Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Мася моя!

Юрий Иванов

Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры)
Объём: 14954 знаков с пробелами
Раздел: "Любовь зла..."

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Тоха Портнов был горьким пьяницей.
Районный нарколог, грустно глядя в Тохины глаза, буднично продиктовал улыбчивой медсестричке: "Типичный случай хронического алкоголизма второй стадии, с элементами социальной деградации личности".
Вот так! Ни больше, ни меньше. Деградация личности.
Смягчившиеся за много лет ежедневного пития, мозги вяло ворочали это слово по закоулкам сознания, отыскивая доступный эквивалент, но все было тщетно. Там такого слова не было.
- Падший ты человек, Анатолий, - словно услышав его тревожные мысленные вопросы, спокойно сказал доктор, - тебе нужна только водка и больше ничего.
Толя тупо гоготнул: "Не-е! Я и винцо уважаю!"
Медсестра фыркнула, а привыкший к ерничанью пациентов доктор молча отвернулся и стал что-то записывать в карточку.
- Эй, Сережа! - крикнул он в приоткрытые двери, - можно забирать.
Вошел юный младший сержант с какой-то книжкой в руках, надел на Тоху наручники и увел в РОВД.
- Водят, водят... Таскают..., - забубнил узник, переступив через порог камеры, - и так все понятно. Чего им еще надоть-то?
Действительно, все в недолгой Тохиной жизни было понятно. Восьмилетка, колхоз, перестройка, тюрьма, бомжара.
Впрочем, нет. Не совсем бомжара. Дом-то у Портнова был - кривая изба, с вросшими в землю наличниками, дырявой крышей и загаженной территорией. Топчан, лавка с коричневыми от сала матрасом и подушкой да хромой прожженный стол с двумя ящиками из-под водки вместо стульев.
Это богатство досталось ему от отца - Андрей Иваныча, известного деревенского алкаша времен недоразвитого и развитого социализма. Вечно пьяный маленький человечек, с огромными бровями - козырьками, он любил подсаживаться к детям и подросткам и рассказывать о былом. Рассказы его были незамысловаты и всегда касались одной и той же темы водки и досужих баек о знаменитых пьяницах деревни Хмельничново. Типа, как еще в одна тысяча девятьсот одиннадцатом году его пьяного до бесчувствия отца – горшечника привозила в санях с ярмарки в Ярославле умная лошадь. Сама приходила - дорогу знала.
- Тудыть, вашу мать, черепки! Чего смеетесь? Всегда у нас пили, всегда. Привезет, бывало, лошадь батю-то, а на спине номер мелом нарисован. Знать, в полицейском участке ночевал родитель. Ни денег, бывало, ни горшков при ем. Один перегар!
Так что родословная у Тохи Портнова была знатная и иного выхода, как стать деревенским синяком, у него не было.
Деревня Хмельничново была обычной деревней Нечерноземья. Когда-то она была богата людьми. Жил колхоз, колесили трактора, хлопали жатками комбайны. На сенокосе баб - целая рота! Все в белых платочках, с граблями. Тут же подростки - копушки таскают, а мужики вилами на стога подают. Община, блин! Единение, даже чувство гордости какое-то было, ей богу! О Родине думали, о международном положении, о том, как хорошо в стране Советской жить!
Эх, ма! Где это все теперь? Три синяка, десяток дачников и полдеревни брошенных домов.
Тоха сидел на деревянном настиле вонючей камеры. Голова его почти упала вниз и тихо раскачивалась. Уже второй день он был нетрадиционно трезв, и это его пугало.
В башку лезли жуткие мысли, городились огородами неприятные воспоминая - начинала просыпаться совесть. Страшно. Казалось, какая-то тень без лица бродит в коридорах мозгов и громко хлопает дверями. Словно кто-то ищет чего-то в непутевой Тохиной голове и никак не может найти. Кто это? Чего ему надо?
Иногда от страха хотелось забиться в угол и выть. Тихо, протяжно выть, словно умирающая собака.
Его трясло, бросало в жар, а потом липкий холодный пот вдруг накатывал тяжелой волной и тек по спине, по подмышкам и паху противными ручьями.
- Суки!!! Водки дайте, козлы! - он то воинственно орал в направлении дверей, то еле слышно жалобно хрипел, - сжальтесь, ребятушки, водочки бы мне...
Но никто не пришел ему на помощь. Он знал, что там, за дверями, были люди, а еще дальше жители районного поселка, области, страны, мира. Но никто не слышал его, он никому на этом свете был не нужен. Население праздновало Новый Год, и плевать им было на все и вся, а уж на него - Тоху Портнова - и подавно.
Голова качалась, словно качели. Туда-сюда, туда сюда... От качки ли, от страха ли, от зверской ли тишины память вдруг начала пульсировать и оживать, как дачный телевизор после зимы, начала щелкать косой разверткой и даже запахла резкой вонью марганцовки. Тоха пытался дрожащими пальцами заткнуть уши и надавить на глаза, но что-то неумолимо вонзалось в череп и булькало там горячей жидкой смолой.
- Не хочу!!! - кричало сознание, - не хочу!!!
Изображение резко вспыхнуло, и тут он увидел ее. Ее - Гулю, свою голубку. Он знал, что увидит ее. Ждал и боялся этого, заливая память свою вонючей горечью алкоголя.
Это она ходила там, в его голове. Это она искала его душу и звала куда-то. Это она – та, которую он нежданно полюбил, и та, которую он ненароком убил.
Он вдруг заплакал. Громко и горько. Слезы, что стояли комком в горле, враз задушили его и вырвались на свободу, растекаясь по грязным щекам и крупными каплями падая на черный пол.
Прижимая руки к лицу, словно стыдясь этих нежданных слез, Тоха заполз в угол камеры и, стоя на коленях, уперся в него лбом.
- Гуля, Гуленька моя, светик мой, мася моя!!! - он выл, и каждое слово, вылетая из его трясущегося рта, ударялось вместе с его головой о влажную липкую стену, не находя выхода в этой черной капсуле безвременья, где он был заживо похоронен.
- Господи, иже еси на небеси, да светится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя, - эти слова молитвы совершенно неожиданно пронзили его слабой надеждой. Словно холодная спица вонзилась в темя, открывая всю мерзость Тохиной жизни, бессмысленность дел, событий и ожиданий.
Бог отклеил грязный пластырь с его глаз, и все то, что когда-то имело смысл, потеряло его, и все, что казалось счастьем- перестало им быть, и все, что считалось горем, - стало смешным... И не осталось ничего, кроме жалости к самому себе и страшного стыда.
Этот стыд распухал в груди. Огромное сердце разрывало грудную клетку и лезло наружу, освобождая какое-то желтое яблоко газа с протуберанцами искрящихся нитей. В глазах мелькали огоньки, а шар все рос и рос, закутывая человека в свои нити словно в кокон.
- Гуля, прости меня! Господи, прости меня!

