Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?



Авторы онлайн:
Галина Золотаина



Баня 1

Александр Грог

Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры)
Объём: 45512 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


«В собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим теряются по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему…»
(Николай Васильевич Гоголь – «Тарас Бульба»)


БРАТЧИНА
(… лет до часа «Ч»)

Как мало иной раз надо, чтобы перекроить карту мира, отправить в места «дикой охоты» людей достойных, а еще больше случайных. И все из-за того, что решето, которое просеивает людей и события, один раз то ли сбилось с ритма, то ли прохудилось по краю, и тот, кому по должности положено быть всеведающим, от скуки ли, а скорее от тоски по настоящему, от того ли, что ячейки решета век за веком становятся все мельче - соразмерно тому, как мельчает людская порода и вырождаются народы - решил не предугадывать ничего и дать полную волю течь событиям во все стороны разом…

Съехались на братчину…
- Вот это я понимаю – были времена! Собрал полк, взял город на шпагу – три дня твой – гуляй, и никакой трибунал ни пикни, если помяли кого-то не того. А не взял город, просто отстоял под ним, то можно и контрибуцию срубить. Теми же девами, например, взять.
Это «Третий» речь заводит - Миша-Беспредел путает рассказы о средневековье со сказками о кощеях.
Вполне возможно, все обошлось бы шутками, а «Шестой» (Лешка-Замполит) сварганил бы залихватский тост, но кто-то говорит:
- Жаль, что сегодня невозможно!
И произнесено:
- Как два пальца!
Слово сказано «Пятым», а к тому, что говорит «Пятый», прозвищем «Извилина», но чей ум не односум, а уловок не перемерить, следует относиться со всем вниманием - Сергей-Извилина зряшными необдуманными словами не бросается.
- И не какой-то городишко, а столицу, страну!
И умолкает, не собираясь ничего объяснять. Значит, взвешено, как на аптекарских весах, значит, так и есть, все взаправду - не отмахнешься. И только «Третий» по взятому разгону хочет еще что-то сказать, да и сказал бы, если бы не поперхнулся. Все притихают.
- Сбрендил таки? – в слепой давней надежде интересуется Замполит.
- Асеньки? – откликается хозяин бани. – Кто?
- Хочешь сказать, в современном мире можно силами полка выставить на цыпочки какое-нибудь европейское государство, и никто не пикнет? – требует уточнений «Первый».
- Да, - подтверждает «Извилина»: - Примерно так. Европейскую столицу - что, в общем-то, для некоторых государств приравнивается к сдачи страны в целом. И не полком, а силами до полувзвода. Захватить город и удерживать под собственным контролем в течении двух-трех суток. В старом понятии – «взять на шпагу», со всеми из этого вытекающими.
- До десятка бойцов целый город?
- Семь, - уточняет Извилина. – Или восемь. Но небольшой, примерно миллионный, крупный вытянуть сложно, - голосе его слышится сожаление, – Но такой вполне. Почему бы и нет?
Извилина в подобном, когда дело касается «работы», едва ли смеет шутить, да и не пытается - все знают, но сейчас сомневаются, все-таки жизнь ломает человека, и формы защиты он порой ставит странные, мало ли что произошло за последний год…
- Да… - задумчиво соглашается, как бы подыгрывает хозяин бани, едва ли полный старик - небрежный заметит то, что на виду: что подсовывается в качестве ложного, оправдывающее прозвище – «Седой» - действительно седой, что лунь, без единого темного волоса; внимательный отметит живость и остроту взгляда, да и вовсе нестариковскую точность движений, никак не «в масть», не в «мерина». - Всемером тяжеловато. Вот если бы дюжина, да чертова!
Расслабляются, появляются ухмылки. Еще никто не воспринимает сказанное настолько всерьез, чтобы озаботиться. И если бы «Пятый» улыбнулся со всеми, к этому не возвратились бы, но он, вдруг, опять:
- По данному случаю, увеличение численности личного состава переусложняет задачу и снижает шансы ее выполнения. Парадоксальность конкретной войсковой операции.
- Войсковая операция? – переспрашивает «Первый», он же Георгий-Командир, он же Воевода, за которым обычаем первое равно и последнее слово, которому «по должности» положено бы «быть в курсе» о всех фантазиях Сергея-Извилины.
- Большей частью можно пройти в личной форме, с нашивками.
В правде слов мало: либо – «да», либо – «нет». Надо понимать о чем собственно говорит Сергей-Извилина, на какие струны нажимает. Всяк держит у себя форму периода Державы, но шансов когда-то ее надеть остается все меньше и меньше. Номер «Третий» - детина редких размеров - с сожалением смотрит на стол. «Седьмой» отодвигает стопку. Разговор начинается серьезный - не под вино…
- Ну, сказывай свою стратагему! - требует Седой.

Можно ли представить себе что-то более несерьезное, чем восемь голых мужиков в бане, которые под водочку планируют – это ввосьмером-то! – поставить раком какое-то европейское государство? Причем, всерьез настроены, без дураков. Иной бы отмахнулся, другой усмехнулся, и только редкий бесшабашный, которых, нет-нет, но еще рождает русская земля, задумался – а почему бы нет? И попросился бы в соучастники…

- Каждый из нас уже жил на этом свете, - втолковывает свою мысль Лешка-Замполит разбитному малому, что играется длинным тонким ножом, пропуская его между пальцев. - И был ты в какой-то из жизней своих не гвардии разведчик ВДВ, не диверсант, не охотник за «П» - не пойми правильно! - и уж не гроза африканского буша и других теплых мест, а вор-щипач. То бишь, по сути, делам и мыслям - мелкий карманник, не ведающий какого он рода и не желающий знать, что от семени его будет.
- А в рыло? – спрашивает Петька-Казак.
И все, кто присутствует, понимают – даст. Обязательно, если только его напарник не расфасует мысль таким «панталоном», что не стыдно будет и на себя примерить.
Двадцать лет достаточный срок, чтобы притерлось и то, что не притирается, чтобы разучиться обижаться всерьез на сказанное. Первые дни выговаривались за весь год. Работа предполагала высокую культуру молчания, и только здесь – среди своих – можно было высказаться обо всем, заодно приглядываясь друг к другу – кто как изменился. В иной пяти минут достаточно понять, что человек прежний, а случалось, замечали тени. Не расспрашивали – захочет сам все скажет. А не расскажет, так ему с тем и жить. Но все реже кто-то светился свежим шрамом на теле и душе – грубом свидетельстве, что где-то «облажался».

Если «истина в вине», то сколько же правды должно содержаться в водке? Языки развязывались. Пусть раз в год, но позволяли себе такое – «выпустить пар». Слишком многое приходилось держать в себе, теперь можно было и даже требовалось «стравить» излишки, иначе (как говорит «Шестой») только одно – «мочить»! - мочить уродство направо и налево, и во все стороны мочить, без права, без разбора, без осмысления, как во хмелю, пока самого не завалят. Но не пьянели, а стесняясь сказанного, делали вид, что говорят «во хмелю». Сказать в подпитии разрешалось многое; это трезвому – только свои трезвые, выверенные мысли, да чуждые неуклюжие словеса… Но сейчас слово шло легко. По-настоящему пили лишь один день – первый, когда встречались. Поминали тех, кто достоин и… говорили всякое. Позже, даже не завтра, предстояло тяжелое – входить в форму. Две недели каторги, измота, пока не прочувствуешь, что «сыгрались», что тело обгоняет мысль, а нервами скреплен с соседями. Потом две на закрепление и отработку всякого тактического «новья» и уже работы по укреплению материального обеспечения. Закладка баз и схронов (каждый подгонял в эти места оружия и амуниции сколько удавалось «ухватить»). Отвальная, и снова встретиться через год… или не встретиться.
Чем крупнее подразделение, тем сложнее с ним, труднее удержать в общей «теме», направить точно, заразить «идеей». Еще и текучка… Именно от нее потери, от несыгранности все – тел, душ, характеров, мыслей. Уж на что, казалось, небольшая группа в семь человек, но и ту приходится дробить на три части - звенья. Боевой костяк – тройка и две пары «дозорных» - как бы руки - левая и правая. В самих звеньях притерты до того, что с полмысли друг дружку понимают, потому в большей степени приходилось отрабатывать взаимодействие двоек и центра, чтобы были как один организм.

Работать вместе – отдыхать врассыпную. Работать врассыпную, «отдыхать» вместе. Стол накрыли в пределе, что прирублен к бане и открытым навесом обращен к реке.
Баню стопили рано, еще не обедали. Когда парились и мылись, никогда спиртного сторонились, пива себе не позволяли и лишнего куска – утяжелит, не в удовольствие. Баня тогда правильная, когда тело потом само несет по тропинке к избе, к столу, где ждет рюмка водки, когда ноги земли не ощущают, не давит в них, и, кажется, оттолкнешься чуть сильнее - сразу не опустишься на свою тропку, не попадешь, оттянет ветерком в ласковую холодящую зелень.
Хорошо после бани – настоящей русской бани «по-черному» - минут двадцать вздремнуть, положив веник под голову, пока хозяйка возится, наводит последнюю красоту на стол. Еще хорошо посидеть на скамье под окнами - душевно помолчать. Все умные и неумные разговоры уже за столом.
Хорошо, когда баня топится едва ли не с утра, нет перед ней тяжкой работы и срочных дел – можно подойти ко всему обстоятельно, как должно. Как водилось испокон веков…
Однако по заведенной собственной традиции стол накрыли не в избе, а прямо здесь же, в широком банном пределе, и нет хозяйки - одни мужики…

Бане всего пятнадцать, но повидала всякого, в том числе и того, о чем следовало бы стыдливо умолчать. Внимательный прохожий… (редкость для здешних мест – чтобы прохожий, да еще и внимательный) определил бы, что баню недавно перекладывали, белели два венца – новые подрубы, и грядками висел на стенах еще не подрезанный свежий мох. Еще заметил бы место, где она стояла раньше – густо заросшее крапивой, со старой обвалившейся закоптевшей каменкой. Подойдя ближе, можно было понять, почему хозяин, крепкую, и, в общем-то надежную баню, решил переложить - отнести с этого места. Тяжелая, непривычно крупная для этих мест баня, стала утопать. Два венца вошли в черную жирную землю, а камни, наверняка стоящие под углами, даже и не угадывались. Нижние венцы набрали сырости, но, как ни странно, лишь то бревно, что ближе к каменке, обтрухлявело по боку. Хозяин обкопал старые венцы, зачем-то натащил жердей - не берись, затеял в этом месте соорудить теплицу. Не слишком умно, - решил бы человек, чей корень от земли, - тут с одной крапивой война будет бесконечной – любит крапива потревоженные человеком места…
Теперь баня, хотя и ближе к воде, почти вплотную, но «упокоилась», стоит надежнее. Нижний несущий венец улегся на плотно поставленных друг к другу автомобильных покрышки, числом никак не менее полусотни, а каждая с вырезанным нутром и набита песком. Второй крылец, обращенный не к деревне, а к реке, сделан с «запуском» и крышей козырьком, плавно, без щелей, переходит в крепкие кладки, что легли на вбитые в дно разнопарные, поддерживающие друг друга – «не шелохнись!» - столбы. и получается так, что баня одним краем зависает над водой. Здесь же внушительная, едва ли не во всю стену, широкая дверь, в проеме можно запросто разойтись даже втроем и затаскивать в предел лодку. Влево низкая квадратом дверина – это уже в саму баню, где едва ли не треть всего занимает новая каменка. Огромные плоские валуны, стоящие торчком на песочной присыпке определяют ее жерло.
Роскошная баня! У иных и дом не многим крупнее. Щедрая каменка. Всю баню определяет удивительная щедрость; тут и веники, о которых следовало бы остановиться особо, и окно… действительно, настоящее окно, а не привычное «смотрило», что чуть побольше верхнего душника – располагается, правда, в самом низу, от уровня колен, зато выглядывает прямо в реку, улавливает солнечные блики от воды, позволяя поиграть им внутри, на стене. Потолок изрядно закопчен и верхние венцы, но сажа еще не висит лохмотьями, и от середины стены относительно чисты. По жердине связанные пучки трав – для запаха!

Парятся все разом. Едва ли не пятеро могут поместиться на пологе - широченной байдачной доске, протянутой вдоль всей стены, и еще трое, на пологе-лежанке от угла. Просторно, хватило место и на тяжелую длинную скамью – того же струганного байдака. Хозяин, по просьбе, поддает порциями из ковша на горбатую каменку – холм раскаленных булыжников, грамотно поддает – не в одно место, а расплескивая по всей ее ширине. Сразу бьет, поднимается кверху березовый дух (вода настаивается на свежих вениках), потом облаком опускается, прихватывает по-настоящему – густой нестерпимой волной, жирным тяжелым слоем жара сверху, от которого хочется сесть на корточки и дышать в миску с ключевой водой.
Все в возрасте, но без жировых наслоений на боках, как у большинства современных мужчин, перескочивших 50 летний рубеж, принимающих такие формы, что носят название «слоновьи уши». Поджарые, словно масть к масти подобрались – полный расклад «козырей».
Один, лежа на самой верхней полке, Что зависает над камнями, где нормальный человек и двух минут подобной пытки не выдержит (а всякого европейца придется на руках выносить), задрав ногу к потолку, лупит по ней сразу с двух веников…
Думается, ни одна баня со времен Отечественной не видела столько шрамов и отметин разом. Самые крепкие знания не книжные, они расписаны, располосованы по собственной шкуре. Некоторые, возможно, не были шрамами в полном их понимании – могли возникнуть от нарыва, от укуса какого-то зловредного насекомого или змеи, удара мелкого осколка, осколка на излете, что пробил кожу, но не вошел глубоко, был выдернут самостоятельно, а след, от невнимания к нему, еще долгое время сочился… Отметины, похожие на ожоги, отсвечивали своей тонкой блестящей гладкой кожей. Сложно определить - где что, и осколки иной раз оставляют удивительные рисунки. А вот у того, что ухает вениками по ноге, шрамы расположились четко по кругу, будто проверили на нем испанский пытошный сапог – след, могущий озадачить кого угодно… и только очень редкий специалист определит, что нога побывала в бамбуковом капкане – изощренном изобретении кхмерских умельцев-партизан.

Простое знание поверхностно, едва ли не шелуха; слово прилепится на время и отпадет, и если умной жесткостью его не вбивать, не найдется такой учитель, затрется Металл не выбирает кем ему быть. Отольют наковальней – терпит, молотом – бьет. Русский человек таков: простое слово будет репеем, пройдет срок - забудется, затеряется среди множества. Знание, подкрепленное конкретными примерами, удержится дольше. Самые крепкие те, что вживлены под кожу, в кровь, что отметинами по душе, либо по шкуре. Когда приходилось быть «молотом и наковальней» - пришлось «бить и терпеть».
Можно ли встретить храбреца без шрама? Огнестрельные редкость, чаще осколочные, и только у Петьки-Казака ножевые. Но сколько! Серьезных нет, мелкие, не сосчитать. Словно от нечего делать специально подставлялся. Досталось рукам, большей частью предплечьям, внешней их части, будто шли тычки и полосования и нечего было им подставить, кроме рук. Прошлось и по иным местам - тонкими белыми полосками, впрочем была и «рванина», словно пришлось нарваться не на чертовых детей, а самого черта. Сухой, жилистый, загар какой-то неправильный – красный, не такой, как обычно липнет на тело слой за слоем, превращая его в мореный дуб, а нездешний, причем не всего и прихватило – в основном руки до плеч и лицо, словно не одну смену отстоял у топки, бросая в ее жерло лопату за лопатой.
А в пределе стол, а за дощатой стеной теплый день - до вечера далеко. И вот Петька-Казак, погруженный в себя, сосредоточенный, балансируя на мизинце тонкий кхмерский нож, от середины лезвия переходящий в «раздвойку», слушает словоблудия Лешки-Замполита - своего напарника времен Державы, да времен сегодняшних - лихолетья, когда каждый рвет свой кусок…
Знание, что ты можешь убить сразу, не задумываясь, не относится к числу успокаивающих, но весьма дисциплинирует характер. Особенно, если убивал. Именно так. Сразу. Не задумываясь…

- Ну-ну…
Петька-Казак не смотрит волком и выглядит даже слишком спокойным, но с него никогда не знаешь - в какой момент взорвется. В собственные, иным уже высеребрившие голову, полста с хвостиком, кажется подростком: юркий, непоседливый, а сейчас подозрительно невозмутимый – жди беды, вот-вот что-то выкинет! Все время умудряется «выкинуть». И когда с вьетнамской спецгруппой, не от границ, а высадившись в заливе, осуществляли бросок через горные джунгли Камбоджи по вотчинам красных кхмеров к Пномпеню, и когда топтался по контрактам в Африке - пол континента исходил из любопытства – по самым злачным подписывался, да и сейчас, вернувшийся с очередного… - не берись, опять что-то было! Не расскажет, так слухи сами дойдут - за ним обыкновенно шлейф тянется, только никак самого нагнать не может.
- На бесптичье и жопа – соловей! – резюмирует Казак.
Не дерись с лодочником, пока сидишь в его лодке. Не рискует Лешка-Замполит и дальше мять тему, что девку, комкает разговор, понимает, что напарник, что всему мера, и даже «высшая», сворачивает неуемное желание (всем заметно), и разом, что с кочки, перепрыгивает на иное, а оттуда уже, словно через плетень, совсем в иной огород.
- И как там у вас? В смысле – у них?
(Это он про Африку)
Петька не думает.
- Либо страшно скучно, либо страшно весело.
- Значит, как обычно.
Африка… Африка… А что, Африка? Тут и коню понятно, в Африке и без войны люди мрут, что мухи. В ближайшей высшей ревизии множество недостач будет обнаружено по России, и это уже по оптовым замерам, которые и сейчас можно делать
- До чего же в Африке все просто! – делится «теорией чуждой практики» Замполит. - Набрать до сотни детишек, а там хоть половину из них поубивай в ходе обучения! Причем, исключительно в воспитательных целях, - спешит добавить он. – Исключительно – в воспитательских! – повторяет с нажимом. - Чтобы успеваемость повысить, чтобы остальные проникнулись процессом.
- Ага! – соглашается кто-то. - Только какого черта чужими заниматься? Не пора ли на своих переходить?
- У своих тоже некондит отстреливать? – хмуро интересуется Сашка..
- Угу! – кивает Петька-Казак. – Городские тому давно вызрели - дети планктона!
- Шутите? – Леха смотрит в упор – жжет взглядом подозрительно Петьку-Казака, а на остальных мельком – как бы зажевывает.
- Да.
- Ну и дураки! – восклицает Замполит. – Нашли чем шутить!

Жаждущий воды на свое поле, копать будет по старому сухому руслу, а не поведет новое. Разговор ведут не «по-городски», не на телевизионном омертвленном последних лет, въедающемся в людей вроде язвы, а на природном - русском. Проскальзывали тональности Севера, певучесть Поволжья, и псковско-белорусский диалект, который сохранился лишь в тех местах, где так и не привился обычай пялиться в мерцающий выхолащиватель речи и смысла. Потому от «братчины» впитав природного, находясь в Москве или других крупных городах, ощущали себя как на чужом, не в живом русском поле, а средь жизни, словно бы изъятой, вывернутой и завернутой в целлофан, где половина мужиков ходила с видом, будто у них месячные и закончились прокладки, еще одна, малая часть, напоминали людей, что держатся за счет сохранившихся у них ключей от сгоревшего амбара – лишь они придавали им уверенность неосознания, третьи… Третьих уже почти и не видали. Но едва ли не все выговаривали слова, значения которых не вполне понимали, оттого еще более пустыми, «телевизионными» казались и заботы их. Их теленяни, без устали лепя новую модель мещанина, или, что вернее – «телемещанина», случайно ли, нарочно ли, но не придерживались ни русской речи, ни обычаев, - дикторы, начиная передачи, уже и не здоровались (что совсем не по-людски), штопали пустоту собственных речей чужими краткомодными словами, стараясь этим придать значимость. Телевидение вдалбливало новую модную фразу, то о «местах благоприятного инвестиционного климата» (а разуму незамутненному слышалось истинное значение: – «клизма и климакс»), то иную… через месяц, или неделю, приходило время новой модной фразе, потом следующей… Промежутки между ними уменьшались, а суть оставалась неизменной – их предназначение было служить дымовой завесой истинных действий.

Уничтожение народов идет через язык. Это непреложно. Именно в языке содержится основная родовая память, чем больше в него заложено, тем сильнее он обогащает человека духовно. Уничтожение живого русского языка, столь ярое и неистовое в последние два десятка лет, сложилось явлением не историческим, не случайным – целенаправленным! - и самое мерзкое было в том, что это осуществлялось ресурсами самой России.
И люди в бане, словно отмывались от всего, от того, что было и будет, загодя наводили такую чистоту, чтобы к ней не липло.
Не уходили в утрирование, не «заговаривались до полной диалектики» (как подшучивал Замполит), не было про «чапельник» на «загнетке», как в северной части области, или уже «шостаке» - как звали «загнетку» южные псковские, суть друг дружке разъясняли: «подай-ка мне ту рогатую херовину, называемую ухватом, я тебя ею по спине вытяну». О всем только так: чтобы красиво и самих себя понимать. И музыка речи, свойственная месту, сперва как бы шутейно, помаленьку, но начинала проскальзывать, лезть в щели средь заскорузлого, наносного, омертвевшего. Инстинкты ли подстраивали под слог Седого – хозяина бани, что шкурой и душой прикипел к этим местам, но через некоторое время в речах своих, не замечая того, уже копировали Седого полностью. Являясь ли ему отражением-учениками, но рождали схожее на разные голоса, и из всех речей, если собрать и музыку, и смысл, мостился такой ряд, словно писал его один человек.

Словно в старом «классическом» разуме люди. Когда спорили, и жестко, вовсе на «вы» переходили. Что-то типа: «Вы, блин, ясно солнышко Михайлыч, сейчас полную хню сморозили…» А если разговор выпадал за некие условные рамки, опять обращались к друг другу исключительно уважительно: Иваныч, Семеныч, Борисыч… Неважно что в этом случае склонялось – имя или фамилия. Звался ли Романычем Федя-Молчун (по собственной фамилии – Романов), а «Миша-Беспредел» Михайлычем по имени… Знали за собой множество имен-прозвищ, помнили – за что «наградой». И это тоже обычай – давать и менять «имена» к случаю, к истории…
Любопытно, но как раз в этих местах когда-то (вроде бы совсем недавно) живали варажники, существовал не только обычай «детского имени», потом «варажьего» - уже истинного, и над ним прикрытием – щитом от власти, завесой глазам - «мирские прозвища», но создавались фамилии по имени отца. Какой бы не была прямой семейная линия, а фамилии в ней чередовались. Если отца звали Иван, то сын получал фамилию – Иванов, хотя отцовская была Алексеев, по имени деда Алексея. Должно быть, шло от приверженности к тем древним обычаям, в которых закладывалась ответственность отца за сына, а сына за отца. А, может, из-за простого удобства. К вопросу: «Чей он?», шел моментальный ответ: «Гришка Алексеев - Алексея Кузина сынок!» Далеко не помнили. Мало кто мог назвать имя прадеда или еще дальше. Только в случае, если был тот личностью легендарной, но тогда он и принадлежал уже не отдельной семье, а всему роду, а то и краю, был предметом гордости. И были здесь друг дружке, если копнуть, дальняя родня или крестные побратимы. Из живых, только к самым уважаемым людям добавлялось второе отчество, а если следующее поколение это уважение закрепляло, не становилось сорным, то становилось и фамилией, которая сохранялась долго - как наследственная награда… И рождались фамилии с прозвищ и случаев. И во все века поднимали здесь братину, ендовину, скобтарь, жбан или другое по названию, но сутью русскую чашу с двумя рукоятями, чтобы не свильнула, чтобы не расплескать.

…Уже выпили первую рюмку – «завстречную», помянули молодость, когда в суровую метель их сводное подразделение, потеряв связь и дальше действуя по тактической схеме: «А не пошло ли оно все на «хыр»!», в поисках места согрева тела (равно и души), совершило марш-бросок по замерзшим болотам, и дальше (каким-то большаком, которого позже так и не смогли найти на карте, оседлав две «условно попутные» молоковозки… (черт знает куда и как!), а ближе к утру вышли-таки к окраинам какого-то городка, где самым наглым образом (под ту же «перемать») – это замерзать, что ли? - заняли городскую котельную. И как-то так странно получилось, совпало редкостное, что этим, позабыв о собственной тактической, решили чью-то стратегическую. Вот если бы только не нюансы… С одной стороны «синие» бесповоротно выиграли, а с другой стороны - сделали это без штаба и старших офицеров. Потому те «командно-штабные» велено было переиграть, и опять хлебнули морозного с лихвой.
Вспомнили «потную страну», когда Георгий, чтобы пристрелить одного надоедливого гада, по песчаной косе (а фактически – зыбуну) заполз на прибитый плавающий островок, а тут стали сыпать минами, едва ли не первой его контузило, и с этим островком отнесло вниз по реке в тьмутаракань – за две границы, да так на тот момент совпало, что это началась военная операция «того берега», и всем стало не до чего остального. В тот день «правый берег», поставив на карту все, начал масштабную операцию, возможно последнюю, которая должна была принести либо успех, либо окончательно его истощить. Как удивлялись, когда он, глухой что тетерев, с гниющими, воспаленными, едва видящими глазами, спустя неделю вышел, потому как давно «похоронили» и даже поделили его немудреные вещички. Впрочем, тогда хоронили не его одного…
А потом дали слово «Седьмому» - так было заведено – ему начинать…

- Я, между прочим, в этом сезоне без денег, - без малейшего сожаления объявляет Петька-Казак: - Все кто там с нами был – тоже. Работодатель - полный банкрот! По последнему разу расплатился девственницами: по десять штук на брата…
Рты поразеваны – бегемот гнездо совьет!
- Без балды? – роняет кто-то.
- Привез? – острит Лешка. - Пару, между прочим, должен был бы доставить – законные двадцать процентов в общий котел, так договаривались.
- Верно! – оживляются. - Тут Седого пора женить, окреп, пошли бы у них дети интересные – в полосочку, как тельник!
И дальше, окончательно придя в себя, уже разом.
- Довез хоть?
- Не попортил?
- Точно девственницы? Сам проверил?
- Как делиться будем?
- Все сказали? – хладнокровно интересуется Казак: - Теперь гляделки в кучу, и вот сюда…
Берет одежду, ищет, щупает по шву, надрывает над столом, стряхивая неровные стекляшки.
- Один камешек – человек, хотя и баба!
- Странно… – произносит Извилина в общей тишине: - Там жизнь полушки не стоит, а расплатились… это то, что я думаю?
Берет один, проводит по бутылке – сдувает, пробует пальцем, улыбнувшись, принимается что-то выцарапывать.
- По серьезному подошел! – говорит Седой, и непонятно – упрекает или нет. - За каждый такой камешек, даже и не в тех местах, сто душ положат, не поперхнутся! Продал-таки рабынь, души божьи?
- Так девственницы же! – поворяет Петька, удивляясь недопониманию. – Нельзя долго держать, испортятся. Это средь любой теплой местности редкость, а тут еще и личный сертификат на каждую от монарха – мол, подтверждаю своей монаршей волей – девственница! Такой диплом три поколения будет на стене висеть – гордость породы! Новые кланы так и создаются – на гордости за предков, на материальном тому подтверждении.
- Пакору заплатили за вторжение в Иудею женами, - говорит Извилина задумчиво.
- Много?
- 500 штук.
- Ого! Были же времена! А Петьке всего десять? Обмельчали мы, ой как обмельчали…
- О, дева-Мария, - закатывает глаза «Второй» - Сашка по прозвищу «Снайпер».
- Погодь-ка, погодь… - привстает Леха и еще раз пересчитывает: - Камушков-то восемь?
- Вот я и говорю! - довольно лыбится Казак. – Законы наши знаю! Двадцать процентов, как было, доставил живьем и в относительной целости. В верховье деревенька на пять дворов, четыре заколочены - ночевал у хозяйки – печь хорошая, сильно им понравилось, залезли и слезать не хотят.
- Это не у Пилагеи ли? – уточняет хозяин.
- У нее. А ты откуда знаешь? И туда ходок?
- Тогда уже не на печи, а на грядках, - уверенно заявляет Седой. - Она баба ушлая, любого дачника припашет, а эти, уж на любой, даже самый привередливый взгляд, достаточно загорели.
- Пусть! – отмахивается Петька. – Утомили!
«Третий», которому вышло сидеть меж них, глядит во все глаза – встревоженным сычом водит направо и налево, да и остальные на время немеют, только слушают, как Петька-Казак с Седым между собой рассуждают.
- Таки это всерьез? – спрашивает кто-то.
- Что?
- Как?
- Привез негритосок?
- Драться умеют? – прорезается, вдруг, голос «Четвертого» - Феди-Молчуна.
Опять немеют. Раз уж Молчуна пробрало…
- Федя, не заговаривайся!
- Ну, привез… - недоуменно отвечает Казак: - А как надо было? Уговаривались же – двадцать процентов с каждого. Привез! Без балды. Протрезвеете – сдам, а там уж сами решайте – куда их?
Кто-то настолько захмелел, что сразу говорит – «куда», только не уточняет – кому первому.
А вопрос, надо сказать, образовывается интересный.
- Удивил! – только и выдавливает из себя «Первый».

Играют в «Удиви» - всегда так делают – давняя традиция. Каждый рассказывает что-то свое, из того, что узнал - «вынес в клювике», либо случилось с ним необычного за год. Петька-Казак начал первым, и теперь сомневаются, что кому-то удастся перебить собственным – попробуй такое переплюнуть!
Выпивают за прецедент, сойдясь на том, что работодатель-то у Петьки-Казака оказывается и не настолько уж банкрот, и что, пожалуй, если не будет других забот, стоит к нему прогуляться – поправить его и свои дела…
- У него после сезона дождей столпотворение начнется – затопчут! – говорит Извилина. – Качество пострадает. Вторые сезоны, если чем и славны, то второсортицей. Это, считайте, рекламная кампания была.
- Кстати, о качестве… - роняет Лешка-Замполит, и… говорит все, что думает о качестве.
Выпивают за качество.
- Седой, что на это скажешь? Ты в возрасте умудренном, можно сказать – трижды дед, и так я слышал, что и межевой уже, если брать по вашей древней вере, генерал можно сказать, яви нам что-нибудь из глубин!
Седой откидывается к стене. Кот с рваными ушами тут же прыгает в колени. Седой морщит лоб, пожевывает губами, словно что-то вспоминая. Кот принимается топтаться, требовательно подлезая под руки.
Кто, как есть, замерли, ждут…
- Мой дед говорил – бери бабу непочатую! – изрекает наконец.
Разом хмыкают, соглашаясь, налегают на закуску: мелкую молочную картошку, сваренную как есть, с кожурой и посыпанную резаным укропом, прошлого года моченый чеснок, маринованные, отборные, один к одному, грибы…
- Петрович?
- Чего тебе?
- Человечий язык знают?
- Недостаточно, чтобы понять, что рабства не существует!
Слова Петьки звучат убедительно.
- У Пилагеи в этом укрепятся, - хмыкает Седой. - Решат, что сданы в аренду на плантации.
- Как кстати добирались?
- Нормалек! Паспорта сварганили алжирские. До Прибалтики сошло, туда и оформились транзитом, а прицепились, озадачили – Прибалтика еще белая, климат плохой, а наших черных, что и там за рынки пытались зацепиться, они еще в девяностые в Россию выставили своей строгой паспартизацией, так я слышал. Взялись их определять в какой-то отстойник в Олайне, бывший лепрозорий для алкашей, понятно обиделся, пошел в отрыв, виноват - шумновато получилось, потому как приметные. Машину взял на их автоблошке за двести местных пескарей, у границы бросил, а дальше большей частью бегом. Благо, что основное на ночь пришлось – мазать их ваксой не надо. Бегают они, скажу, как косули, не потеют. Не по-нашему бегают.
- В ночь, значит, переходили? – спрашивает Извилина.
- Перебегали. Но ходят они тоже хорошо, местность чувствуют, есть какие ужимки перенять.
- Повезло. Прибалтам НАТО тепловизоры поставило, понатыкали на всех вышках. Заснули они там, что ли?
- Быстро бежали, - сознается Казак. – Нахалкой. А прибалты бегать не любят, объевропеились как-то разом - там в европах пешком ходить не принято, хоть сто метров, но обязательно на машине. Угробит их эта жизнь без всякого птичьего гриппа, вконец осоловеют.
- Нам ли их жалеть…
За прибалтов решают не пить.
- А с нашей стороны теперь полоса распахана на все сто метров, кстати, недавно там похеровин электронных добавили, утыкали всяким, но операторы-срочники не тянут.
- Щелки на болотах?
- А я не там, потом расскажу, и опять винюсь, схроном пришлось воспользоваться на главной осевой – оголодали, истрепались, одел их в военное, - предупреждает Петька-Казак
- Не наследили?
- Прибрался.
- Потом укажешь который, - говорит «Первый». - Тебе и восстанавливать. Закладки на подходах те же самые?
- Угу.
- Смотри, тебя напрямую касается… И чтобы комплект был!
Казак кивает.

Дело серьезное, касается цепочки промежуточных схронов, что подготовлены на расстоянии ночных переходов друг от друга. Последний десяток лет этому уделяли самое пристальное внимание, много потрачено времени, сил и средств по созданию этих укрытий – своеобразных опорных баз, закладок с амуницией и продовольствием в лесных массивах вдоль западных границ с Прибалтикой и Белоруссией…

- Еще скажу – все равно докладывать. Ревизию надо делать. Я там сперва в другой схрон сунулся, так порушен. Медведь схрон попортил – зимовал, не шучу - берлогу устроил, и сейчас топчется по тому же сектору – старый повал полосой, частью уже прогнил, малины много наросло – жрет, не уходит.
Рассказывает, что каким-то образом вынюхав ближнюю продуктовую закладку, подлец этот, ее разрыл, вынул понадкусывал, да раздавил все банки, разбросав их по периметру.
- Прибраться прибрался, – жалуется Казак, - но можно ждать, что этот «мясник-фокусник» никуда не уйдет. Наглый, что тещи Замполита. Явно же намеривается в том же схроне зимовать. Будем восстанавливать или нет? И если да, то с медведем как? Устатусквосить беспредельщика?
- Пусть будет как есть. Пусть занимает. Потом всем покажешь на карте – оставим как пищевой ресурс. Главное все там прибрать, а то егерь медведя московским продаст, а тот с берлоги отстреливаться затеет.
- Кстати, о вкусной и здоровой пище! Тут недалеко, и тоже в малинняге, змей немерено – гад на гаде сидит! - говорит Казак и подмаргивает здоровяку, что рядом.
- Во! – у «Третьего» загораются глаза. – Удачно!
- Змею поймать, да на пару ее… - любовно причмокивает «Седьмой». – А еще над каменкой с десяток развесить.
- Руки оборву! Придурки! – сердится Седой. – Ну, прямо дети какие-то! Жратвы вам мало? Картохи хочется? Так молодую копай, чистить не надо. Рыбы – сколько хочешь, барана - в любой момент, еще весной договорился – нескольких откармливают.
- Барана – это хорошо! - говорит «Третий», привстает во весь свой внушительный рост, тянется к потолочной балке – снять с гирлянды вяленого леща «с дымком», которых очень любит. - А ползунов не трогал? Остались там еще?
- Хоть жопой ешь! – обнадеживает Петька-Казак про «змеиное царство».
Выписывай коту варежки на мышиную ловлю!

Во время разговора Извилина камушком Петьки-Казака успевает покрыть часть бутылки вязью. Откладывает, чтобы взять другой, тоже неровный, но с отколом потоньше.
Лешка-Замполит тоже протягивает руку, но берет неловко - роняет, камешек падает на пол и сваливается в щель меж широких струганных досок, что свободно лежат на слегах.
- Да шут с ним, потом достанем!
А Седой, подумав, сгребает со стола остальные и ссыпает туда же – в щель.
- А то и эти затеряем! – поясняет он. – Давай-ка свой, Пикассо Иванович!
Извилина не отдает. Увлеченно, отстранясь от всего, покрывает бутылку узором ли, арабскими письменами, а не берись – с него-то станет! – восстанавливает на по памяти обращение Святослава к славянским племенам перед походом на Хазарию, но в издевку времени собственному, глаголицей, которую собственно и принес Кирилл на русские земли, а истинно русское письмо, существующее неизвестно сколько веков до Христа – не парадокс ли? – отчего-то назвали кириллицей.
- Нравится? Бери! – заявляет Казак. - Берите – какой кому нравится! Как раз восемь и получается! Сейчас доску подымем.
- Нет, - говорит Седой, хозяин бани. – Завтра! На трезвые глаза. И если не передумаешь. Может, сменяюсь на одну из негритянок, что ты привез. Вот только чтобы выбрать. Сперва посмотрю. Согласны?
- А хоть обоих забирай, ты у нас мужик хозяйственный, пристроишь.
- Ты это в каком смысле, Седой? Посмотреть, пощупать, попробовать?
- Бес, который в ребро, приотпустил, а седина осталась, - отшучивается Седой.
- У всех так.
- Кроме Лексеича!
- Ну, это понятно, чтобы пистолетчик, да с таким стволом, этот не скоро перебесится.
- Это те о ком я думаю? – уточняет Седой. – Африканский эталон?
- Даже не в эфиопа мать! - подтверждает Петька-Казак. – Эталоннее на хрен не насадишь. Газели! На мой взгляд – длинноваты, но лежа категорически незаметно - без чрезмерностей - это я про все остальное. Груди маленькие – на поворотах не заносит.
Петька любит, чтобы женщины были меньше его ростом, но надеется, что поколениям это не передаться – ибо переживает, что в этом случае, век от века, можно выродиться и в мышей. Пусть случай, и лишь по президентам России вдруг стало особо заметно, но…
- А сказал – девы!
- Да, не трогал я их – только согревал – мерзглявые!
- Как зовешь? – спрашивает Седой у Казака.
- Одну Угольком, вторую – Сажей.
- Логично, - одобряет Извилина, не отрываясь от своего занятия, то и дело сдувая стеклянную пыль и затирая пальцем.. – Седой, так может, обеих пристроишь?
- Возьму, - неуверенно отвечает Седой. – Если на пригляд, то…
- Брать надо на приплод, да двух сразу, какая приплоднее, ту и оставлять, - заявляет Леха, большой знаток по женской части.
- Логично! – повторяет Извилина. – Случается, православному одной хватает - если приплодная. А если нет? Как проверишь? Двух бери в проверку! Ставь на полный седой контроль!
На запретный товар весь базар сбегается.
- Седина бобра не портит! – отзывается кто-то смешком.
- Иной седой стоит кудрявчика!
- Научишь их щи варить!
- Седой, только ты осторожнее - если мужик по натуре своей мул, то дочка у него запросто мулаткой может родиться, - хихикает Леха.

Седой озабочен. Права мужчины на несколько женщин исторические, продиктованы логикой всей человеческой истории, где человек-воин обязан был содержать столько женщин, сколько в состоянии обеспечить. Женщины в большинстве своем с этим согласны, в отличие от тех ненормальных, которые появились во времени новейшем (не от того ли, что стали вырождаться мужчины?) и требуют тех же прав для себя вне исторической логики, да и логики в целом. Но кто сказал, что женщины логичные существа?..
- Тогда оформить бы как-то отношения… Как тут мыслите?
- Как подарок африканского народа братскому народу Псковской губернии!
- Документ какой-нибудь надо, - настаивает Седой.
- Как же можно без документу? – простодушно удивляется Извилина, пряча искринки в глазах: - Сделаем и документ. Сколько девкам лет? Петрович, а?
- Кто их разберет, – отмахивается Казак. - Они и сами не знают. Там вызревают рано, и жизни у них короткие.
- Малолетки?
- Да не знаю я! Жарко там, все быстро портится.
- Писать – двадцать, даже, если по двенадцать. Кто их темненьких сверять будет без образца? Подпись монарха скопировать, и в брачное свидетельство влепить, как бы там же на месте и оформленное – пусть попробует кто-нибудь опровергнуть! На французском, английском… Кто там из Европы топтался?
- А все!
- Тогда и на дойч вдрочим до кучи. В сельсовете выставимся - печать будет местная и справка-перевод от училки. Дашь мне все писульки, что есть, я на хорошем ксероксе улучшу наглядность… И бумагу организую ненашенскую, какую-нибудь рисовую с разводами. Пролог на каком языке? На формально ихнем? Казак Петрович, ты же накуролесил, что там за диалект?
Петька-Казак от воспоминаний ли, но как-то быстро хмелеет, и все не может угомониться:
- Там такая ксива, такой сертификат приложен, такой… таки и печати понавешаны, и все с личной подписью монарха ихнего – мол, своей личной волей велю считать, что девственница! - а значит, так оно и есть, а кто сомневается – враг меня и государства, со всеми из него вытекающими! В любой семье, если такую взять – почет уважение всей компании, и диплом будет висеть на стене до третьего поколения, пока не стырят… И нечто я не человек? Почему у меня свидетельство о рождении – мятый листок?
- Ты конечно человек, но баламут – ой-ей! – перечит не переча Леха, одной парой слов отчерчивая характер напарника, а интонациями неповторимость особенностей.

Драчливый не зажиреет. Казак – лис. Такой, что где бы не прошел, там три года куры нестись не будут.
Казак – тот еще доныра. Иногда состязаются – «кто дольше», «кто дальше». Становятся как близнецы – отчаянные, упорные. Седой ругается – велит страховать, если что – откачивать. Было уже и такое, а часто на грани… Заводные, черти!
Петька-Казак – пластун от бога, умеющий так прятаться, что, пока не наступишь, и не обнаружишь, засадами тяготился. «Лучше проникнуться, чем дожидаться!» - говорил он, путая слова. Деятельный, неугомонный, страшный во хмелю и «навзводе» - не остановишь, не уймешь, если вошла какая-то бредовая мысль в голову. Мастер ножа. Лучший пластун группы и… «седьмой» – последний. Звеньевой той руки, которая рискует больше всего, той что подставляется первой. Иной раз генерал в Африке, да вечным старлеем по России - самый младший по званию среди присутствующих. Но специальные части всегда отличала несоразмерность, и козырять званием считалось дурным тоном. Случалось, что командиром разведроты ВДВ (на капитанской должности) был лейтенант и оставался лейтенантом за свою отпетость весьма долго, кроя все рекорды, шагая по ступеням лишь по выслуге лет и грехами своими скатываясь назад.
Никто из них больше не состоял на «государевой службе», все как бы враз остановилось, уморозилась выслуга, исчезли сами, обрезали связи. Не числились «пропавшими без вести», не ходили в школьных примерах («героических покойниках»), только шепотком в родственных, но уже едва ли схожих подразделениях, говорили примерно так, как принято говорить о недостоверной легенде, о соре в избе, о веревке в доме повешенного…
«Какой водой плыть, ту и воду пить!» - сыскались слова утешения наемничеству.
Война грязна, там все сгодится, но жить в миру. Потому осваивали – «купались в грязи» в пору наемничества, но мылись в трех водах до возвращения домой.
«Что?.. Наказуемо? Двоечник! И как бы тебе сказать, чтобы не слишком удивить?.. Вот есть, отпущена по этому делу статья, или вернее статьи – что пунктами своими до 7 лет отсвечивают ровной клеткой, но тут такой казус, закон есть, осужденных по ним за всю историю их существования ни одного человека. Не работают статьи «о продажности» на территории России, ни одна не работает…»

Заимка Седого - что чистилище. Ходя первыми контрактами, спешили сюда – «отмыться», заказывали (надеясь здесь найти) костыли хромым убеждениям, но быстро обвыкли, и о собственную возвратную мысль спотыкались все реже. Отсутствием множили слухи средь «своих», уже «бывших», потому как принадлежали тому племени, про которое во все века было принято уважительно говорить: «старая школа», да и возраст соответствовал… Вона - в пол башки седины у каждого! А хозяин – так сивый полностью.

- За бессмертие! – поднимает тост глупый и жестокий Лешка-Замполит, их «Шестой».
Не поддерживают. Иное время - иное бремя.
- Никто не может быть бессмертен, даже у бессмертного какая-то сущность должна каждый раз умирать, иначе он не живой. То, что живешь, понимаешь только когда умираешь. Каждый раз, раз за разом!
Петька-Казак немножко псих, иногда на него накатывает, и он говорит страшные, но правдивые вещи. Словно действительно имеет чувство умирать с каждым убитым, не упуская случая подучиться. Известно, что всегда оставляет пленнику шанс. Нож и шанс. Нож настоящий, шанс призрачный.
- А бог?
- И бога нет, пока мы есть.
Хмурятся.
- Ты это брось, - суровится «Второй». - Бог есть! Бог, он всегда есть – хоть Аллах он там или Кришна. Он - во что верят, а исчезает с верой – вот тогда и уходит, чтобы вернуться в последний час.
- Бога нет! – упрямится Петька-Казак.
- Бог есть всегда – как бы он не назывался. Везде!
- Тогда бог на кончике моего ножа!
Петька-Казак подбрасывает нож и ловит на средний палец – острое, что жало, лезвие протыкает кожу, - вот течет по пальцу, по тыльной стороне кисти, потом к локтю и капает на доски пола, а Петька все удерживает нож, балансирует - веселится.
- А сейчас его там зажало, и он захлебывается моей кровью! – заявляет нагло. - Оспоришь? Или дать ему захлебнуться? Думай! Либо есть, и сейчас там, как вездесущий, либо его нет, и тогда переживать нечего?
- Бог есть и в твоей мозговой дотации не нуждается! – объявляет Змей, по обычаю ставя точку в разговоре.
И Петька притихает, по-детски сует палец в рот. Кто-то бросает на капли крови старый веник…
- Не все по морде, иногда и объясни! – бурчит Казак.
И «Первый» («Змей») говорит еще, будто вбивает гвозди - один в один.
- Мы только за счет веры держимся. Уйдет от нас вера – последнее уйдет. Не в бога верим, и не в половину его лукавую, во что-то покрепче. В то, что до нас было и после нас останется…
- С богом у меня полюбовные отношения, - едва слышно, ни на чем не настаивая, врет Петька. – Я не верю в него, он в меня!
– Кому молится Бог, когда ему самому худо? – задумчиво спрашивает Извилина.
- Этого не знаю, но догадываюсь – о чем просит.
- И о чем же?
- Оставьте миру лазейку! – говорит Седой.

Кто знает, может, некая Сущность или малая часть от «этого» наблюдала за ними, и позволила себе улыбнуться - веселили «Его Величество Неясность» все эти разговоры, и множество других, происходящих в разных концах света. Как всякие ухищрения людей в стремлении избежать того, что избежать нельзя…


© Александр Грог, 2012
Дата публикации: 19.09.2012 01:05:47
Просмотров: 1044

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 29 число 77: