Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





2. Как я люблю вас, с синими глазами...

Олег Павловский

Форма: Поэма
Жанр: Поэзия (другие жанры)
Объём: 319 строк
Раздел: "Пролог. Поэма"

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


.


2.


Как я люблю вас, с синими глазами,
с курчавыми как бороды сказаньями –
не вдруг, а усмехнешься невзначай –
люблю нижегородский мягкий говор,
и северный …что по морю
как повар, –
ему про ром, а он тебе – про чай…

Люблю первач и с перчиком горилку,
шашлык и кахетинского бутылку
откупорить с духанщиком вдвоем,
и девушек с горячими до зависти –
как жаркое армянское хазани ли?
Нет! – блеск грозы, и хладный окоем…

Моя земля, дремучая как нега
монаха, – да и где я только не был?
Полесье.
Новгородчина.
Кавказ…
Дарил коней улыбкой и уздою
отпущенной, и небо золотое
нам улыбалось псковское не раз…

Все после, а пока живи как дышишь,
на жестяные забирайся крыши –
на Бауманской столько голубей!
Шумит Москва под небом голубиным
В Замоскворечье, в Химках, на Неглинной
где шелест серебристых тополей!

. . . . . . .

А Ленинград встречал тебя дождянной,
той незабывной радужной весной
и корюшкой, и северной моряной,
и хлебом пеклеванным на Сенной,
свинцовым небом, шпилем золоченым,
корабликом, взлетевшим к облакам –
здесь царь морской – ему не до девчонок,
но табачок любил наверняка…
шагал широко,
думал необъятно,
топорщил ус, топориком звеня,
и мазали со страху салом пятки
и дворовой,
и царская родня…
Отстраивалась матушка–Россия
и дядьки бородатые косились
на пушки, поскидав колокола,
и билась бронза в бронзовую землю,
на шканцах боцмана курили зелье,
дымились трубы, теплилась зола…

Сердце девицы не пой как в неволе горлица,
Дроля мой, ах дроля мой, что ж тебе неволится?
– Ты прости меня молва и девица красная,
снова в поле татарва стременами лязгает!

Я и плачу, и боюсь, вдруг да не воротишься?
Что же ты, как серый гусь из ладоней просишься…
– Не сбегу из-под венца, сколь бы ты не охала,
коли рекрута–бойца шведы не угрохают!



Мой город, он не бил баклуш, он дерзко
гремел за Нарвскими и строил корабли,
и полыхал как галстук пионерский
на майские… в ноябрьские дни…

Трех революций пережив обломки,
войну – страшнее не было нигде, –
мой город жил и прятались подонки
от них… от взглядов света и людей.

Мой город цвел тюльпанами на Троицкой,
взрывал сиренью марсовы поля…
мой город пел: «Как выйду за околицу –
кругом шумят родные тополя…»

Волшебный город щерился штыками,
опутанный мотком холщовых лент
в семнадцатом – лихими моряками,
или в другой ответственный момент –
все в ополченье! далее ни шагу…
пусть крысы на бадаевском снегу
текут рекой, и снег кипит как брага
от сахара горящего в пургу,
от пламени и всполохов термита,
от визга бомб и рева батарей –
мы не уйдем, мы не оставим Питера,
ни Марса, ни Исаакия полей…

. . . . . . . .

Мне скоро десять, я самостоятельный.
Что думали петровские ваятели,
закладывая камень у Невы?
Откуда знать могли,
какою будет Балтика –
в матросской робе, в выпушках и бантиках,
далёко от стареющей Москвы…

Мы у Ростральных, ветер вертит пламенем
как флагом и стучит о провода –
искрят они над дугами трамвайными –
над Биржевым, над Пушкинской с ростральными –
там невская качается вода…
там ива наклонилась как на паперти
пред небом и торжественной Невой
на Заячьем, где волны мятой скатертью,
и утюгом буксир, и лес сплавной…

Трамвай речной, трамвай как вымпел алый,
трамвай звенящий или как нарвал,
причалив к деревянному вокзалу,
стряхнет оцепенение каналов
и Малой Невки блеск и карнавал…

На Петроградской, верно, суета –
Большой, Зеленина… весна меняет маски
наверное, и это неспроста,
но я не жил тогда на Петроградской!

Мы в Озерках, мы дачники совсем.
Десятое, расплавленное лето.
Как вертолеты маленьких систем
гудят стрекозы, вертится планета –
все для того, чтоб не было войны
и голуби урчать не перестали,
чтоб как обычно засыпали мы,
а просыпались с именем – Гагарин!

Чем дальше в лес – тем дров невпроворот,
остались, где-то там, за поворотом
и первый, но взаправдашний полет
над озером, над берегом, над лодкой…
– тот ялик свежей краскою блестел,
со всех бортов расталкивая воду, –
не сразу начинался передел
простой в обогащенную породу…

остались за спиной как за кормой
светящиеся искорками лилий…
Под старость лет нам хочется домой
в мир грез и этих самых ватерлиний…

. . . . . . . .

Как Паганель, проснувшись, тер глаза,
себя не узнавая на Дункане, –
все как должно: и моря бирюза,
и компас, не найти в каком кармане…
Как занесло тебя, почти во сне,
в какой истории, в котором песнопенье
за Красным, за лесами, даже не…
а дальше, по дороге, за Кипенью
проснуться?
Уготовила судьба,
как тот чудак на выдумки богата, –
озера,
лес,
посевы,
лес,
стога…
посевы, поле, русские солдаты…

О том пойдет особый разговор,
но разом столько дел не переделав,
скажу – был судьбоносным этот двор,
подъезд, погоны, дети офицеров…
А, в общем, дело обстояла так:
до завтрака, проснувшись спозаранку,
ты в первый раз как в дом забрался в танк,
и не в последний… маленькая ранка,
коль не затянется, становится большой –
любовь – не брызги слез и крепдешина, –
полюбишь девушку легко и хорошо,
и мир, и эти гордые машины…

. . . . . . . .

А танк стоял на травяном холме,
как на бетонном покоренном доте –
на пьедестале, замерший в полете
из прошлого, из песен о войне…

Он был пробит и спереди, и в бок,
как колос одинокий, но не скошен
той смертью, что ни в сердце – так в висок
тому, кто раньше всех ворвался в Ропшу!
Бежали немцы, надвигался шквал
огня и стали, стонов, матерщины,
а – первый…
не споткнулся, не упал,
как рядом в землю падали мужчины,
он в землю врос…
Здесь аист не парит,
и птицы мирной стаей не летают –
он ранен, он со всех сторон убит,
такие – экипаж не покидает…


. . . . . . . .

Солдатская, казацкая, рыбацкая игра
– срывай колпак и фартук, хитрый повар!
Мамаши спят, нас манят со двора
казарма, плац и конские подковы.

Здесь аисты на крышах, здесь уют
мальчишеский, здесь мельница на сваях,
здесь Родина – большая как салют,
а маленьких на свете не бывает,
как не бывает маленькой любви,
и крошечной не кажется отвага,
лови судьбу, за конский хвост лови,
– Сидай на конь, казак, – сидай, бродяга!

Как прадед, что родился на Дону,
а дед мальцом купался в тихом Доне –
служил еще в германскую войну
поручиком в сибирском эскадроне, –
как все, кто не припасами богат,
о ком, кичась, не голосили трубы,
кто ростом мал, а все–таки солдат,
– Сидай на конь, сидай на конь, голубы…

. . . . . . . .

Свобода, братец, это кабала…
не верю я в красивую свободу
без друга, без родимого угла,
без долга, наконец, и без народа.

Пусть мой народ проснуться не спешит –
такого не бывает в одночасье, –
а вдруг? проснулся… в мире ни души,
ни памяти, кругом – одни запчасти…
вещички, обязательства, счета –
ни дома, ни кола и ни креста.

Мы хоронили боевых коней,
своих друзей мы тоже хоронили,
и слезы пряча, пряча как детей…
но Вам – не хоронить автомобили!
Тому, кто сам себя не раздарил
не повторить с такою горькой силой:
«…Я женщину без памяти любил,
она меня еще не позабыла»…

Где мы стоим, там, что ни день – молва,
где нет тебя – лишь «чудные мгновенья».
Как в патронташ укладывай слова
лирического…
хоть и отступленья.


. . . . . . . .

О том пойдет особый разговор:
озера,
лес,
посевы,
лес,
фонарный
смоленый столб и наш мощеный двор,
второй этаж,
окно: сарай, казарма…
А у казармы плац и стук сапог:
удар и – раз! удар и – два! и левой…
и вздрогнет, и раскатится восторг
солдатского
казацкого распева…

«…Пусть враги запомнят это: не грозим, а говорим –
мы прошли, прошли с тобой полсвета, если надо – повторим!...»

Солдат – всегда, солдат – везде, и точка!
Мне было шесть, когда спросила мать,
– Кем будешь?
– Моряком. А лучше – лётчиком…
(солдатом получается опять).

Как выйти в люди, если не богатый ты,
как стать красивым, ежели урод?

А мы мечтали просто стать солдатами
и моряками, и наоборот…

. . . . . . . .

Я не забыл, – он был Карибским кризисом, –
у матерей тревожные глаза, –
день как приказ, как из газеты вырезан,
и неба голубая бирюза,
и самолеты низко по над крышами,
и красные ракеты под крылом…
и всех наверх, свистать…
уже не дышим мы,
а только воздух ловим жадным ртом,
все, как один – нахмурены мужчины,
все, как один – готовы пацаны,
чтоб над Гуантанамо небо синим…
всегда… но лучше б не было, войны…


. . . . . . . .

Аэродрома клеверное поле, –
ни лошади, ни попросту скота…
он на посту, как старый бронепоезд –
уснувшая, застывшая мечта,
но до поры…
а клевер – по колено,
и земляника – яркая как кровь,
а ветер жжет,
как кровь бежит по венам,
и ты, казак, ему не прекословь –
ему виднее: быть горячим, если…
ему вольнее, да и ты горазд
рубить слова,
как жерди на насесте,
коль доведется отдавать приказ –
коль выпадет, – и ты, мальчишка, станешь,
как деды, что привстав на стременах…
и про тебя,
волнуясь и листая
страницы писем…
в прошлых временах
та девушка…
и как слеза мужская
та женщина…
и ветер за окном,
какие ветры занесут не знаешь…
когда взойдешь, когда вернешься в дом?

«Ты строй мне дом, но с окнами на Запад…»

– чтоб песней разнесло во все концы,
как он любил,
как верил в счастье,
плакал…
И все же расстреляли, подлецы!

Поэтов убивать – не понарошку,
Расстреливать – и это неспроста,
скребется по душе когтями кошка
и потому на сердце пустота.

Боец Корнилов! Засветло расстрелян…
Васильев сотник! Вечная печаль.
Скупая жжет…
и чтобы вам поверили –
бумага,
дата,
подпись и печать…
От раннего, от репрессионизма
в дурной, картонный реабилитанс!
Ты, плачешь?
– Нет, здесь не придумать «изма»,
Я ко всему еще – не шарлатан…

– Сидай на конь! – уже пропели трубы,
– Вставай, казак, – взмолились ковыли…
Пока стихи не позабыли губы
и песни неубитые твои.













.



© Олег Павловский, 2015
Дата публикации: 2015-02-27 18:29:09
Просмотров: 618

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 42 число 3: