Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Евангелие от попугаев

Евгений Пейсахович

Форма: Рассказ
Жанр: Просто о жизни
Объём: 15502 знаков с пробелами
Раздел: "Евангелие отъ попугаевъ. Документальная проза"

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Евангелия от попугаев глава I


Бред собачий. Редкостная херня.
The New Yorker, June 31, 2017



- Скажи дедушке паркет и пойдём волноваться
- Дедушка, паркет.
Седой старик с клочкастой бородой, сидевший в старом кресле с матерчатой рваной обивкой перед сломанным, давно мёртвым, телевизором, не пошевелился.
- Мама, когда ты отцу почки меняла? Он опять перегрелся.
- А я уж и не помню. Идите, а то на волнения опоздаете. Сменю вечером.
- Я его выключила, чтоб не грелся. Всё, мы ушли. Паркет, паркет. Давай я тебя ударю на прощанье.
- Ненавижу вас, сученьки, – прохрипела старуха, пытаясь подняться с пола. Правой рукой она ощупывала опухший подбородок, а левой, согнутой в локте, цеплялась за продавленный, того же буро-болотного цвета, что и кресло, диван.
- И мы тебя ненавидим, – обернулась с порога Ристаза. – Не забудь поменять отцу почки, а то старый хрыч загнётся.
- Бабища, паркет, – сидя на руках у матери, Станка через ее плечо погрозила бабушке нежным детским кулаком, кое-как слепленным.
На улице мягко журчала толпа. Они вышли из подъезда и не успели протолкаться по тротуару к высокому, с метр, гранитному парапету, за которым готовы были начаться волнения, как Ристазу толкнул открытой ладонью в спину здоровенный парень в чёрных обтягивающих брюках-дудочках и чёрной рубашке с оскаленным клыкастым жёлтым смайликом на левом рукаве и с потёртой дерматиновой сумкой, надетой через плечо наискось:
- Женщина, за проезд оплачивайте. Проходите вперёд, там совсем свободно.
- Не толкай меня, любимый, умоляю, не надо меня толкать, родной, – левой рукой Ристаза покрепче прижала к себе Станку, а правой ухватилась за шершавую пластиковую рукоятку Глока, торчавшего из кобуры на её мощном бедре.
- Мамулечка, ты его теперь убьёшь? – Станка округлила бархатно-серые глаза. – А можно, я его сначала помучаю, нуууу.
- Придём домой – папу помучаешь, – пообещала Ристаза. – Мучить чужих невежливо.
Парень не успел испугаться – почувствовал, будто его мощное тулово расплющили прессом, разом сломали грудину. На самом деле, и входное и выходное отверстия получились совсем крохотные, аккуратные, просто загляденье, залюбуешься. Охнула, падая, старушка, которой пуля на вылете попала в висок. А парень звука не смог из себя выдавить, хотя, казалось, хотел что-то сказать. Но не. Не сказал. Закачался и рухнул на старушку. И так они остались – немножко под углом друг ко другу. Его голова – на ее старческой груди. Будто парень ищет утешения у старой матери. Или ее утешает.
Толпа обтекала лежащих на серой шершавой тротуарной плитке, как рама картину.
- Красивенько, – восторженно захныкала Станка и прокусила матери мочку уха.



- Папенька, папенька, мы с мамочкой так по тебе скучали! Целый день!
- Господи, что у тебя с ухом?
- Это меня маменька укусила. А я её. Мы на волнениях были. Маменька там дяденьку убила и ещё чью-то бабушку. Потому что он её в спину толкнул. Она его за это любимым обозвала и расстреляла как бешеную собаку.
- Толкнул в спину?! – заорал Фалера, и мелкая его жёсткая рыжая щетина затряслась и поседела, сам он побледнел, и на лбу выступили мелкие капли пота. – Толкнул твою маму в спину?! Ах ты мерзавка!
Левой рукой он схватил Станку сзади за ворот платья, как котёнка за шкирку, отстранил её от себя, хлёстко шлёпнул ладонью по щеке и отбросил через всю комнату в угол.
- Всю ночь там просидишь, нехорошая девочка! – его трясло, и руки дрожали.
Он повернулся к жене, снял очки в тонкой позолоченной оправе и протёр стёкла полой домашней, в крупную красную клетку, бумазейной рубашки.
- Невероятно, - руки его мелко дрожали. – Толкнул в спину. Он что – твоим братом себя вообразил?
- Очень милый молодой человек, – улыбнулась Ристаза. – Как думаешь, Станка ещё долго не очнётся?
- Не знаю, – Фалера надел очки, снова снял, снова надел. Щетина его медленно утрачивала седину и начинала привычно рыжеть. – Если я сейчас не разденусь, умру.
- Хочешь послушать про волнения? – спросила Ристаза, расстёгивая мужу рубашку. – Сегодня давили бульдозерами еду.
- Еду-у-у, – простонал Фалера, поднимая дрожащие руки, чтобы жена стащила с него белую трикотажную майку. – Господи, как это прекрасно. В Станкином возрасте я мечтал стать бульдозеристом. Крепко держаться за рычаги. Дррррр. Дррррр. И давить, топтать, резать, крутиться на одном месте, вдавливать еду гусеницами в землю. Др-др-др-др-др. О боже. O гот, о гот, о гот. Шпицрутены в ванне лежат.
Через полчаса Ристаза уложила не пришедшую в сознание дочку в кровать с барьером – чтобы ребёнок не падал ночью на пол. Станке нравилось, но соседи снизу начинали нервничать и стучать ручкой швабры по потолку. Потом сама улеглась на супружескую широкую кровать рядом с Фалерой. Муж лежал на животе и расслабленно стонал.
- Ночной паркет, сволочь, – шепнула ему нежно. И заснула, будто выключилась. Моментально.



В кабинете следователя, тесной каморке с окном, выходившим на тёмно-красную кирпичную стену, удушливо пахло маринованной селёдкой, хвоей и апельсинами, как всегда во всех присутственных заведениях. На столе из занозистых берёзовых досок только пузатый дисплей компьютера, стопка бланков допросов, старый телефонный аппарат из эбонита, с наборным диском и шестью выпуклыми квадратными кнопками, похожими на сточенные зубы хищника. Допотопная чернильница из мрамора и две ручки – одна ребристая шариковая, другая – паркер с золотым пером. Всё деловито и сухо, включая сухую чернильницу.
- Тюрьмы переполнены. Если мы ещё и за убийства начнём наказывать, страшно подумать, куда это нас заведёт, – худой, с впалыми щеками блондин-следователь протянул Ристазе протокол допроса. – Напишите: с моих слов записано верно. Подпишите и поставьте дату.
- Но ведь я несколько раз добавляла соседу в кофе мышьяк, – Ристаза застыла с ручкой над протоколом.
- Ну что ж, – вздохнул следователь, – вашей вины тут нет.
- Но может быть, мой муж виноват? Он же всё знал и никому ничего не рассказывал, даже мне.
- Суды перегружены. Без суда я могу приговорить его только к пятидесяти ударам шпицрутенами. Это максимум.
- Боюсь, ему будет мало, – расстроилась Ристаза. – Меньше ста он даже и не заметит.
- Ну... – следователь задумался. – У вас есть попугай? Если, например, ваш муж придёт с повинной и признается, что боялся на вас доносить, потому что жевал конопляные зёрна из корма для попугаев, можно будет назначить ему сразу два наказания. В сумме получится сто ударов. Нравится вам мой галстук? Вчера купил.
- Прекрасно, – обрадовалась Ристаза. – Сейчас же пойду куплю попугая и пачку корма. Как эти зёрна выглядят, я не знаю, но это же неважно, правда? Пускай сжуёт пару ложек корма, тогда всё будет по правде. Врать он совсем не умеет – боится, что за враньё его накажут. А я свою блузку тоже только неделю назад купила, сегодня первый раз надела. Галстук, кажется, чересчур пёстрый.
- Хорошо, – согласился следователь. – Подписывайте протокол и начинайте действовать. Блузка у вас слишком яркая. К этой юбке совсем не подходит.
Ристаза написала просимое, поставила размашистую подпись, протянула протокол через стол следователю:
- Готово.
- Паркет, – кивнул следователь.
- Ковёр паркет, – отозвалась, вставая и кланяясь следователю в пояс, Ристаза. – Исполать тебе, добрый молодец. Бога за тебя стану молить, сукой буду. И юбку сменю.
Она покопалась в сумочке, выудила оранжевую шеститысячную купюру, аккуратно положила её на следовательский стол и вышла в узкий тёмный коридор прокуратуры, с размаху захлопнув за собой массивную железную дверь, ржавую и кое-как заляпанную снаружи серой молотковой краской.



Улица встретила ее порывистым северо-западным ветром скоростью 17 метров в секунду и мокрой, секущей лицо снежной пылью. Извозчик вырисовывался в серовато-белой мути метели тёмным продолговатым холмом. Снежная крупа не успевала побелить булыжник мостовой – тут же превращалась в коричневатую няшу.
Вместо обычного пятиалтынного он потребовал с неё двугривенный, и это было по-божески. Ристаза не стала спорить. Сказала коротко:
- Трогай, сволочь.
Услышала привычный ответ:
- Я те потрогаю.
Она пристегнула ремень, завернулась в коровью доху и задремала под размеренный неспешный цокот копыт по булыжнику.
Проснулась Ристаза оттого, что кто-то мягко тряс её за плечо:
- Ну же, – бормотал Фалера, – отверзайте же очи, умоляю.
Тяжёлый бархатный полог её алькова был небрежно откинут, край его покоился на каменном полу, не будучи вставлен в массивное бронзовое кольцо с головой льва.
- Что случилось, мсье? – она с трудом разлепила веки и тут же сомкнула их, ослепленная солнцем, которое било в окно спальни нещадно, как кувалдой, грозя развалить весь замок.
Белое перо, вставленное за окантовку Фалериного тёмно-красного бархатного берета, обвисло от влаги и посерело. К мокрым от росы ботфортам прилипли обрывки травы, жёлтые лепестки лютиков и белые – ромашек.
- Мадам, – он помялся и, будучи помятым, кое-как выдавил из себя, – пока вы спали, мадам, я наломал прекрасных свежих шпицрутенов.
Он указал узкой дланью на старинную китайскую вазу тонкого фарфора, из горла которой торчал пук гибких ивовых веток. Рядом с вазой стоял китайский же фарфоровый ночной горшок, наполненный с краями прозрачной мочой нежнейшего жёлтого цвета. Белый, с едва заметным голубоватым оттенком, фарфор делал мочу почти бирюзовой.
- Как вы посмели, сударь, – прошипела она севшим от гнева голосом, – ворваться в мою опочивальню? Вторглись в святая святых, топчетесь у моего ложа в грязных сапожищах и разглядываете мой сокровенный горшок.
- Да просыпайся же, сука! – заорал Фалера и превратился в извозчика в овечьем тулупе и с кнутом в руке.
Ристаза очнулась и пожалела, что сон был только сном. Рядом с лихачом, топая валенками, обутыми в калоши, по расплывшейся няше, бесновался извозчик, размахивал кнутом со сложенным кнутовищем. Пурга кончилась, но небо оставалось беспросветно серым, мохнатым, недружелюбным.
- Вылазь, сука, – прохрипел он – Лихач у меня не Хилтон для всяких б**дей.
- Заткнись, ублюдок – Ристаза плюнула ему на отложенный ворот тулупа, в густую овечью шерсть.
- На овёс прибавить извольте, барыня. Лошадь-то, вишь, совсем затомилась. Гривенный бы получить сверху-то, – искательно заулыбался извозчик, обнаруживая по-лошажьему крупные жёлтые зубы и бледные белесые дёсны.
- И пятака много, – Ристаза бросила медную монету не глядя, та отскочила от тулупа, и упала в няшу под самое колесо лихача. – Твою клячу хушь ассигнациями корми, толку не выйдет.
- Благодарствуйте, барыня, – басом прогудел извозчик, разгибаясь с пятаком в грязной руке.
- Молчи, задрот, – попрощалась Ристаза и, изящными пальчиками приподнимая юбку, направилась к булочной, на крохотном крылечке которой уже стоял и кланялся причесанный на пробор и напомаженный приказчик в розовом атласном жакете с нарисованными калачами и булками.
- Ковёр-с паркет-с, сударыня, – бормотал приказчик, – коврик-с вам-с паркетик-с. Дорогим гостям-с.
Ристаза шутливо ударила его в висок залитой свинцом ручкой веера, и приказчик, свалившись с крыльца на мокрый асфальт тротуара, ударился напомаженной головой и потерял сознательность.



- Нет, – полная тётка в белом халате и колпаке, похожем на поварской, выпирала из-за прилавка половиной мощного корпуса и из-за расширяющейся к верху шкалы весов – половиной дряблого лица. – У нас булошная. Попугаями не торгуем. Кренделей можем продать, баранок свежих мягоньких, бубликов, пряники медовые покупайте.
- Насрать мне чем вы торгуете, – доброжелательно объяснила Ристаза. – Мне нужен попугай, всё равно какой, и корм для него. Шевелись давай, лярва. Некогда мне с тобой в бирюльки играть.
- Может, тогда в лапту? – в тёткиных бесцветных глазах замерцала надежда, и белесые веки часто заморгали. – Или в шашки. С утра можно было в классики поиграть, но теперь не получится, тротуар намок. Не ждать же, пока он высохнет. Хотите, козла забьём?
- А пулю не желаешь? – любезно, насколько могла, поинтересовалась Ристаза, не разжимая зубов.
И скорбно наморщила лоб, представив себе, каково будет её лицо в тёткином возрасте. Сейчас приятно овальное, нежное, оно обвиснет, избороздится и каждое утро станет назойливо напоминать из зеркала о неизбежном.
- Сочинку, – обрадовалась тётка. – Или ленинград? По полкопейки за вист. Но только не гусарика. Позвоню Боре Мильману, он мигом примчится.
- Скажи, чтобы прихватил попугая и коробку корма. С конопляным семенем.
- Говно вопрос, – тётка радовалась обретенному смыслу. – Попугаев у нас куры не клюют. Вам повезло – как раз сейчас у нас акция: покупаете двух попугаев – получаете в подарок третьего и коробку корма. И купон на скидку двадцать процентов, если захотите купить рогатку или шпицрутены. Таких скидок вы больше нигде не найдёте, даже искать бесполезно.


Домой Ристаза уехала на такси ближе к полуночи. Ещё был шанс успеть на автобус, но не хотелось даже и пробовать – с клеткой с тремя хищными волнистыми попугаями в руках, картонной упаковкой птичьего корма и толстой охапкой шпицрутенов. Первый из таксистов побоялся везти попугаев. Те и правда выглядели свирепо – с загнутыми клювами и с глазами, горящими в темноте кроваво. Второй таксист только удивился:
- Они у вас что, перепили? У меня по воскресеньям с утра глаза такие же.
И нисколько не беспокоился, хотя, оказавшись внутри машины, попугаи принялись угрожающе клекотать, злобно щёлкать клювами и пытаться сломать прутья хлипкой клетки.
Всю дорогу до дома, по полупустым, плохо освещенным улицам, по ледяной корке, образовавшейся на дороге к ночи, Ристаза переживала свой возможный проигрыш и чудесное избавление в конце последней пули, когда на третьих распасах ей пришла карта на неловленый мизер, а партнеры, тётка-продавщица и пухлый симпатяшка Боря Мильман, не решились заказывать восьмерную. Горы их доросли до Монблана, а она без вистов закрыла свою пулю. Ристаза ничего в итоге не выиграла, но была счастлива так, будто на последней минуте матча сравняла счёт, вбила мяч в ворота противника.
Таксист болтал о прошедших волнениях и совсем не заботился о том, что пассажирка его не слушает и не отвечает. Попугаи клекотали озлобленно и долбили клювами тонкие прутья. Машину время от времени тащило по гололедице юзом и било бортом о высокий поребрик.


Фалера, скорчившись, поджав колени и обхватив их руками, сидел в углу короткого тамбура, который они по-семейному звали прихожей. На концах обвисших рыжеватых усов его висели прозрачные капли слёз. И падали на натянутое в коленях тёмно-синее трико: кап. Медленно. Кап. Ни вид клетки с попугаями, ни даже охапка шпицрутенов не отвлекли его от.
- Звонила тёща. Твой отец, – мелко дрожа оттопыренной бледной нижней губой, сказал он, не дожидаясь вопроса. – Мой тесть. О боже. О гот, о гот, о гот. Он больше не включается.
- Скорую вызывали? – холодея изнутри и покрываясь гололедицей снаружи, обеспокоенно спросила Ристаза.
Фалера кивнул:
- Отвезли в больницу, избили его там хорошенько. Не помогло.
Вся вдруг обмякшая, ослабшая, Ристаза рассыпала охапку шпицрутенов, уронила клетку с заверещавшими попугаями и коробку с кормом. Опёрлась руками о стену, чтобы не упасть, и затряслась в пароксизме горя, с завываниями и без смягчающих слёз:
- Как же я теперь, как? – слова вылетали тёмными дрожащими комьями, разбивались о стены, осыпались сухой чёрной, как горе, крошкой на пол и на шпицрутены, сотрясали тесное, освещенное голой лампочкой пространство. – Не верю, нет. Да что же это, что теперь с нами будет? Ведь я обещала. Обещала, что сменю юбку.
Рыжеватая седина Фалеры стремительно поседела от непреклонной горечи жизни, и разом смолкли оцепеневшие от ужаса попугаи в опрокинутой клетке.


© Евгений Пейсахович, 2017
Дата публикации: 2017-06-03 21:18:28
Просмотров: 233

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 2 число 17:

    

Рецензии

Владислав Эстрайх [2017-06-04 09:57:38]
Хе-хе) Дух Бориса Виана громко аплодирует) Ну, и я присоединюсь, чо уж.

Ответить
тяжкий соцреализм и абсурдизм - два конца одной медали. последний, чо-т вдруг поблазнилось, как-то даже адекватней отражает...
Владислав Эстрайх [2017-06-04 19:59:48]
Да, вполне показательно, как "обработка" продуктов питания бульдозерами перекочевала в текст из новостей без смысловых изменений и вписалась совершенно гармонично.
если не искать лихорадочно и с низким КПД персонажей для реалистических полотен на холсте маслом, а просто выйти себе с этюдником на пленэр да карандашом наброски делать, ничего не меняя, - как раз самый абсурдизм и получится...
Юлия Чиж [2017-06-03 23:54:32]
вынос мозга) абсурдисткая психоделика с элементами садомазо.)) Влад оценит. в его вкусе.

Ответить
просто устал от угрюмого реализма, потянуло на мюзикл, оперетту... что-нибудь лёгкое и непритязательное... хы