Он случайно встретил ее на станции, куда время от времени ходил шакалить и, если удастся, подзаработать.
Девчонке было лет двадцать - не больше. Ему, сорокалетнему, она казалась грязной пигалицей, птичкой на тонких ножках, аккуратно роющейся в мусорном бачке. Маленькая головка ее была повязана цветастым платочком, в руках - стандартная авоська бомжихи. Она искоса заглядывала в вонючую пропасть бака и, оглядываясь по сторонам, изящным движением быстро вылавливала оттуда какие-то полезные предметы.
Впервые он испытал к другому человеку нечто похожее на жалость. В их мире каждый был за себя - каждый был шакал другому шакалу, и постоянная борьба за жизнь никогда не давала поводов для сантиментов.
Но сейчас...
Он окликнул ее. Женщина испуганно оглянулась, всматриваясь, и неожиданно подошла. Видно в Тохиной морде сквозило дружелюбие и отсутствие желания драться.
Они разговорились. Девушка уже два года как приехала из Узбекистана. Сирота. Детдом - кинули с квартирой, выкинули на улицу. Обычный расклад. Все люди их круга проживали одну и ту же жизнь. И хотя горести и напасти у них были разными, итог всегда был одним и тем же.
Внезапно Тоха почувствовал тепло к девчонке. Потянуло. Они выпили, покурили и уже вместе пошли в Хмельничново, что лежало от станции в семи километрах.
Потом дома они снова выпили и стали жить поживать... Правда добро что-то не наживалось. Видно, потому, что попивали они вдвоем сильно.
В отличие от Тохи, который пил все, что горит, и помногу, Гуля пила разборчиво. Спасало то, что ей и надо-то было немного - полстакана водки - и она уже поет. А как она пела! Тоха очень любил слушать ее песни, часто с непонятными словами и чужой мелодией.
О себе Гуля рассказывала, что она крымская татарка. Она легко щебетала, как поедут они с Тохой в Крым и как там будет хорошо да тепло. И яблоки, мол, там, и абрикосы с ананасами, и арбузы... Она так увлекательно об этом рассказывала, что Тоха, слушая эти небылицы, даже верил, что есть такие края, где всегда тепло, где море и горы фруктов. Сама Гуля никогда в Крыму не была, но очень хотела туда попасть. Все ее мысли были об этом, и Тоха дал себе зарок, что когда-нибудь они поедут с ней туда.
Так и пропели они всю осень.
Зиму Тоха не любил. Злая она. Вечно воруй дрова, топи худую печку и дрожи от холода в обносках от соседей.
Дачники разъехались - не стрельнешь десяточку на гамыру. Надо воровать. А что делать?
Не очень любил Портнов воровство, да ведь зиму-то прожить надо. Эти городские бросали на дачах много богатств. Тут тебе и алюминиевые кастрюли, вилки, ложки, дуги с гряд, тут тебе и одежонка вполне еще добрая - рубахи, майки, джинсы, пуховики и даже вполне сносные дубленки. Попадались неплохие приемники и телевизоры. Святое дело - забрать лампочки и электросчетчики. Да мало ли добра сложено на дачах горожан!
А не хрен было бросать родные деревни и в города переезжать! Делитесь с аборигенами. Мы-то чем виноваты, что не судьба нам в городе на пуховых перинах валяться да в джакузях париться? Экспроприация экспроприаторов!
Гуля всегда помогала Тохе. Не нравилось ей, а помогала. Дело-то ведь общее. Бывало, возьмут они саночки, да в дальнюю деревеньку какую. Везут ворованное добро домой, аль на станцию - радуются, что живы, сыты и пьяны. Нормальная жизнь.
Наступал Новый год. Портнов сходил в лесок, принес пушистую елочку и нарядил ее какими-то золотинками, фантиками и блеснами из украденного рыбацкого набора. Красота!
- Мася моя, сегодня ночью поедем-ка в магазин в Погорелках.
- Тоша, нельзя этого делать. Поймают - убьют или посадят.
- Поедем, милая, поедем...
Уж очень хотелось Анатолию подарок Гуленьке сделать. Встретить Новый год в сытости и радости. Может, тогда и будет еще у них Крым? Может , не зря они встретились?
Саночки катились легко. Мороз был знатный - градусов двадцать, а то и более. Ночное небо весело светилось лампочками звезд, под ногами скрипел белый снег, легко дышалось и казалось, что все им по плечу.
Гвоздодером легко вскрыли заднюю дверь магазина и залезли в тепло. Сторож, наверное, ушел пьяный домой - тоже поди синяк деревенский. От изобилия товара потекли слюни. На полках стояла тушенка, каши с мясом, сыр, колбаса, крупы. Этого добра хватило бы им года на два. Он схватил нож, отрезал шмат копченой колбасы и, ощутив забытый вкус, чуть не поперхнулся.
- Смотри, Гуляша, богатство-то какое!
Он повернулся к девушке. Та стояла у стойки со спиртным и глядела на нее, открыв рот. Там было выставлено несколько бутылок коньяка и мартини. Еще шампанское и какие-то вина. Видно, завоз к Новому Году.
- Гулька! Счас гульнем. Чего хочешь?
Он не глядя схватил первую попавшуюся бутылку - это был коньяк - "Кизляр-3 звезды", и из горлышка, запрокинув голову, мгновенно засосал треть.
- На, деточка.
- Тош, я мартини хочу. Я никогда его не пробовала. Можно?
- Дурочка! Это все твое! Пей сколько хочешь.
Гуля осторожно достала бутылку со стойки и легко отвинтила пробку. Сладкий сок вина полился внутрь легко и нежно, обволакивая горло легким привкусом хорошего вермута. Она пила и пила, не желая останавливаться. С каждым глотком ей становилось все легче и радостнее. Когда Тоха смеясь с чмоканьем оторвал от ее губ бутыль, там оставалось уже совсем немного.
- Ну как, масюша? Хорошо?
- Ох, хорошо, Тошенька, ох, хорошо. Дай я тебя поцелую, волшебник ты мой.
Она потянулась к нему мокрыми сладкими губами и они стали целоваться. Долго и страстно, как никогда до этого.
Гуля потянула его вниз на пол. Стягивала с него телогрейку, пытаясь залезть внутрь, к теплому мужскому телу.
- Тихо, дуреха, тихо. Мы же с тобой воры. Тихо малышка, не шуми. Домой приедем, я тебя там до смерти зацелую.
Потом они пили еще, лежа прямо у стойки, и когда Гулькино мартини кончилось, она неожиданно прижалась к Тохиному боку и тихо заснула.
- От, ты блин, оказия!
Разбудить девчонку не было никакой возможности, и пьяный мужик, поразмыслив решил везти ее домой на санках. Он вытащил Гулю из магазина и погрузил на самодельную "воровскую" платформу. Достал рюкзак и вернулся в магазин. Там он долго выбирал самое ценное. Самым ценным оказался коньяк, все тот же "Кизляр-3 звезды". Он наполнил вещмешок и с трудом взвалил его на спину. Две бутылки не влезли, и он сунул их в карманы. Забрал несколько банок тушенки и положил их в карманы Гулькиного полушубка.
- Эх, хорошо зашли! - Тоха достал бутылку, свернул ей голову и присосался к коньяку. Тот бодро вливался в нутро и согревал душу, - поехали, Гуляша, поехали!
Портнов поднатужился и шатаясь попер сани со спящей девушкой домой. Он был уже пьян, но таки преодолел триста метров узкой лошадиной тропки и выехал на тракт - до деревни пять километров. Доедем, бля, где наша не пропадала!
Сколько раз останавливался Тоха, чтобы приложиться к своим бутылкам - неведомо. Много.
А ветрище поднялся! Резкий - бил в лицо жесткими мороженными иглами, с силой втыкая их в него, словно в швейную подушечку. Руки мерзли, и глаза застилал какой-то туман. Отупение наваливалось на усталое тело, и ноги переставали слушаться. Мужик брел, спотыкаясь на каждом шагу, и хрипло разговаривал со своей ношей.
- Гулька, дура! Скоро весна, поедем мы с тобою в Крым, в плацкарте, как люди. Продам люминий, и поедем. Там останемся. Буду тебя в море купать да в песочке вялять. Девочка моя!
- Надо еще выпить, - Тоха опять вытащил бутылку и опять приложился к ней. Коньяк кончился, он пнул бутылку ногой, споткнулся и упал в сугроб. Выгребаясь из снега, он никак не мог встать, не слушались ни ноги, ни руки. Голова странно моталась, и страшно хотелось спать, - Ничего, доползу, Гулька, мать твою!
- Х*ли ты в морду сыплешь, сука, - ругал он морозную крупу, роняя себя в очередной раз на дорогу, - дойду, бля, дойду! Х... вам!!! Гульку свою повезу в Крым, ананасами кормить...
Наверное, было уже пять утра, когда он, придавленный рюкзаком с коньяком, пал чуркой в сенях своей избы. Пьяный до безумия и усталый до бесчувствия...
А его Гуля, его мася, его девочка лежала сейчас в двухстах метрах от дома, свалившись с саней, и тихо спала, чтобы никогда больше не проснуться. В декабре в России бывают очень жестокие морозы.
Ничего исправить уже нельзя. Ни в жизни, ни в этом долбанном мире. Нигде! Все предопределено свыше, по крайней мере, для Тохи Портнова, что сейчас бился головой о стену и плакал от бессилия и несогласия с определенным ему кем-то концом.
Черное ухо грязной камеры слышало много чего. Туда кричали и от боли, и от злобы, и от ненависти, и от голода и от страха. Но никогда в это ухо не кричали, как сейчас, про Крым, ананасы и Новый Год, требуя от Господа прощения и новой жизни.
Гуля! Где ты, мася моя!

***


© Юрий Иванов, 2012
Дата публикации: 2012-06-06 12:22:41
Просмотров: 1026

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 52 число 98: