет тусторонний закон нарушить, ничего у него не выйдет.
А у Марушки, получается, человеческий детёныш родился, хоть и в звериной шкуре. И теперь эта неведомая сила непременно где-то рядом должна быть. И тогда она такое может лесовинам устроить! Сколько уж случаев было! Какой-нибудь неосторожный лесовин наскочит на человека — и пропадает невесть куда. Потом его никак найти не могут.
Есть, знаешь, несколько способов эту силу распознать. Все они довольно закомуристые, но один — проще некуда. О нём каждый лесовин знает. Когда человеку какая-нибудь опасность угрожает, эта сила всегда рядом находится. Ну а во время грозы хоть с кем беда приключиться может. Или молнией шибанёт, или ураганом лесину своротит, и так звезданёт, что и с жизнью попрощаешься. Сила эта в грозу, конечно, рядом. Но самое главное, при свете молнии её увидеть можно. Не обычным зрением, само собой, а вот лесовины видят. И сказывают, что эта сила всякие странные облики принимает.
— Надо нам грозу дождаться, — пришибленно сказал Аноха. — Тогда и посмотрим, правда ли щенок человечьей сутью одарён или просто ошибка природы случилась.
— Это как же?.. — чуть не плача простонала Оса. — Нам теперь щенков и трогать нельзя? Что ж теперь делать, Аношенька?
— Говорю же, в грозу видно будет. А пока пускай… так.
— Как это пускай?! — вспыхнула Оса. — Я свершила переворот во всей Вселенской науке, открыла секрет жизни, и теперь мне от славы отказываться?
— А человечья суть тоже от твоей химии возникла? — с опаской спросил Аноха.
— Выходит так… — неуверенно сказала Пилюля. — Да ты погоди, может, у тебя со зрением разладка. Надо скорей в верховья доложить. Пускай там разбираются.
Аноха болезненно поморщился и руками замахал.
— Что ты, Осинька, молчать надо. Набегут мудродеи со всей Вселенной, и останемся мы вообще ни с чем. Найдётся какой-нибудь умник и нашу славу присвоит.
— А вдруг украдут щенков или, не ровен час, что-нибудь случится? Я своё дело сделала, а дальше — меня не касается. В верховьях знания — с нашими не сравнить. Им лучше знать, как в подобных случаях поступить.
— Да я больше их в тайнах жизни понимаю! — отчаянно вскричал Аноха.
Оса вдруг говорит миролюбиво:
— Разве ж я спорю, сама знаю, против тебя они, что трава против кедра. Я о том, что они информированы лучше. Может, где-нибудь во Вселенной такой случай не редкость. Вот они и знают, как поступить надобно.
Аноха посмяк и спокойно рассудил:
— Всё равно надо грозу дождаться. Если это не человечья суть, тогда можно и в верховья заявить. Наша слава от нас никуда не уйдёт. А если у щенка человечье нутро — любой болван разберётся, что мы с тобой никакого отношения к этому не имеем.
Вернулись Аноха и Оса домой и всех гостей выпроводили. Потом собрал Зелёнка всех мясоедов Кара-Шимского леса и нагрозил им.
— Если с волчатами что-нибудь случится, если хоть волосок с них упадёт, я с вас по три шкуры сниму! — тряс он кулаками. — Сами смотрите во все глаза и чужаков отваживайте, охраняйте волчат. А если люди в лес пожалуют, ко мне со всех ног бегите. Мы с Пилюлей найдём на них управу, уведём в сторону.
В одну из следующих ночей Анохе страшный сон привиделся. Снилось ему, что сосед лесовин Антип Летошник — самый первый враг Анохи — решил детей Марушки похитить. Прознал он, вишь, что у Анохи необычные волчата, ну и обзарился.
И знаешь, что придумал. Такую несуразицу намыслил, что Аноха даже заскрежетал во сне зубами. Взял этот Антип семейную пару косуль и их обличье под Илю подстроил. Обоим лисьи хвосты пришил, а в пасть волчьи зубы вставил.
Пришёл к Анохе с двумя лесными доглядателями, которые за лесовинами пригляд ведут, смотрят, стало быть, чтобы те лесной закон не нарушали, и говорит:
— Не хорошо, зачем лесную правду попрал? Зачем ты у меня мою коллекционную гордость украл?
Узнал Аноха, в чём дело, и поначалу посмеялся:
— Много вас таких, умных… Как докажешь, что волчата твои?
Антип усмехнулся:
— А мне и доказывать ничего не надо. Вот и родители её, — и позвал своих замаскированных косуль.
Смотрит Аноха: у косуль сзади огромные лисьи хвосты висят, прям как у Марушкиной Илёнки, и что у самки, что у самца из пасти волчьи клыки торчат. Шубки у обоих, правда, не собольи, но так ловко подкрашены, что сдаля и за соболиные принять можно.
Ну, лесные доглядатели сразу на сторону Антипа встали. Отобрали у Анохи волчат, да ещё огромный штраф на него наложили. И как Аноха ни бился, как слезами ни обливался, свою правоту доказывая, его и слушать не стали.
Проснулся Аноха в холодном поту и до утра глаз не сомкнул. «Скорей бы гроза, — подумал он. — А потом и в верховья заявлю о своих правах».
Вот только пришлось Анохе и Пилюле почти целый месяц грозу ждать.

Гроза
Мало-помалу успокоилась Марушка. Лесовины отступились, не тревожат, ну и забылась волчица в каждодневных хлопотах. Да и с маленькими детьми сильно не раздумаешься. И переживаний хватает, и есть, над чем голову ломать. Позвала однажды Марушка подругу Грушу и пожаловалась:
— Ума не приложу, как Рыжку воспитывать. Хорошо, хоть у других волчат настоящая наша суть. Им и думать не надо, по какой дорожке пойти. Расти себе и расти на здоровье. А Илёнке что посоветовать? Если даже не знаю, что её брюхо просит. Всю траву вокруг логова состригла. Я тоже траву ем, но разве я разбираюсь в траве этой? С десяток и знаю, которые у травоведов подсмотрела. А у малышки какое понимание? Всё подряд смахивает. Отравится, а я и помочь не сумею.
— Ничего, раз её такую… весёленькую, в жизнь пустили, — успокаивает Груша, — значит, и смотрят за ней тайно. Отведут, поди, беду.
— Опять же боюсь на одной траве Рыжка хиленькая вырастит, сложением не возьмёт. Сейчас волчатки на мясо перешли, а она вообще мясное не ест. Что ей предложу? Вот ведь наказание!
Зря Марушка за Рыжку боялась. Точно нарочно кто-то подстроил, в июле вдруг ни с того, ни с сего река Нарышка сильно поднялась. Затопила все прибрежные ямы и рытвины, пару дней постояла да и схлынула резко. Много рыбы в мелких лужицах осталось. Для волков лучше не придумаешь. Рыба вся на виду, из воды хребтины торчат. Лапой только поддень, и она уже на траве брыкается. Марушке с Лепардом далеко ходить не надо. Волчата всегда сытые и под присмотром. И Илёнка голодная не сидит. От мясного она отворачивается, а рыбу — только покажи. Сама по лывам ходит и рыбу выглядывает.
Хоть волчата, считай, на два месяца в животе у мамки задержались, а к концу июля своих сверстников догнали. А Иля и вовсе самая резвая оказалась. Ей только месяц исполнился, а она уже далеко от логова отбегает. Такая, слышь-ка, любознательная и шустрая, про всё-то ей знать надо.
Марушка радуется и приговаривает:
— Дочка-то у меня… с копытцами, видать, ловчее. По жизни мелкими шажками пошла, но быстрее всех.
Не нарадуется волчица, на дочку глядя, хвалит её. Правда, это когда Илёнки рядом нет, а саму-то родители и стыдят, и ругают, и в логове запирают, но она никак на месте не усидит.
Все волки в стае про хвори забыли, здоровёхонькие ходят. Удивляются, конечно, а приметили, что это Рыжки заслуга. Какая-то сила от неё исходит — то ли лучи какие-то тайные, то ли ещё чего… Стоит какому-нибудь волку возле Илёнки хотя бы минуту побыть, и все блохи и клещи с него бездыханные осыпаются. Зубная и головная боль тоже махом проходит. Да и любая болезнь отступает. Не сразу, конечно, но после Илёнки волк (другие звери и птицы её тоже к себе подпускают, не боятся) на поправку идёт. Что и говорить, даже деревья и травы буйствуют. По всему берегу озера, где логово Марушки, зелень небывало разрослась.
Сама Рыжка характером лёгкая и весёлая, словно нрав Иришки в точности переняла. Скажу тебе тайну. Когда у девчушки худое что-нибудь в жизни случается, и у Рыжки настроение портится. Иной раз и обревётся невесть с чего. Спросят её, почему слёзы льёт, а она и объяснить не умеет. Разве что скажет:
— Сама не знаю. Что-то грустно стало.
А когда у Иришки всё ладится, у Рыжки словно крылья за спиной вырастают, сразу весёлая и задорная. Резвёхонько по полянкам носится — так бы весь мир и обняла!
Такая вот загадка. Друг о дружке ничегошеньки не знают, а жизни их крепенько связаны. Иришка, правда, меньше Рыжку чувствует. Да какие у маленькой волчицы беды?! Растёт под приглядом всей стаи. Родители её любят, и другие волки тоже, всё норовят с гостинцем подбежать.
С самых первых дней Иля полюбила на озеро смотреть. Птиц на нём гнездится — видимо-невидимо! Гусей и утей — всяких разных видов, всякого разного оперения. Но больше всего Илёнку лебеди поразили. Как увидела Яшку и Машуню с лебедятами, сразу к ним потянулась. Сядет на берегу и смотрит, смотрит… Не так, конечно, как другие волки. Те только знают, что облизываются и мечтают, как бы большую птицу слопать. Рыжка красотой любуется, и будто её что-то близкое и родное манит.
Забыл сказать: Марушка сразу после родин с Яшкой и Машуней разругалась. Помнишь же, как она на Хозяйку обиделась? Тогда к озеру прибежала и таких слов наговорила, что лебеди просто обомлели. Хозяйка к ним после этого сразу пришла. Не так ясно, как раньше, а будто призрачный образ перед лебедями возник.
— Вы на Маруху не обижайтесь, — сказала она. — Горе у неё в семье… Вот и наговорила глупостей, — а сама так хитро-хитро смотрит, и шельмешки в глазах играют.
Кинулись Яшка и Машуня к Хозяйке, а к ней никак притронуться нельзя… Да и сразу она как-то истончилась, истончилась, и миражная дымка в воздухе поплыла. Даже не успели Яшка с Машуней перед Илькой лебедятами похвастаться.
Потом Марушка, конечно, опомнилась, пожалела, а как же, сейчас-то она не нарадуется, что у неё необыкновенные дети. Как вспомнит Хозяйку, благодарит её сразу и прощенья просит. Ну а Яшка с Машуней больше к себе Марушку не подпускают. Даже близко к её берегу не подплывают. Сама уж волчица к ним на остров извиняться плавала, только ничего из этого не вышло. Такие уж лебеди гордые птицы.
Скажу тебе, очень волки грозу боятся. Про всех волков не знаю, а среди тех, которые в Кара-Шимском лесу обитают, такое поверье ходит, что, дескать, это кара какая-то небесная.
И если гроза сразу после охоты случится, волки тут же поживу бросают и прячутся кто куда. Дед Хват с малых лет приучил внуков грозу опасаться.
— Дело это сурьёзное, — наставлял он, — потому и молонью всегда бойтесь. Мы, волки, всё-таки чужую жизнь скрадываем, и, наверно, в этом какая-то наша провинность есть.
— Какая же это, дедушка, провинность, если брюхо пустоты не терпит? — уцепился Маркел.
— Сам не знаю, — вздохнул Хват. — А вот поди ж ты, природе это не по нраву. На моём веку троих в грозу зашибло. Если молонья в кого угодит — поминай как звали.
Словом, нагнал страху. Все волчата о грозе крепко запомнили. Чуть малый дождичек прольётся, и они уже с опаской на небо поглядывают, в логове прячутся. А Рыжка — ничего, спокойненько по лесу гуляет и над братьями и сёстрами посмеивается. Правда, грозу детям Марушки пока не довелось увидеть, да и дождик в июле только пару раз пролился.
Среди волков поверье ходит: если дождь идёт, значит, кто-то плачет наверху. Вовсе нет, Гроза — девка весёлая. А уж если пришибёт кого-нибудь молнией, так это не со злости, а ради веселья, прихоть у неё такая. Правда, в животных всякий раз ненароком попадает. В дерево целится и не разглядит, что под ним кто-то стоит. Ну, или швырнёт молнией мимодумно. Спохватится, а молнию уже не остановить. Хорошо, если ни в кого не попала, а то ведь по-разному бывает. Переживает потом, а как же, целую неделю тихонькая ходит. Сразу в другие края укатывает и долго потом не появляется, совестно ей, знаешь, винится.
Ох и буйства в ней! Очень уж много этой самой, как среди людей говорят, энергии. На месте усидеть не может, дурь девать некуда, вот и швыряется молниями. А шаровая молния тогда бывает, когда Гроза буски свои теряет. На вид буски эти обычные, какие и люди носят. Каждая бусинка с горошину. А вот когда Гроза ярится, частенько нить на бусинках рвётся, и тогда буски на землю сыплются. Тогда все шаровые молнии видят. Эти буски, пока до земли долетят, раздуваются отчего-то. Иная бусинка как тыква разбухнет, а то и больше. От того это зависит, какое возбешение на Грозу нашло.
Ну да ладно с этой Грозой. Может быть, когда-нибудь больше о ней расскажу. А теперь послушай, как Аноха с Пилюлей в грозу неведомую силу высматривали.
Только в начале августа Гроза в Кара-Шимский лес в гости пожаловала. Пилюля и Аноха её каждый день в сердцах поминали, ругали на чём свет стоит.
— Ишь, воструха бестолковая, весь май и половину июня по Кара-Шиму куролесила, выгнать не могли,— швыркала Пилюля, — а теперь её не дождёшься.
— Полтора месяца уже нет, — мрачно сетовал Аноха. — Как назло, подевалась куда-то, как будто издевается.
Как это часто бывает, после долгой засухи Гроза с лихим ураганом заявилась. Страшный обливень на землю обрушила, ветрами деревья гнёт, ломает. Как громыхнёт, так земля сотрясается. Молнии во все стороны в землю вонзает, мечет. Буски все растеряла, конечно, и разлетелись шаровые молнии неведомо куда. Эх, скажу тебе, такое светопреставление Гроза устроила, что все волки так и решили, что Конец Света настал.
Только гроза началась, Марушка детей в логово загнала. Смотрит, а Рыжки нигде нет. Испугалась волчица, сама уже не бережётся, в страшный обливень по лесу побежала. Гром бьёт со страшной силой, небо в клочья рвётся, а волчица только сожмётся вся, уши к темечку прижмёт и завёт дочку, воет. Знаешь, так страшно Марушке ещё никогда не было.
Но самый страх ей пришлось пережить, когда она увидела, как в Илёнку молния угодила…
Надо же было такому случиться, что, как только Марушка на полянку вымахнула и дочку свою увидела, взбалмошная Гроза молнию свою в Рыжку случайно швырнула…
У Марушки глаза почернели от ужаса. Вскрикнула она и к Илёнке кинулась, а в следующую секунду… замерла как вкопанная. Глядит, а на том месте, где Рыжка была… маленькая девочка стоит.
Да-да, самая настоящая девочка, и одёжка на ней готовая. Соболькова шубка Илёнки в шубчонку перевернулась, какие люди шьют. Всё, как полагается, рукава, капюшон сзади, и перламутровые пуговки есть, а как же. Сама шубка додольная, нижний краешек по траве стелется — видать, на вырост…
Марушка увидела дочку в человечьем обличии и чуть было в обморок брякнулась. Ну, вылитая Хозяйка Иринья! И росточком, и лицом схожесть несусветная. И по годам вроде как поровёнки. Только у Хозяйки волосы в косичку маленькую заплетены, а у этой девочки волосы долгие, чуть ли не самой земли касаются.
Тряхнула волчица головой, смотрит, а Рыжка уже опять своё нормальное обличие приняла, от человеческого и помина нет. Жива Илёнка, как ни в чём не бывало копытцами перебирает, головой потряхивает.
Стоит Марушка и не знает, плакать или радоваться. Ладно бы дочерь в человека оборачиваться может, а то ведь на Хозяйку похожая. Давно уже волчица ничему не удивляется, а тут как-то растерялась. И кто, спрашивается, мать Рыжки? То-то и оно. То всё Марушка хоть какую-то свою чёрточку у дочери искала, и вот она в человека перевернулась — и попробуй докажи, что Марушка и Лепард самые родители.
Скажу тебе, никакого превращения не было, всё по науке. За мгновение до того, как молния вонзилась, неведомая сила превратилась в девчушку и накинула на Рыжку покрывало из скрытой материи, та и невидимая стала. Потом отвела Илёнку в сторону, а сама на то место встала, куда молния не спеша летела… Спросишь, с каких пор молнии такие непроворные стали? Просто девчушка так сильно замедлила время, что по своим часам жила. Одну сотую долю секунды она на полминуты растянула. Поэтому всё делала спокойно, не торопясь. А когда управилась, ещё секунд десять смотрела, как на неё молния летит. На себя молнию приняла — а что ей будет? То-то и оно, видать, просто потешилась, порезвилась… Скажу тебе по секрету, узнала, конечно, эта неведомая сила, что Аноха и Пилюля за ней пригляд ведут, ну и решила показать себя во всей красе. Да ещё и для обычных глаз видимая стала.
Марушка пришла в себя и подумала: «Видно, от грозы и со страху померещилось». Подбежала она к дочери и хотела было отругать, но вдруг увидела, что перед Илёнкой в траве шаровая молния висит…
Марушка от испуга онемела, а Рыжка увидела маму, обрадовалась и говорит:
— Мама, смотри, что я нашла. Правда, забавный колобок?
— Доченька, это страшная молния, отойди от неё сейчас же! Это опасно! — не своим голосом закричала волчица.
Илёнка лишь рассмеялась:
— Мама, колобок совсем не страшный, — и шаровую молнию копытцем поддела. Прям как мячик какой-то.
И ничегошеньки с ней не случилось. Правда, колобок зашипел недовольно как-то и тут же дошаял .
Марушка лапой за сердце схватилась, хотела напуститься на безалаберную дочурку, а сил уже никаких не осталось.
— Что же ты со мной делаешь? — тихо спросила она, и слёзы потекли у неё по мордахе.
Илёнка ресницами хлопает и виновато улыбается.
— Мама, вокруг так интересно. Шубку хорошо помыла и сверкалки по небу носятся.
— Ладно, пойдём домой, а то ещё что-нибудь натворишь.
По дороге Марушка не утерпела и спросила:
— Помнишь, доченька, как в тебя молния попала?
— Не, мама, сверкалка рядышком блеснула, но я далеко была. Потом она сразу в колобок превратилась. Забавный такой колобочек…
— И ты ничего необычного не видела?
— Кто-то рядышком стоял, но я не разобрала. От сверкалки у меня с глазками что-то случилось. Совсем чуточку, а сейчас всё хорошо.
«Значит, это сама Хозяйка была, — подумала Марушка. — Хранит мою дочурку. А я уж невесть что заподозрила. Ну и к счастью».
Дома Марушка Лепарду рассказала, как в Рыжку молния угодила и как шаровая молния ей вреда не причинила. Про маленькую девочку, правда, промолчала. Вспомнила она ещё, что Рыжку и других детей в грозу рожала, и сказала:
— Неспроста тогда гроза была. Я сразу поняла, что это знамение. А теперь ясно, что Илёнку никакая молния не берёт и гром ей не страшен. Сила в дочке тайная есть, вот с ней стихея совладать и не может.
— Никакая это не тайная сила, — важно отозвался Лепард. — У нас в роду все волки необычные были. Наша кровь всегда на особой славе состояла, я и не сомневался, что у меня дети особенные будут.
То, как Илёнка в человека обернулась, ещё Грызя Рыкова видела. За Рыжкой частенько она тайно пригляд ведёт. И как только гроза началась, она неподалёку в самый заломник спряталась, заслонилась маленько от непогоды.
И вот прибежала Грызя Рыкова к Жуже Мухоновской и с ходу кричит:
— Сейчас, Жужка, такое видала, такое!.. Ты упадёшь!
Жужа смотрит: не в себе подруга. Язык из пасти вывалила, отпышаться никак не может, глаза бешено ворочает, словно совсем умом пошатилась. Видать, без продыху не одну версту отмахала.
— Сдурела, что ли, посреди ночи полошишь?!
— Ох, Жужка, видать, пришёл конец всему нашему волчьему роду! Последние денёчки доживаем!
— Не тяни, говори, что стряслось!
— А то и стряслось, что девка Марушкина, Иля копытлястая, обрутень, выходит…
— Какой ещё обрутень? Ишь, загнула!
— А такой, видела я своими глазами, как она в человека переворачивается.
Жужа так и прыснула. Совсем ей нелепыми слова Грызи показались. Лапой махнула и говорит:
— Вот так сказанула! Небось, чумку или бешенку поймала? Эка тебе голову обнесло!
— Сама ты мозгой клинутая! — обиделась Грызя. — Лучше послушай, какие дивеса творятся, — и рассказала, как видела Илёнку маленькой девочкой.
Выслушала Жужа, недоверчиво скривилась и говорит:
— Это ты, Грызя, сочинила. Разве такое может быть? Да ещё после молнии выжить?..
— Да чтоб мне костью подавиться!
Видит Жужа, страшное заклятье Грызя на себя наложила, ну и поверила.
— Если копытлястая и впрямь в человека оборачивается, — спокойно рассудила она, — это нам на пользу. Зашлём её в деревню и всякие секреты выведаем. Давно хочется узнать, как люди огонь добывают. Зимой мёрзнуть не будем. Жуть, как охота возле костра погреться! Да и еду нам таскать заставим…
— Ты что говоришь?! Сбрендила?! — ахнула Грызя. — Человек — смышлястый зверь. Вырастит — и пиши пропало, всем нам худо придётся.
— Копытлястая добрая, а добрых всегда обмануть легко. Ты пока никому не говори, что она обрутень. Лучше подумаем, как из этого выгоду извлечь можно.
— Как это не говори?! — всхрапнула Грызя. — Да её срочно, вместе с мамашей, от стаи изолировать надо!
— Вся стая в соплячке души не чает — а ежли мы впоперёк встанем? Загрызут нас, хоть мы и правые. Тут с умом надо, с умом…
После грозы радуга во всё небо выкатила. А волки, скажу тебе, радугу предвестницей всего доброго и хорошего считают. Обрадовалась Жужа и говорит:
— Вот и знамение, верный знак, подруга. Только перед нами радуга открылась, больше ни перед кем. Значит, всё у нас складно будет, нам от природы подсоба обещана. Ты пока не кипятись. Пущай девчонка подрастёт, явит себя во всём уродстве, а там и видно будет.
Потихоньку Грызя успокоилась, уже не трясётся, как ранешно. А всё же как вспомнит маленькую девочку, так её оторопь пробирает. Что и говорить, оборотни — это тебе не шутки. Запросто или шубу унесут, или такой жути нагонят, что и умом повернуться можно.
После той грозы у Рыжки копыта светиться стали. Подымет она ножку, и словно свет от подошвы льётся. Ночью особенно хорошо приметно. Даже если Иля далеко, по низенькой траве хорошо видать, как будто светлячки с места на место перемахивают. И свечение разноцветное, яркое. Из-под передних копыт только зелёный свет исходит, а из-под задних — синий, красный, жёлтый, сиреневый… всевозможные переливы и оттенки.
Поначалу отец с матерью думали, что копыта Рыжки целительное действо оказывают. Может, и так. Вскоре, правда, прояснилось, какая чудесная сила в её копытах сокрыта.
Пришла однажды Иля вместе с родителями к озеру, и стали они Юлку и Бабра искать. Кличут, зовут, а те на той стороне озера играются, не слышат. Ну, Иля без всякой мысли и пошла на другой берег. Идёт по воде, как по твердыне всё равно. Копытца по воде хлюпают, брызги от них во все стороны, а Рыжка словно по мелководью шлёндает, не притопает нисколько. Чудно. Сестру с братом нашла, сказала им, чтобы к родителям плыли, а сама к лебедям направилась. Яшка с Машуней её сразу приняли и разрешили с лебедятами своими играть. Лебеди на серёдку озера выплыли, вокруг Рыжки кружатся, шутейно её клювами щипают, толкают. А она среди них бегает, смёется и отбивается понарошку.
Отец с матерью на берегу пасти раззявили, дивуются, ну и погордились маленько, а как же. «Теперь все в стае обзавидуются», — подумал Лепард. А Марушка вся такая гордая и счастливая стоит. «Вот я какая!.. — подумала она. — Великое чудо лесу подарила!»

Мудрый Северьян Суровежник
Увидели Аноха и Пилюля, как Рыжка в маленькую девочку обернулась, и всякие сомнения у них отпали. Со страхом ждали, что просто какое-нибудь чудо, а случилось совсем невообразимое. Хуже и не придумаешь. Видать, очень уж большая сила Илю оберегает.
Тут-то и понял Аноха, что Рыжка и все дети Марушки никакой не дар ему от природы. И никакие его заслуги тут ни при чём. А уж Оса!..
— Да-а… Сильный ты отвар сварила!.. Ничего не скажешь…— съязвил Зелёнка. — Ты там не переборщила с концентрацией?.. А то, может быть, у рыжехвостой не одна человеческая суть, а десять… Лихо у тебя получается: двадцать грамм отвара — и готово… Ты мне рецептик напиши…
Пилюля сама не своя стоит, гляди расплачется. Осознала, несчастная, со всей горечью, что слава её уплыла, растаяла, как дым в небушке.
— Помолчал бы. Сам-то, сам-то… «Сколько великих дум потрачено! Сколько мечтаний!» — вспомнила она слова Анохи. — Сам, получается, сбоку припёка, а я виноватая.
Аноха сумрачно отмахнулся, а Пилюля уже сама мужа учит:
— Ладно, чего уж там. В верховья заявлять не будем. Проку в том нет, а так хоть наблюдение установим. Может, из этого выгода для нас выкинется.
Пришли домой словно побитые, и Аноху прорвало:
— Обвела нас девчонка вокруг пальца, обвела! Это что ж получается, теперь она будет в лесу командовать? Наделает всяких диковинных зверей, сунет внутрь человечье, а нам потом по своему лесу не пройти, не проехать! Ишь, Хозяйка Иринья!.. Кто вообще позволил так её называть? Если кормит, заботится и оберегает, значит, и Хозяйка? Эка махнули! Я в лесу хозяин! Я Лесной голова!
— Это ещё посмотреть надо, кто из нас голова, — скривилась Оса. — А вообще, правду сказал. Кто сильней, тот и хозяин. Ничего, мы это чудо природы по-своему воспитаем, подлечим, на кривые дорожки направим — никто и не узнает, что в ней человечье подмешано.
— Попробуй подступись, если такая смелая, а я связываться не собираюсь. Придумает какую-нибудь шутку, и поминай как звали. Чую, скоро эти щенки нам такое устроят! Видать, новая эпоха наступает.
— И не говори, Аношенька, пришли же времена. Скоро человеки тайнами Вселенной владать будут. Уже к нашей сути поступаются. Внасмех, видать, назвали её тёмной материей, а может, и нет. Неспуста это, ох, неспуста!
Скажу тебе, Аноха всерьёз следит за всеми научными открытиями, которые люди-учёные в своих журналах пропечатывают. Читает журналы эти, впрочем, как и многие лесовины.
Да и то сказать, на всех пирушках лесовины обязательно разговор заведут о научных достижениях человеков. С тревогой друг с дружкой новостями делятся, думают, слышь-ка, как с этим злом бороться. Разные способы выискивают, чтобы человеческую мысль по ложному пути пустить.
А сколько, слышь-ка, шуму было, когда учёные мощным телескопом в самую глубину Вселенной заглянули и глазастым микроскопом в атомный мир просунулись. Сначала в теории, а потом и вовсе доказательства посыпались, те самые о существовании тёмной материи и тёмной энергии. Среди лесовинов сейчас сумятица нешуточная.
Хотя, по правде сказать, среди лесовинов раскол случился. Одни лесовины радые человечьему прогрессу, другие — не радые.
Ну да ладно, что и говорить, затосковали Оса и Аноха.
— Надо что-то делать, Аношенька. Если эта Иля человеком стать может, её срочно лечить надо, — уверенно заключила Оса.
— Прикуси язык, а не то тебя саму скоро вылечат! И меня заодно. Потом всю жизнь лечиться будем.
Испугались Аноха и Пилюля, что и говорить. Ещё неизвестно, какую штуку диковинные звери в будущем выкинут, а тут ещё и сделать ничего нельзя. Самый ужас, хуже и нет. Подумал Аноха, подумал и решил старому лесовину Северьяну Суровежнику открыться.
Лесовин этот северными землями командует, где леса ничуть не бывало, а сплошь тундра раскинулась. Давнишние они соратники, Северьян тоже пение любит, особенно хоровое. По нраву ему волчье вытьё послушать. Сам он подольше Анохи на Земле толкается, старожитный лесовин. Годов ему — вот смотри, когда ещё мамонты жили! То-то и оно. А сам не то чтобы старик — ни единого седого волоса нет. Борода как смоль чёрная, а на голове волос и вовсе синевой отливает. А бородёжка у Северьяна на особинку, напредки так-то топорщится, богатимая борода — и руном кудрявится, и выпячивает вполруки.
Сам Северьян строгий и суглобый, редко его с улыбкой застанешь. Иной раз брови угнёт — и подойти к нему страшно. А в серёдке не такой уж и злой. Раньше и вовсе весельчак был. И выдумщик потешный, и на шутку отзыв¬чивый. На всякой пирушке первым заводилой слыл. Ну а после того, как Ледовитки Великую стужу напустили (люди то время «Ледниковый период» называют), Северьян и сломался. Что и говорить, много тогда животных погибло.
Раньше под началом Суровежника диковинные звери в лесах водились, каких сейчас и не встретишь, — Большерогие олени, Саблезубые коты, Шерстистые носороги и мамонты, конечно. Да много всяких! Медведи огромные по лесам толкошились, такие рамистые, что если который навскидку подымится, то росту в нём больше четырёх метров будет. В ту Великую стажу мно¬го Северьян видов потерял, да и владения его изменились. Сейчас большая территория под его началом, да толку-то, если сплошь тундра одна и скальник голый. Что и говорить, тоскует Северьян по старым временам и былой лесной красоте.
Очень любит Аноха послушать, как Северьян о ранешных огромных волках рассказывает. Вместе они и мечтают былых животных в леса вернуть.
Однажды, было дело, узнал Северьян, что люди клонировать научились, прибежал радостный (что редко с ним бывает) и кричит:
— И от человеков прок есть! Обещают мамонтов в леса запустить!
Даже помог человекам. Тельце хорошо сохранившегося мамонтёнка им подсунул. Геологам там каким-то. А те, как и спланировал Северьян, учёным передали. Ну, люди, конечно, думают, что сами нашли. Эх, простота! Северьян этого мамонтёнка из своего глубокого хранилища достал. Много у него там всякого ценного генетишного материалу… Динозавров, правда, нет, врать не буду, а сказывают, что есть один древний лесовин, у которого генетишный материал динозавров есть.
Теперь ждёт Северьян мамонтов этих… А люди не больно-то и торопятся, не заладилось у них…
А всё-таки верит. Так и говорит:
— На людей вся надея. До тех пор лесовать буду, пока своих зверей опять не увижу.
Ну и вот, послал Зелёнка Северьяну Суровежнику скромное извещение: так, мол, и так, совершил переворот во Вселенском мироздании… Ну и приписочку с пояснением прикрепил, что-де новых животных в жизнь пустил.
Что и говорить, не вытерпел Аноха и решил всё-таки похвастаться. Когда Северьян скоренько прибыл, сходу его огорошил:
— Я любых зверей скрещивать могу. Хоть волка с зайцем, хоть оленя с лисой. Могу я от всяких разных животных генов намешать, и у меня особенная животина получится. Один я этой тайной владаю. Я тебе не только мамонтов — Шерстистых котов и Саблезубых носорогов в леса пущу!..
Посомневался Северьян:
— Знал я, что ты горазд прихвастнуть, но это уж ты загнул! Отродясь никому не удавалось природный закон нарушить, а ты за здорово живёшь перевернул!
Отмахнулся Северьян, а Аноха знай усмехается:
— Мне выдумывать не надо, сейчас сам всё увидишь.
Ну и привёл Северьяна к логову Марушки. Чтобы волчицу с детьми зря не тревожить, невидимые, само собой, подступились. Тут уж Северьян и впрямь удивился. Да и то сказать, лесовинов не обманешь. Своим особым зрением сразу настоящее от призрачного отличат.
Смотрел Северьян, смотрел, и его бородёжка от удивления ещё больше оттопырилась.
— Ты пока о волчатах никому не сказывай, — приглушённым голосом сказал он. — А то ещё со всех земель набегут.
— Сам тебя хотел о том же попросить. Нет нам резона в верховья докладывать, да и другие лесовины знать не должны.
Подумал Северьян, поглядел на Аноху, словно в чём-то сомневаясь, и говорит:
— Давненько я с этим чудом не встречался… Даже не знаю, к добру ли, к худу…
У Анохи зелёны брови на лоб полезли.
— О чём ты? — удивился он. — Где ты мог мою придумку видеть? Я единственный первооткрыватель…
— Говорю же, брось языком махать! — осерчал Северьян. — Давно я живу, многое на своём веку повидал. Ты мне вот что скажи: в твоём лесу никакой ребёнок не объявлялся? Мальчик или девочка, лет этак до десяти? Может, Оса твоя видела?
Аноха похолодел от догадки.
— Девочка… А ты откуда знаешь?
— Так я и думал. Значит, и впрямь новые времена наступают…
— Ясно дело, моё время пришло… Теперь все ко мне…
— Да не про тебя речь! Эх, заладил, пустобрёх. Скажи лучше, что за девочка была.
Помялся Аноха малость и говорит:
— Девчонка совсем необычная. Откуда взялась, никто не знает. Из людей, но не в теле, а так, душа вроде… Видел бы ты, что она с Прижмуром сделала.
— Так и есть, детское сознание… — таинственно произнёс Северьян. — Со мной тоже такая же штука произошла. Давно это было, в те времена ящеры по всей Земле ходили. Скучно тогда лесовать было. И сейчас животные друг дружку поедом едят, а в ту пору и вовсе страх один. Между матерями и детьми никакой привязки. Лопают друг дружку, а глаза тёмные. Ни живости тебе, никакого сознания. Людей и тех не было. И тут вдруг девочка в моём лесу объявилась. По слухам сразу понял — из людей. Я человеков, хоть их в моих землях и не было, а уже знал. Сам я ту девочку раза три встречал. Переговорить, правда, не удалось. Только хотел к ней подойти, а она враз исчезала. Видать, не хотела со мной разговаривать. Надобности не видела. Потом-то я понял: особая у неё миссия была, своё великое задание — на кой ей лесовины какие-то? С животинкой чего-то там шушукалась… Я тогда, как и ты, «мудрый» лесовин был. Думал, баловство детское, а оно по-другому вышло…
Помолчал Северьян, сумрачно хмуря брови, и дальше рассказ повёл:
— Побыла она всего-то полгода в лесу, но наследила!.. Ох и наследила!.. Не знаю, какие у неё мечты были и зачем она приходила, но… Верно одно: она материнству большую силу дала. После неё появилось много зверей, матери которых своих детей молоком вскармливают. Мамонты и Большерогие Олени с тех пор завелись. Да много всяких диковинных зверей и птиц в леса пришли. Сейчас-то они, конечно, обычные, а тогда — вот радости-то было, вот радости! — просиял Северьян и вдруг сразу помрачнел. — Потом Ледовитки всё отняли. Сейчас одна голая тундра, от былой красоты ничегошеньки не осталось. Тебе больше повезло.
Понял Аноха, что Северьяна не обманешь, и всё как есть ему рассказал. Потом спрашивает:
— Что же теперь делать, Северьян? Боюсь я, что-то страшное в лесу затевается, ох боюсь.
— Радоваться должен. Хотя… — Северьян смерил Аноху насмешливым взглядом. — Теперича тебе надо себя настоящим хозяином показать… А то прознают в верховьях и настоящего лесовина пришлют…
Аноха сразу зелёны брови свёл.
— Ты что это хочешь сказать? Да лучше меня хозяина во всём свете нет. Забыл, какая этой весной у меня рождаемость случилась? Ни у кого таких показателей сроду не было. У меня многие лосихи и оленухи по четыре телёнка принесли, у тетёрок выводки по тридцать птенцов. Я…
Покачал Северьян головой и подумал: «Эх, меня бы сюда. С моим-то опытом и знаниями. Видать, великие дела на Кара-Шиме затеваются». А вслух сказал:
— Будет врать-то. Теперь-то мне понятно, почему на Кара-Шиме чудеса пошли. У меня, когда девочка гостевала, тоже небывалая рождаемость случилась.
Тут Зелёнка и пожалел, что Северьяна позвал.
— Завидуешь мне, чужие заслуги принизить хочешь.
Посмотрел Северьян на Аноху задумчиво и говорит:
— Давно мы с тобой на Земле болтаемся. Хошь не хошь, а научились малость в тайнах жизни разуметь. Вот только ничего серьёзного создать не смогли. Какие наши заслуги?.. Да никаких! Я вот даже животинку уберечь не смог. А какая-то маленькая девочка мимодумно, получается, новых животных на Землю пустила. В ней всё дело, в маленькой девчушке. Только ради детского разума во Вселенной что-нибудь меняется. Я-то уж поболе твоего на Земле мыкаюсь. За тыщи лет всяких мудрецов повидал. Всё каких-то высот ищут, какой-то наивысшей мудрости. А на поверку выходит: так и стараются всё под себя подмять. А у ребятёнка ничего своего нет. В сердце чистая любовь. Он просто хочет обнять весь мир, и каждого сразу, всякую птаху, зверюшку, травинку. И мечты у детей светлые. А в светлых мечтах сила большая сокрыта. Детские мечты не пропадают почём зря. Потом самые интересные идеи в жизнь воплощаются. Если не на Земле, так на другой планетке, в другой галактике. Знамо, где какие идейки лучше всего подойдут, там они и прорастают. А у нас с тобой мало что полезного для Вселенной почерпнуть можно.

Окрылённые лесовины
Улетел Северьян в свою северную сторонушку, а Оса с Анохой поначалу спокойно зажили. От детей Марушки они отступились, не тревожат, только издалека наблюдают. И то всякий раз невидимые подступаются.
От одной только приставучей идеи Аноха никак избавиться не смог. Замечтал он, чтобы его волчица Бамбарабанис, как и Марушка, тоже необычных волчат принесла. Такая въедливая мечта оказалась, что Аноха даже покой и сон потерял.
Однажды рылся он у себя в библиотеке и наткнулся на какую-то древнюю книгу. Открыл её на первой попавшейся странице и там такие слова прочёл: «Пусть две половинки станут одним целым, а одно целое станет двумя половинками».
— Вот оно что! — осенило Аноху. — Видать, это какое-то старинное заклятие. Его-то, наверно, девчонка и использовала, когда волчицу располовиннела.
Рассказал о своей находке Пилюле, а та только посмеялась:
— Эх, Зелёный, ну разъединишь ты свою волчицу на две части, а дальше что?
— На время присоединю заднюю часть из нашей материи.
— Ладно, это мы можем. Но пока ты будешь соединять, вся кровь выхлестнет.
Задумался Аноха, а Оса над ним дальше потешается:
—Ох и умище! Ладно, соединил ты, а дальше что? Ты что, собираешься все волчьи гены на человечьи заменить? Как это? Мы и один ген поменять не в силах, а ты хочешь всю генетическую карту перекроить.
— Девчонка смогла, значит, и я что-нибудь придумаю.
— Ну, думай, думай… — заскрипела Пилюля. — Ты уже не одну сотню лет думаешь…
Прошла неделя, другая. Посмотрела Пилюля, как муженёк мается, и ей жалко его стало.
— Ты же сам говорил, что Путерга какую-то там Эльвиру Кривокрасову в лес приманила. Она, как и девчонка эта, тоже человек, — сказала Пилюля, — Значит, и её душа всякими тайнами Вселенной владает. Глядишь, и посодействует тебе в твоей мечте.
— А ведь и правда… Ох и умная ты у меня! — обрадовался Аноха. — Как же я сам до этого не догадался!
Ну и решили через Эльвиру Кривокрасову действовать. В одну из ночей пришли к Эльвире во сне и, не мешкая, сразу её в Кара-Шимский лес утащили.
Услышала Эльвира, какая на неё великая миссия свалилась, и… испугалась. Скажу тебе, после всего, что с Эльвирой стряслось, сильно она переменилась. Притихнулась, как самая ни есть скромница, от былой спеси и следа не осталось. Затравленным зверьком исподлобья смотрит и рукой кривой нос прикрывает.
— Нет уж, спасибо, — отвечает Эльвира. — Я тогда с вами связалась, а вы мне всю жизнь изуродовали.
— Это тебя Путерга обманула, мы тут ни при чём, — заверил Аноха. — Мы, наоборот, узнали о твоей беде и решили помочь…
— Спасибо, не надо, уже помогли.
— Нам не веришь? — обиженно скривился Аноха. — Хочешь, мы у тебя сейчас кривизну на носу ликвидируем?
Эльвира недоверчиво смотрит, а всё же и с надеждой какой-то.
— Выпрямится, не сумлевайся, — заверила Оса. — Для нас это проще простого.
И правда, стоило только Пилюле какие-то слова прошептать и рукой махнуть, и нос сей же час прямёхонький стал.
Эльвира чуть не расплакалась. Пилюля ей зеркало поднесла, а она смотрит на себя, смотрит, наглядеться не может.
— Мы тебе былую красоту вернули, теперь и нам помоги, — вкрадчиво сказала Пилюля. — А обманешь, мы тебе на всё лицо бородавок налепим.
Загрустила Эльвира. Такое положение, что хуже не придумаешь. И помочь нечем — как тут осуществишь бредовую идею лесовина, когда Эльвира даже понятия никакого не имеет?
Всё же решила про себя: «Будь, что будет, а там, может, и проснусь».
— Да, мне все тайны природы открыты, — спокойно сказала она. — Только мне время надо.
— Времени у нас, девонька, нет. Или давай соглашайся, или мы тебя назад разукрасим. Ты не бойся, дело-то проще простого. Маленькая девчонка смогла, а у тебя и подавно получится. А не выйдет — у Анохи волчиц много…
Видит Эльвира: деваться некуда, ну и согласилась.
Рассказали Эльвире со всей подробностью, что от неё требуется, и даже кино показали. То самое, где Марушка на двух лапах на пиру у Ледовиток прыгала. Посмотрела Эльвира также видение, на котором дети Марушки показаны. Потом поднёс Аноха старинную книгу и указал, какое заклятье прочитать надобно.
— От этого заклятья волчица на две части распадётся, а дальше ты уже сама старайся, — и давай рассказывать, каких он волков в своих мечтах видит.
— Мои волки смышлястые должны быть, не хуже человеков, — пел он. — Поэтому у них и голова большая должна быть. И брюхо вместительное, а как же. Клыки поострей, само собой, в два ряда, как минимум. Среди них и ядовитые зубы должны быть, как у змей. А вот этого уродства — рога, копыта — не требуется. Но главное, чтобы волки голосистые, певучие были. У самок басы самые густые, буторовые, а самцы у меня должны быть с высокими, звонкими голосами, тенора, альты…
— Ты что мелешь, Зелёный?! — вмешалась Оса. — Ты таких волков нарисовал — ничего особенного. Как же мы с ними прославимся? Слушай, девонька, сюда. Ладно, пущай волки такие будут, каких тебе мой олух обрисовал. Но нужна значительная прибавка. Пущай, значит, у одного волка хобот будет, как у слона, а у другого — иголки, как у дикобраза или, на худой случай, как у ежа…
Аноха замахал руками,
— Ты что, из моего хора посмешище хочешь сделать?
— Про свой хор забудь, нам уж давно пора в свет выходить.
— Сначала я самый лучший хор создам, а потом уж и лепи своих клоунов.
— Своего клоуна я уже слепила… Нам прославиться надо, а он на своём пении завяз. Что нам это пение-то принесло?
Пилюля на своём стоит, Аноха — на своём. Не выдержала Пилюля и опять отколошматила своего мужа. Ну и доводы Пилюли перевесили…
Послушала их Эльвира, посмотрела, и совсем ей грустно стало.
«Будут вам и басы, и прибамбасы… — подумала она. — Всё вам будет».
Привёл Аноха волчицу Бамбарабанис, и Пилюля ей свои снотворные капли дала. Волчица тотчас же и в сон ухнула.
Посмотрела Эльвира с грустью на волчицу, вздохнула и книгу в руки взяла. Аноха толкнул жену в бок и сказал:
— Вот увидишь, Пилюля, ничего там сложного нет. Мне только раз покажи, я всё налету схватываю.
Оса соглашается:
— Если уж какие-то человеки могут, для нас это и вовсе проще простого.
Только Эльвира заклятье произнесла, с волчицей-то ничегошеньки не сделалось — как она спала себе, тихо посапывая, так и не вздрогнула даже, — а вот Оса вдруг на две части развалилась, прям поперёк талии ровнёхонький срез получился. Нижняя часть на кресле осталась недвижно сидеть, а верхняя на пол брякнулась. Оса закричала, замахала беспомощно руками — то о пол ими упрётся, силясь приподнять обезножевшее туловище, то за голову схватится. И завопила срывающимся голосом:
— Что же ты наделала, мерзавка?! Спасите! Помогите!
Эльвира Кривокрасова испугалась, книгу из рук сронила, стоит ни жива ни мертва.
У Анохи тоже туловище от ног отскочило. Отвалилось оно, со стуком упав набок, и недвижно замерло. Даже в лице живости не стало: глаза в одну точку уставились, словно неживые, губы в кривой усмешке замерли, и ни одна жилка не дрогнет. А вот ноги Анохи резвые оказались. Вскочила нижняя часть Анохи и давай бегать по комнате. Сразу и на стенку налетела, со всего маху ушибив коленку. Еле-еле поднялась и неуверенно поковыляла, волоча за собой правую ногу.
Поглядела Пилюля на бесчувственное туловище Анохи, и лицо её страшной гримасой перекосило. Полыхнула она злобным взглядом на Кривокрасову и заверезжала:
— А ну давай возвращай всё назад!
— Я не умею, — тихим голоском промямлила Эльвира.
— Что?! Или верни мне мужа, или ты у меня совсем без носа останешься!
— Отпустите меня, пожалуйста. Зачем вам муж?..
— Ты со мной не шути! — вовсе грохнула Оса. — Я тебя последний раз предупреждаю!
— Я сама не знаю, как это у меня получилось, — всхлипнула Эльвира. — Вы мне сказали прочесть заклятье, я и прочла.
— Ты же сама говорила, что все можешь.
— Вы извините, на меня иной раз находит. У меня характер сложный, я склонна к пароксизмам, — захныкала Эльвира. — Мне мама с папой в детстве подсунули чёрствое пирожное, и я после этого в себя прийти не могу.
Видит Пилюля: правду говорит Кривокрасова. Растерялась и уже с мольбой на Эльвиру смотрит. А та и рада помочь, а как тут поможешь? Прочитала она семь раз заклятье, но ничего не произошло.
Что тут сделаешь? Пилюля крылья расправила (у всех лесовинов крылья есть) и к Анохе подлетела. Стала его тормошить и в чувство приводить.
— Ишь, разлёгся! — ругалась она. — Какие мы нежные! Какие мы хрупкие!
Аноха немного очухался, глазами хлопает и непонимающе по сторонам смотрит. Глянул он на себя в ту сторону, где у него ноги должны быть, и у него ухмылку в другую сторону скривило. Глянул он на Кривокрасову…
В этот момент Эльвира проснулась. Ужаснулась она, что опять ей Кара-Шимский лес приснился. И опять страшнейший кошмар. Но вдруг случайно за нос ухватилась и сразу в нём перемену добрую обнаружила. Заплакала она в кои-то веки и к зеркалу побежала. Смотрит, а лицо у неё гладенькое, чистое стало, а нос красивый, аккуратненький. Правда, сама она вроде как нисколько не похудела. Вытащила Эльвира весы из дальнего чулана, а они тот же самый гигантский вес показывают.
После того злополучного случая зажили Аноха с Пилюлей тихо, мирно… Ноги свои в тайное место спрятали, а сами на крыльях передвигаются. Совсем безобидные стали, воды не пошевелят. Пирушки не справляют и гостей не принимают… Зачем им теперь гости эти? Известно, засмеют, кривотолки по всем лесам бревном покатятся. К чему она, худая слава-то, нужна?.. Теперь вот за лесом во все глаза смотрят. Стараются, а как же, боятся, знаешь, что на них кто-нибудь в верховья пожалуется. Ну, грянет оттедова делегация с проверкой, и увидят их такими-то… Ужас, и говорить нечего. Признают их, конечно, неспособными лесом управлять. Выпрягут из лесовинов, а то и вовсе турнут в распродальнюю дыру во Вселенной. И ищи потом правду, где хошь.
Хоть и могут лесовины себе любое обличье состряпать, а в этом разе Аноха и Пилюля бессильны оказались. По какой-то неведомой тайне многие чудесные способности утратили.
Больше всего Оса жалеет, что с волчьей головой осталась. Только хотела было её на человечью поменять — это когда о славе замечтала, — и тут такая оказия. Зато у Пилюли особое зрение открылось. Теперь лесной народец с умом лечит. Даст лекарство, и видно ей, как оно на болезнь и на все органы телесные действует. Много она уже своих ликсиров и отваров выбросила, да и всякие человеческие лекарства в печку сунула. Теперь у неё и смертности никакой нет. А больные совсем малое время хворают. Что и говорить, совсем другая Оса-Пилюля стала. Зря зверей и птиц не полошит, а бережёт их со всем старанием. Даже из своих кладовых подкармливает.
Аноха хоть свой хор и не распустил, а волков по лесу гоняет. Старается, чтобы они от своей природной сути не отходили. Сейчас за лесным порядком строго смотрит.
Долго Аноха с Пилюлей безногие жили, и никакого тебе избавления. По секрету скажу, спасение через Рыжку пришло. Только она смогла всё на место, так сказать, поставить. Но перед этим ещё многое чего случилось. Таких делов, скажу тебе, дети Марушки в Кара-Шимском лесу и в других краях наворотили! Ох-хо-хо! Всё с ног на голову перевернули! Но это уже другая история. Я тебе о ней потом обязательно расскажу.

Хозяйка Иринья
Напоследок я тебе про Ильку, Хозяйку Иринью, доскажу.
С весны Илька и меняться стала. За лето подросла сильно. То всё самая маленькая в классе была, а теперь и многих парнишек перескакала. И всё в рост, в рост, а вширь нисколь не прибавила. И лицом, и волосом изменилась — чудо, да и только.
Больше Ильке Кара-Шимский лес не снился. И то верно, так начудили Хозяйка с Марушкой, что, наверно, в верховьях спопахнулись. Но думаю я, сама душа испугалась, что Илька очень уж к снам своим притянулась. Интересней ей спать стало, чем реальная жизнь. Так и до беды недалеко. Поскучала девчушка, поскучала сколько-то времени и потихоньку сны свои забыла.
С бабой Зиной она видится, конечно, обязательно здоровается, а как же. Посмотрит, посмотрит на старушку — ну какая из бабы Зины Путерга? И ещё больше поверила, что, как мама с папой говорили, во снах всё не по-настоящему.
Забылась совсем, а зимой вдруг… своих лебедей увидела, Яшку и Машуню. И не во сне, а наяву…
А получилось это вот как. Выпало Ильке на слёт юных художников в январе месяце поехать. А этот слёт в Крыму проходил, в Евпатории. Узнала она про ту бухточку, где лебеди зимуют, и в один из дней на берег моря сбежала.
Подошла она к берегу, а лебеди как-то всполошились сразу. Новичков они опасаются, но тут вдруг двое к Ильке поплыли. Лебедь первый на берег выбрался и потянулся тонкой шеей к девчушке.
Илька обмерла вся, на лебедя заворожено смотрит, сразу же и углядела три тёмных пятнышка на левой стороне клюва, та же приметка, что и у Яшки…
Растерялась Илька, задрожала, и уж слезинки по щекам потекли.
А лебедь не сразу у Ильки хлеб взял, а как-то странно смотрит, смотрит… Потом осторожно взял с руки хлебушек, а сам есть не стал. Повернулся и торопливо к лебёдушке своей поковылял. Сам, видно, голодный, а сначала поесть любимой своей понёс.
Лебёдушка с благодарностью отщипнула от хлеба кусочек и сама тоже на Ильку во все глаза смотрит. Вышла на берег и вместе с Яшкой к девчушке подошла. Смотрит Илька, а лебедушка на правую лапку припадает. Пригляделась, а у той перепонка на ласте рассечена. Так же как и у Машуньки… Лебёдушка к Ильке потянулась, доверчиво вовсе, как будто давным-давно знает. Илька осторожно тронула лебёдушку за белую шею, а та клювишек судорожно открывает, словно что-то сказать хочет.
У Ильки и вовсе слёзы из глаз закапали. Торопливо достаёт из сумочки хлебушек, кормит лебедей, а сама ревёт и странные слова говорит:
— Кушайте, лапушки мои… кушайте… Думала… не увижу вас больше… Простите меня… забыла про вас… Домика, наверно, уже и нет… вот вы и сюда прилетели.
Лебеди потянули Ильку к воде. Смотрит она, а возле самого берега лебедята плавают. Ростом и сложением чуть меньше родителей, а сами серые такие, взъерошенные, смешные.


© Александр Завьялов, 2012
Дата публикации: 29.04.2012 17:49:22
Просмотров: 1097

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 97 число 2: