Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Кладезь гениальности: Гоголь и Достоевский

Александр Завьялов

Форма: Рассказ
Жанр: Антиутопия
Объём: 34730 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати



Кладезь гениальности: Гоголь и Достоевский
И это всё происходит, думаю, оттого, что люди воображают, будто человеческий мозг находится в голове; совсем нет: он приносится ветром со стороны Каспийского моря.
Н.В.Гоголь, «Записки сумасшедшего»

Гений Гоголя
В ту пору, когда Николай Васильевич Гоголь работал над повестью «Иван Фёдорович Шпонька и его тётушка», приснился ему странный сон. Будто прыгает он на одной ноге, и добрая тётушка Ивана Фёдоровича с важным видом ему говорит:
— Да, ты должен прыгать, потому что ты гениальный писатель.
Гоголь кинулся к ней, хотел что-то спросить, а тётушка уже и не тётушка вовсе, а колокольня… И Николай Васильевич вдруг почувствовал, как кто-то невидимый его верёвкой на эту самую колокольню тянет. Он спрашивает:
— Кто это меня на колокольню тащит?
А ему невесть кто отвечает:
— Это я, Гений твой, тащу тебя.
— Зачем?
— Потому что ты колокол.
Гений у Гоголя был настолько велик, что мог создавать невероятное число реальностей одновременно. Проснётся, бывало, Николай Васильевич утром, сядет к письменному столу, возьмёт в руку перо и давай раздваиваться. Чем дальше в рукопись забирается, тем больше его человеческих копий возникает. Друг друга они, конечно, не видят, и каждый Гоголь что-то своё пишет. Иной раз к вечеру столько много писателей является, что и не сосчитаешь. Сознания всех писателей до того тонко связаны между собой… нет, неправильно сказал: просто одно сознание Гоголя жило сразу во всех реальностях одновременно. Поэтому одно и то же сознание охватывало огромное множество тем и идей.
Гений создавал эти реальности только в то время, когда Николай Васильевич писал или думал над книгой. И они существовали до того момента, пока все Гоголи не засыпали. Во время сна Гений всю дневную информацию каждого писателя просматривал и решал, какую реальность оставить, какую под спуд положить, а какую вовсе уничтожить. И утром просыпался всегда один Николай Васильевич.
Чудесного в этом ничего нет, потому что Гоголь всегда оставался живой, а засыпали и не просыпались просто определённые мысли и события.
Кто-то, может, скажет, что такого быть не может, но сейчас многие ведущие физики признают существование параллельных реальностей. Ещё в начале двадцатого века, когда учёные просунулись в квантовый мир, они были потрясены, насколько он странен, непредсказуем и непонятен.
Что и говорить, квантовая физика — это похлещи любой мистики! Одна элементарная частица может быть одновременно в разных местах. Частицы могут возникать ниоткуда и пропадать неизвестно куда. А взять ту же доказанную квантовую телепортацию, или спутанность, когда две частицы на огромном расстоянии информационно связаны друг с другом. И связь эта действует мгновенно и независимо от расстояния. И таких загадок множество. Словом, самый что ни на есть бред, но от которого так просто не отмахнуться. Вот уже без малого век учёные пытаются найти разумное объяснение законам субатомного мира… но не находят.
А что касается параллельных реальностей, то доказать их существование пока не удаётся. И вся закавыка в том, что человек со всеми своими приборами не может наблюдать сразу несколько реальностей. Такие вот дела, на квантовом уровне ещё можно хоть что-то ухватить, а дальше — ну, никак не получается! Впрочем, в сторону науку, не о ней речь.
Гений Гоголя не любил, чтобы вокруг писателя много народа толкалось. И всё оттого, что он вынужден был создавать множество реальностей и для всех этих людей. А это довольно хлопотно. Приходилось всякий раз договариваться с душами этих людей, а те не всегда были радые. Опять же часто вынужден был Гений наверх летать, позволения спрашивать. А разрешение получить непросто, человеческие судьбы — это не шутки. Вот и хотел Гений, чтобы Николай Васильевич в одинакости жил, замкнуто, без жены, без детей, чтобы и друзей как можно меньше было.
Бывало, доведёт Гений Николая Васильевича до отчаяния, и тот кричал в тоске: «Мне бы в дорогу теперь. Да в дорогу в дождь, в слякоть, через моря, через степи, на край света. Дорога удивительно спасительна для меня. Сколько раз как погибающий, тонущий я хватался за неё. И она всякий раз великодушно меня выносила. А сколько в ней родилось чудных замыслов!»
Сорвётся Николай Васильевич ни с того, ни с сего в дальнюю поездку, а Гению только этого и надо. Руки потирает и громаду планов готовит.
Душе Гоголя это очень не нравилось, и от этого у неё частенько с Гением рассорка случалась.
Не раз у Гения спрашивала:
— Лет Николаю нашему уже сколько! Ты почему ему жить не даёшь? Жениться ему когда?
А Гений отвечает:
— Ничё, ничё, пусть пишет. Такая уж наша доля.
Гений Гоголя уничтожал ненужные реальности, со всеми их событиями, жизненными деталями, но сохранял все рукописи. Гений их не читал, не было в этом надобности. Он просто брал какой-нибудь текст в руки, и сразу ему становилось ясно, о чём там речь. И если в одной из реальностей рукопись целиком никуда не годится, но там есть интересные строчки или новые, оригинальные идеи, Гений их никуда не выбрасывал. Запоминал всё это тщательно или вносил к себе в записную книжицу, а потом эти записи писателю вдруг на ум приходили… Как вдохновение.
До поры, до времени Гений чётко справлялся со своим нелёгким предназначением, но когда работал над «Мёртвыми душами», разладки пошли. В поэме очень много героев, опять же у каждого свои множественные копии возникли.
Когда, например, Николай Васильевич придумывал Ноздрёва, у него столько разных Ноздрёвых получилось, что у Гения голова кругом пошла. Не знал, кого выбрать. В одной реальности даже вздорная вдова помещица Ноздрёва из-под пера выбежала. Такая жох-баба… извиняюсь, жох-дама, что берегись. Нисколь она своему более удачливому двойнику не уступала. Гений её, конечно, в «Мёртвые души» не взял, но кое-какие фразы, которые вдове Ноздрёвой принадлежат, всё-таки в поэму вкинул.
Надо сказать, Гений, путаясь с великим множеством своих героев, для наглядности создавал всех литературных персонажей… живыми. Манилов, Собакевич, Плюшкин и все герои поэмы «Мёртвые души» на самом деле существовали. Гений их в литературную реальность помещал. Там они жили себе спокойненько и ждали, когда на них внимание обратят. Ну и время от времени Гений их оттедова выдёргивал и смотрел, можно ли в какой-нибудь сюжет вставить.
Так вот, эта вдова Ноздрёва очень беспокойная и деятельная попалась. Уж такая прилипчивая, сама всякий раз к Гению являлась. Требовала, чтобы он Чичикова из поэмы выбросил и её главной героиней сделал. Мало того, с самых первых дней своего существования сблизилась с носом коллежского асессора майора Ковалёва. Запросила, чтобы и нос майора Ковалёва в поэму попал. Чтобы тому чин тайного советника дали, и чтобы Ноздрёва с носом в церкви венчалась.
Гений, конечно, такую несуразицу допустить не мог. Резонно ей отвечал: мол, это невозможно, вся структура произведения рухнет, а та и слушать не хотела.
— Скорей пудель борзых щенят родит, чем я отступлюсь, — всякий раз заявляла она.
Ругалась, конечно, и слова вздорные пускала, бывало, как окатит словесной обливой! Но всё это выглядело беззлобно, потешно и даже наигранно. Гений посмеётся над ней и махнёт рукой: вот ведь разошлась, непутёвая! Что и говорить, много эта Ноздрёва Гению хлопот доставила. Но он на неё даже не злился.
А вот была в жизни Гения одна женщина в чёрном. Вот её он поистине боялся. Эта женщина и правда очень странная. Вся как есть с ног до головы укутанная в чёрные одежды. Не скажешь, что не красавица, но лицо измождённое, бледное. Никогда она не улыбалась, а чтобы засмеялась — такое, кажется, и вовсе невозможно. Гений даже не мог определить, сколько незнакомке лет. Мрачная и суглобая — как тут скажешь? Вроде бы молода и стройна, но иногда кажется, что самая настоящая костлявая старуха.
Гений сколько себя помнил, эта женщина в чёрном всегда рядом была. А кто она, откуда… впрочем, Гений, видимо, догадывался, но так и не решился никому об этом сказать. А надо было, надо было Душу предупредить…
Возьмётся Гений с рукописями работать, и незнакомка сразу появляется. Тихо в дверки постучится, и хоть закрывайся от неё на сто замков, хоть как оберегайся, она тотчас же с другой стороны двери появляется. Ни здрасти тебе, ни слова приветного, а сразу на своё место проходит. Сядет в уголок и молчит, молчит… Исподлобья оттуда смотрит, сумрачно, и то виновато, то осуждающе. Гений в её сторону не смотрел, ему от её взгляда всякий раз не по себе становилось.
Ох и крепко же она в жизнь Гения влезла! Правда, иной раз её месяцами нет, а то вдруг несколько дней кряду является. Обычно побудет она сколько-то, посидит, не проронив ни слова, и тихо уходит. Разве что укорчиво покачает головой и вздохнёт сумно. Редко-редко вдруг скажет непонятно кому:
— Всё пишет, пишет… — и так же вздохнёт, укутается плотней в свои чёрные одеяния и уходит прочь.
Душе Гоголя эта незнакомка почему-то нравилась, а Гений только зловещее в ней видел, словно от неё свою погибель предчувствовал. Отражались визиты незнакомки и на жизнь Николая Васильевича. После её приходов он хворый и безучастный становился.
Из-за того что Гений собирал «Мертвые души» по кусочкам из множеств реальностей, он часто путался и запускал в одну реальность события, которые происходили с разными Николаями Васильевичами.
И вот однажды проснулся Гоголь поутру и понять никак не может. Вспоминает вчерашний день, а в комнате кое-какие вещи не так лежат. И рукопись почему-то не на столе, а на этажерке. Глянул Николай Васильевич на текст и вовсе удивился. Многие фразы, а то и целые абзацы непонятно откуда взялись.
В следующую ночь Николай Васильевич долго заснуть не мог, всё думал, думал… От всёх этих дум Душа его не на шутку всполошилась. Примчалась к Гению и чуть не плачет:
— Ну вот, я же говорила! Что же ты наделал? Сегодня наш Николаша что-то заподозрил. Уснул в кресле и загадал, что если проснётся в постели…
Гений как раз в задумчивости перебирал новые тексты.
— Нашла, от чего переживать, — сумрачно отмахнулся он. — Уберём, значит, этого Николая, и все хлопоты. Мало их, что ли? Я как раз сегодня шестьдесят семь душ создал.
— Ох, не к добру это, — запричитала Душа. — А если опять напутаешь?
— Ну, напутаю… да это совсем неважно, — отмахнулся Гений. — А как бы он в постели проснулся? Мне что, его туда самому тащить? Если Николай проснётся в своей кровати, это будет уже другой Николай, который ничего не подозревает и ничего не загадывал.
— Всё же опасно. Что-то не то… Я не хочу, чтобы с Николашей что худое случилось… Уже стал бояться, что его заживо похоронят. О видениях каких-то говорит.
— Пустое… Что поделаешь, такова наша участь. Лучше бы подсказала, что нам теперь создавать. «Мёртвые души» завершены, теперь надо что-то такое… Слушай, сегодня как раз этот самый Николай написал особенное… Знаешь, а я назавтра ради смеха оставлю эту реальность. Пускай проснётся в своём кресле и поймёт, что чудес на свете не бывает…
В ту ночь ещё одно судьбоносное событие произошло. Только Гений последнюю фразу произнёс, вдруг дверь с шумом распахнулась, и в гостиную ворвалась вдова Ноздрёва. Вместе с ней вбежал нос коллежского асессора майора Ковалёва. А за ними, с опаской озираясь по сторонам, тихо вошёл Чичиков.
— Пиши второй том! — сходу выпалила Ноздрёва.
— Опять принесла нелёгкая, — нахмурился Гений. — Одно и то же… Сколько можно?..
— Это я должна спросить, сколько надо мной будете измываться? Мимо первого тома меня обнесли. Меня, самую яркую, самую блистательную обделили! Пусто и страшно, господа, жить в вашем мире!
— Ну, не пустил в поэму, зато с носом оставил… Зачем, сударыня, второй том нужен? В первом и так всё понятно.
Ноздрёва как будто и не слышит.
— Я уже приняла для себя важное решение. Вот и Чичиков согласный на второй том. Правда, Чичиков? Говори, херсонский помещик!
Чичиков елейно заулыбался, будто мёду объелся, и к Гению подвинулся.
— Да, я согласен, — сказал он, — но у меня есть одно условие: уступите мне все мёртвые души, которые умерли.
— Какие души? — удивился Гений. — О чём вы?
— Это кто у нас умер? — испуганно спросила Душа.
— Да как же, сами сказали, что днём ещё шестьдесят семь было, а сейчас — пшик. Я за дверкой стоял, всё слышал.
— Какие же это мёртвые души? — с усмешкой спросил Гений. — Это всё один и тот же писатель.
— Ничего, мне и писатели сгодятся.
— И как же мы их уступим?
— Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за них дам деньги.
— Что ж они, по-вашему, мёртвые, что ли?
— Кто ж говорит, что они мёртвые? Скажем так: несуществующие… но мы напишем на бумаге, как будто они есть.
Переглянулся Гений с Душой и спрашивает:
— Да на что ж они вам, Павел Иванович?
— Это уж моё дело.
— Ага… И что вы будете делать, Павел Иванович, во втором томе? Опять ездить по России, скупать мёртвые души?
— Мне представляется мой великий труд незавершённым. Мои благие намеренья должны быть вознаграждены. Я не получил молоденькую жену и двести тысяч приданого. Детей я тоже хочу приобресть.
— Какая же польза от этого читателям?
— Вы удивляете меня. Польза в этом немалая. Читатель имеет счастье видеть человека с высокими, истинными помыслами.
— Польза будет, когда я в поэме появлюсь! — сунулась Ноздрёва.— Я буду путеводная звезда Чичикова, его Муза. У нас есть чудненький план. Я стану напускать на деревни мор, эпидемии, холеры, золотистый стафилококк, а херсонский помещик будет за мной скупать мёртвые души. Мы во втором томе такое шевеление устроим! Мы будем ездить не только по России, мы по всему миру на птице-тройке пронесёмся! Я…
— Как вы можете?.. — вдруг тихо заговорила женщина в чёрном из своего угла (она тоже оказалась здесь). — Какое неслыханное злодейство! Хватит уже, я больше этого не потерплю, — встала, задумчиво оглядев всех присутствующих, и спокойно направилась к выходу. В дверях вдруг обернулась и мрачно обронила: — Будет вам второй том, будут вам именины сердца…
После этого случая всё и пошло наперекосяк. Женщина в чёрном каким-то образом заполучила у Ивана Ивановича Перерепенко злонамеренную бурую свинью, которая, как известно, любила полакомиться разными бумагами, приручила её и на всех Гоголей, на все реальности натравила.
Только Гений проведает какого-нибудь Николая Васильевича, чтобы у него рукопись забрать, глядит, а там уже бурая свинья последние листки дожёвывает. Эх, сколь великих повестей и рассказов эта свинья съела! Сколь великих планов, сколь грандиозных замыслов! Годами Гений не знал, как со злонамеренной свиньёй совладать! Что только не придумывал, чтобы хоть что-то спасти, а она всё равно первая успевала.
Потом случилась и вовсе невероятная история. Николай Васильевич за спиной у Гения странную книжку издал, ну, ту самую — «Выбранные места из переписки с друзьями». Как она мимо Гения проскочила — сам Вий голову сломит. Однако Гений и не относился серьёзно к этим письмам. Он всегда говорил: «Письмо — вздор. Письма аптекари пишут». Ему эти письма нужны были, как овце веретено. И когда Николай Васильевич садился письмо писать, Гений отдыхал… В этих случаях он никакие реальности не создавал. И в это время кое-какие письма Гоголю женщина в чёрном нашептала.
…Гений лишь на несколько дней отлучился. Как раз наверх летал, ну, согласовывал кое-что. Возвращается, а Николай Васильевич уже сборник из писем составил и в редакцию снёс. Гений за голову схватился, кинулся дело поправлять, да куда там! Рукопись уже в набор пошла. Напустился он на Душу, в первый раз, наверно, вспылил. А та заладила одно и то же: дескать, женщина в чёрном очень хорошая, она добрые вещи говорит.
Ох и скажу!.. Как же Гений мучился! Как же ему невыносимо больно было! Метался по комнате, бился о стены, а когда забылся сном, ему такая несуразица привиделась, что неразбери-поймёшь.
То снилось ему, что вкруг него всё шумит, вертится. А он бежит, бежит, не чувствует под собою ног… вот уже выбивается из сил…
То вдруг представилось ему, что всё в домике его так чудно, так необычно. А на стуле сидит женщина в чёрном. Гению странно, он не знает, как подойти к ней, что говорить с ней; и замечает, что у той гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую женщину в чёрном, тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону — стоит третья женщина в чёрном. Назад — ещё одна женщина в чёрном. Тут его берёт тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит женщина в чёрном. Пот выступил у него на лице. Полез за платком — и в кармане женщина в чёрном. Вынул из уха хлопчатую бумагу — и там сидит женщина в чёрном…
То вдруг снилось ему, что женщина в чёрном не человек вовсе, а какая-то шерстяная материя; что он в Могилёве приходит в лавку к купцу.
— Какой прикажете материи? — спрашивает купец. — Вы возьмите чёрную, это самая модная материя! Очень добротная! Из неё все теперь шьют сюртуки.
Купец меряет и режет женщину в чёрном. Гений берёт под мышку шесть метров женщины в чёрном и идёт к портному. Материя вдруг вырывается у него из рук, обматывается вокруг шеи, как змея, и начинает душить…
Очнулся Гений и закричал: «Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! что они делают со мною! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! Возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего».
Гений выбежал на воздух, чтобы отдышаться, и тотчас же возле него возникла женщина в чёрном.
— А ведь шинель-то моя! — сказала она страшным голосом, ухватившись за воротник.
Гений хотел было уже закричать «караул», как женщина в чёрном приставила ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, с дорогущим рубиновым перстнем на безымянном пальце, и прошипела: «А вот только крикни!» Гений чувствовал только, как она сняла с него шинель, дала ему пинка коленом, и он упал навзничь в снег и ничего уже больше не чувствовал.
После этого Гения никто больше не видел. Пропал невесть куда. Душа искала его, разумеется, искала, но тот как в воду канул, ни слуху тебе, ни духу.
Пришлось Душе Гоголя самой за литературное творчество браться. А какой у неё навык? Так и мерещится ей, что все вокруг добрые и хорошие. Решила и из Чичикова прекрасного человека сделать. Это как? Большей несуразицы и придумать нельзя.
У женщины в чёрном какой-то нехороший дар обнаружился. Очень быстро она Душу Гоголя обморочила, словно какую-то вязкую, странную и невидимую паутину на неё накинула. Придёт к Душе — ну, сама простота и благолепие. Сядет напротив и своим мягким и проникновенным голосом диктует мудрые длинные наставления. И говорила-то она всё о таких хороших, вечных ценностях. У Души и мысли не возникло, что тут что-то не так.
Николай Васильевич чувствовал, конечно, что у него не то из-под пера выходит. Мучился от этого страшно, страдал невыносимо. Однажды даже сказал: «Совсем забыл свою фамилию: кажется, когда-то был Гоголем». А когда получалось у него просто прекрасно, по старинки гениально, эта женщина в чёрном всегда начеку была и бурую свинью насылала.
Так и был написан второй том «Мёртвых душ» под диктовку странной незнакомки, под её неусыпным приглядом. А потом случилась ужасная развязка. Приснился Николаю Васильевичу страшный сон. Будто стоит он на колокольне на самой её крыше, и вдруг кто-то с силой его в спину толкает. Гоголь падает с огромной высоты и в предсмертных страданиях оглядывается на колокольню, а колокольня уже и не колокольня вовсе, а женщина в чёрном…
И раньше эта незнакомка во снах к Гоголю приходила, она даже казалась по-своему красивой, с какой-то внутренней добринкой. Николай Васильевич часто вспоминал её наяву, разговаривал с ней... Вот только женщина в чёрном в прошлых снах никогда не смеялась, а тут зашлась в зловещем хохоте — и Николай Васильевич увидел, какая это злобная, безобразная и костлявая старуха.
Потом привиделось ему, будто засиделся он у жаркой печурки и рукописи перебирает. Сгорбился над ними и словно задумался о чём-то. И вдруг почувствовал, что кто-то за спиной стоит. Он обернулся и увидел женщину в чёрном. Она уже не давилась злобным смехом, а вперила в Гоголя страшные, переполненные ненавистью глаза.
— Ну что, написал?! — сквозь зубы процедила старуха керкающим, дребезжащим голосом. — А теперь сжигай!
Гоголь оцепенел, слова сказать не в силах.
— Я сказала, сжигай! Всё!
Николай Васильевич немного опомнился и закричал:
— Лестницу!.. Скорее лестницу!..
А старуха расхохоталась и в бешеном прыжке подскочила к Гоголю.
Николай Васильевич сильней прижал к груди тетради.
— Дай сюда! — она с силой вырвала у него рукописи. — В печку всё! Ха-ха! В печку!
Какая там печка! Только женщина в чёрном коснулась тетрадей, как они сразу истлели, без всякого огня и искр, и пепел просыпался в её скрюченных пальцах.
Среди ночи Гоголь очнулся от кошмара, но так, видимо, в себя и не пришёл. Он собрал все рукописи и спустился вниз. Разбудил слугу-мальчика и велел открыть печную трубу. А сам положил второй том «Мёртвых душ» и все свои тетради в топку.
Через несколько дней Николай Васильевич Гоголь умер.

Гений Достоевского
У Фёдора Михайловича Достоевского был совсем другой Гений. Сурового и созерцательного нрава. В жизни Гения тоже появилась женщина в чёрном, но он её совершенно не боялся. Сам к ней не раз за советом обращался, подолгу разговаривал с ней. С годами и вовсе без её указки ничего не творил.
Гений Достоевского также умел создавать параллельные реальности, но каторга, будь она неладна, всё испортила. В остроге ни о какой уединённости и думать нечего. Достоевский среди каторжан и днём и ночью. Трудно создавать параллельные реальности сразу для многих людей. Но это полбеды. Были, конечно, рядом с Фёдором Михайловичем и достойные люди, которые за правду пострадали, или по злому доносу, или по несчастному недоразумению — да мало ли! Но находились среди заключённых и убийцы, и насильники, и всякие с подленькой сутью. Эта мерзость человеческая, которую и людьми-то назвать нельзя, существует только в одной реальности. Их реальность никак нельзя умножить, это просто невозможно. Такой уж закон жизни, который никак не повернёшь, не изменишь.
Этот закон хоть и мудрый, на котором жизнь держится, но так получается, что много хороших и прекрасных людей от него страдают. Как ни больно, но нельзя для хорошего человека ничего сделать, если рядом с ним мерзкий человек завёлся. Просто невозможно помочь, и никто не поможет.
Поэтому Гений даже и не пытался наверху разрешение выхлопотать. В мрачной безысходности перемог годы каторги и за это страшное время разучился множество реальностей создавать. И когда Фёдор Михайлович вернулся к писательскому ремеслу, вынужден был Гений собирать весь материал из обыденной жизни. А жизнь человеческая… эх, какой только гадости и грязи в ней не сыщешь!
К тому же пришлось Гению заниматься недопустимыми вещами. Он влезал к Фёдору Михайловичу в сознание. Он руководствовался тем положением, что, дескать, прошлое существует только в сознании людей, а воспоминания всегда незаметно поменять можно. Подложит Фёдору Михайловичу нужный текст, а ночью так устроит память — и на утро писатель хорошо помнит, что это он написал. Ловко, что и говорить, вот только после таких грубых вмешательств, бедный Фёдор Михайлович тяжёлыми припадками эпилепсии страдал. Но это полбеды, страшное то, что Фёдор Михайлович Гения своего видеть мог… Иной раз как в падучую грохнется, так и Гений тут как тут.
Но иногда Гений действовал уж вовсе изощрённо. Хоть взять тот сюжет из «Преступления и наказания». Его Фёдор Михайлович тоже из жизни подсмотрел. А ведь настоящая история совсем не похожа на то, что в романе получилось. Это, вишь, Гению так захотелось, чтобы по его мыслям вышло… Впрочем, всё по порядку.
Вот настоящая история Родиона Раскольникова и старушки процентщицы, рассказанная самой Алёной Ивановной.
«Я-то грамоте не шибко обучена. Букву, конечно, понимаю, мало-мало могу ишо письмо по слогам прочитать, а тую толстущу книгу, что писатель про нас с Родей написал, мне и вовек не осилить. Родя мне и обсказал, как там написано. Он-то из студентов, ему за книжкой посидеть — дело свышное.
Так я о книге об этой. Ох-хо-хошеньки, и над кем энто писатель смываться вздумал? Над бедными людьми. Ладно-то мне, старухе, попало, а Родя пошто пострадал? И у Сонечки девья честь вымарана — нешто так можно? У них вся жизнь впереди — как вот теперича людям в глаза смотреть? В энтой книге и близко-то нетути, как всамделе было.
Послушай лучше всюю правду да передай писателю, чтобы скорей книгу менял и людей не морочил.
Мы-то с Родей рядышком живём, а до поры до времени даже не здоровкались. А зазнакомились занятно. Влюбился он тогда в Сонечку, в дочку-то этого пьяницы Семёна Мармеладова. Хотя, что я говорю, падчерица она ему. Ладноть, не о том я. Дело молодое, вот и придумал её в театр пригласить, на представление. Первое свидание, а у него дыры в карманах — ни копейки. И угостить барышню нечем, и на цветы денег-то нет.
Тут я его и увидела. Вдали от дома, на самом Невско, главном-то пришпекте. Сидит он себе грустный на лавочке, голову привесил и тяжко так вздыхает. Как сердцем почуяла, что ему помощь нужна. И ранешно-то жалко его было. Хозяйка-то его сколь из дому грозилась выселить!
Сама-то я поговорить люблю. Пожалуюсь на жизнь, о горестях и болячках расскажу, мне и легче становится. Подсела я к Роде, ага, и царя-батюшку помянула, и про ноженьки больные…
А он слушает, слушает, и видно, что не по нраву ему, а обидеть меня как-то совестно. Потом всё-таки не выдержал.
— Вы меня, — говорит, — с кем-то путаете…
Я с ним соглашаюсь.
— Путаю, сынок, путаю… — говорю. — Очень уж ты на внучонка моего похож, вылитый Ваня (это я так сказала, для беседы). Вижу я, грустишь отчего-то, беда, что ль, стряслась?
Родя вздохнул и говорит:
— Беда, не беда, а хорошего мало, — ну и рассказал о своей кручине.
А мне прям смешно стало.
— Разве ж это беда! — говорю. — Насмешил старуху. Первое свидание — дело святое, давай хошь я денег дам. Сколь надо-то?
Маленькую вовсе сумму назвал. Я эдак удивилась для виду и говорю:
— И всего-то?! Да у меня поди и с собой есть.
Порылась у себя в сумке и достала, сколь надо. Да ещё с лихвой добавила. Родя давай отказываться, а я и слушать не схотела.
— Бери-бери, — говорю, — лишнем не будет.
Эх, прослезился ажно, сердешный. Чуть ли не на коленях меня благодарил. Потом на свое свидание на крыльях полетел. В театр-то этот.
После того стал Родя ко мне в гости забегать. Со мной сестра Лизавета живёт, мы с ней кое-как век и коротаем. Я-то уж лет пять как овдовела. А без хозяина в доме каково? То-то и оно. Ну, Родя скоренько неполадки по дому исправил, всякую приспособу починил; где и мебелишку переставил — в общем, везде приложился, где мужски руки надобны. А заболею я, он и в аптеку сбегает, и до магазейну. Да и поговорить нам друг с дружкой интересно. Иной раз и вместе с Соней заглянет. Ладненько тогда у них на свидании сложилось. Мне потом так и сказали: вы, баба Аля, наш ангел-хранитель, до конца жизни вам благодарны.
Я смеюсь:
—Тоже мне нашли андела, увидит кто — спугается. Вы так и так друг от дружки никуда бы не делись. До моих годов доживёте, узнаете, какая она, судьба-то. На венчание небось позовете старуху? А не позовёте, я и так рада-радёхонька. Главное, чтобы у вас всё ладненько было.
А Родя с Сонечкой чуть ли не хором:
— Что вы, бабушка, вы у нас первый гость на свадьбе будете!
Как родные они мне стали. А потом беда стряслась.
Онисий, тартыга запойный, меня топором-то стукнул. Думал, окаянный, прости Господи, что у меня денег полный сундук. Это у меня-то, у несчастной вдовы? Я его трезвым-то никогда не видела, сущий зверь, хуже и нетути. И куда царь-батюшка смотрит, коли таки душегубцы промеж людей живут? Я домой-то заходить стала, а он меня на лесенке подкараулил. Втолкнул в сенки, я и закричать не успела. А далее уж и не помню. Родя мне потом сказывал. Бог его, видно, ко мне послал, не допустил злодейства.
Дверь-то не заперта осталась. Родя в квартиру прошёл, глядит: я на полу лежу, возле головы весь пол в крови. Топор тут же рядышком. Кинулся он ко мне и обнаружил, что я ещё дышу, жива, стало быть. Испугался, говорит, сразу фельдшера вызвал, сам ревёт надо мной, слезьми обливается.
Доктор приехал, а Родя чуть ли не на коленях умолял, просил спасти меня. Так-то вот. Тот не ахти как старухе обрадовался. Охота, что ль, с нищенкой возиться? Рецептик какой-то выписал, голову обмотал да и сказал, сердешный, что не доктора, а попа звать надо.
Видать, Богу было угодно, срок не вышел, не забрал он меня. Родя с Соней за мной как за малым дитём ухаживали. Лизавета тожеть. Так потихоньку с Божьей помощью и выкарабкалась. Сейчас вот живу. На той неделе Родя с Сонечкой приходили, ребятёнка показывали. Девчушка хорошенькая, ласковая, ручонки так и потянула, так и потянула… Дай Господи ей материну красоту взять и отцово доброе сердце».
Вот такую историю Алёна Ивановна рассказала. Каково? Ну, Фёдора Михайловича тоже обвинять нельзя. Знал он об этой истории, знал. Он-то как раз и хотел всю правду написать, да вот Гений ему не позволил…
И случилось это вот как.
Так поразила Достоевского трогательная забота о старушке, что он тут же сел книгу о Родионе и Алёне Ивановне писать. Даже имена не поменял. Очень уж хотел, чтобы Родя на весь мир прославился.
Всё как есть в точности передал и уж собрался было в издательство рукопись отнести, как вдруг в одну из ночей, когда он работал с текстом, его видение посетило. Так вышло, что он увидел… самого себя. Впрочем, не впервой это с ним. Привык уже, что внутренний редактор, или Гений, как сам писатель его называет, на глаза является.
В это раз Гений напротив в кресле раскинулся, эдак снисходительно поглядывает, а то и насмешливо вовсе. Расплылся в елейной улыбке и говорит:
— Не ожидал, не ожидал, дорогой мой, разве это литература?
Фёдор Михайлович посмяк сразу и с дрожью в голосе спрашивает:
— Что-то не так?
— Побойся Бога, что это ты такое написал?! Нет, конечно, стилистика и форма безупречны. Я бы даже сказал, давненько я не читал такой прекрасной прозы! Но содержание, тема… А главное, нет никаких важных идей.
— Почему же нет? Любовь к ближнему, доброта, благодарность...
— Дорогой мой, ну что за наивность?! Это, конечно, всё хорошо, но где покаяние, где борьба души и мирских страстей? Где явление греха? Вот Родя весь у тебя такой хороший, добрый, но разве ты не знаешь, что совесть без Бога есть ужас?
— Я не понимаю этой фразы, вы, верно, милостивый государь, хотели сказать: вера в Бога без совести есть ужас?
— Это просто смешно, право, — скривился Гений.
— Ну как же, совесть ведь и есть голос Бога внутри нас? А для души, главное, чтобы совесть была чиста и спокойна.
— Для души… Не надо всех этих иллюзий. Человек без греха — что ангелы без крыльев. Душа должна находиться в постоянных муках, в поисках истины. Мы же договорились: не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. А тут что?
— Я, милостивый государь, и этой фразы не понимаю.
— Впрочем, это не важно, — махнул рукой Гений. — Брось, дорогой мой, тебе выпало быть «ловцом душ человеков», а ты размениваешься на какую-то нелепость, — и будто сам испугался своих слов, помрачнел и уже раздражённо добавил: — Нет, это исключено. Я не позволю уродовать великий дар. Или меняй что-нибудь в рукописи, или я тебе больше не помощник. Хочешь быть бездарным писателем? Без меня ты никто!
Сел Фёдор Михайлович наново рукопись переделывать. Поплакал, конечно, над нелёгкой долей писателя, посетовал на жестокие времена, а куда денешься?
Сколь он роман коверкал — ничего не скажешь, повозился! И каждый раз Гения что-нибудь не устраивало. Но однажды новый вариант, видать, так ему понравился, что он заключил Фёдора Михайловича в объятия и чуть ли не в щёку клюнул.
— Ну вот, совсем другое дело! Какой неожиданный ход! Значит, сам старушку, хе-хе, топором… Оригинально! За двадцать копеек… За идею! В жизни такой интересной книги не читал! Воистину роман! Романище! А Соня наша — на панели. Это же просто чудненько! Но… — Гений замялся, с хитрецой глянул и говорит: — У меня тут есть небольшая идейка. Нет, мне всё нравится, всё весьма изумительно, но — нужно сделать небольшую вставочку. Я думаю, это не составит большого труда.
Фёдор Михайлович насупился, помрачнел, а Гений как ни в чём не бывало продолжил:
— Старуху… конечно, хорошо, но этого недостаточно. Дорогой мой, можно ли так сделать, чтобы, скажем, после того как Родя наш старуху того… ну, топором, вдруг в квартиру неожиданно заявляется какая-нибудь старухина родственница с детьми… и Родиону ничего не остаётся…
— С какими детьми?! Да вы что?!
— Ладно, пусть без детей, одна, — замахал руками Гений, — но пойми же, это необходимо! Одной старухи слишком мало! И лучше, если бы это была её дочь…
Писатель прям опешил.
— А нельзя ли, если это соседка будет? — робко спросил он.
— Нет, в нашем писательском труде любые тонкости важны. Поэтому — да, лучше дочь! И необходимо, чтобы старуха была ещё жива, когда Родя наш дочку того… ну, топором.
Фёдор Михайлович потерянно вытер пот со лба и простонал:
— Я не понимаю, зачем всё это?
— Зачем, зачем… — проворчал Гений. — Мы, в первую очередь, должны думать о душах людей, а не развлекать их. Только через очищение и покаяние душа преображается! Только так она может постичь истину. Ну, так что?
— Какое же это очищение? — простонал Фёдор Михайлович. — Это уже изощрённое убийство.
— В этом и вся нескончаемая милость свыше. И чтоб было ясней, ты про Соню побольше напиши. Таких, как Родя наш, как раз и любят. Ясно покажи, что Соня — это дар Родиону за его жизненный подвиг... И на каторгу, и на край света пускай она за ним пойдёт. И детишек ему, убийце, нарожает.
— Раз так… хорошо, я исправлю… Только… у Алёны Ивановны есть сестра, Лизавета Ивановна, тоже старушка. .. Может, её?.. — писатель потерянно замолчал и вдруг вовсе взмолился: — Дочь это!.. Это же кощунство какое-то!
Гений посмотрел раздумчиво куда-то в сторону и сказал:
— Это не кощунство, это жизнь. Впрочем, ладно, пусть будет сестра. Да… по-моему, тоже неплохо. Я рад, что ты прислушался к голосу разума.
Гений с довольства крякнул и потянул стопку бумаг со стола писателя.
— А это у тебя что? Ну-ка, ну-ка… Новый роман, что ли? «Сёстры Карамазовы»… Название-то какое глупейшее! Опять отсебятину накрапал…

Александр Завьялов, 2012г.


© Александр Завьялов, 2016
Дата публикации: 04.08.2016 13:01:41
Просмотров: 419

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 21 число 60: