Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?



Авторы онлайн:
Ваагн Карапетян
Владислав Эстрайх
Сергей Мерчанский



Бунтари, 2-я из цикла "Страстотерпцы"

Владимир Киселев

Форма: Повесть
Жанр: Историческая проза
Объём: 114558 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Полтора века минуло для Урень-края с тех пор, как утеклецы с Рязанщины пришли по реке Усте на утлых суденышках, чтобы начать здесь новую и безбедную жизнь, оберегая от никоняновых супостатов древлеправославную веру. Полтора века противились свободолюбивые староверы обращению их в лоно официальной церкви, уходя в тайные лесные скиты, сжигая себя в них перед пришествием Антихриста. И полтора века на место пережитым бедам приходили все новые и новые.


ГОРОДНЫЕ СТАРЦЫ

В году одна тысяча восемьсот двадцать шестом на речке Арье, верстах в двадцати от волостного центра Уреня, нашли пристанище два чужака. Выкопали землянку и начали отшельничать, проводя дни в неустанных молитвах и постах. Один назывался Павлом, другой – Феофилом. Жизнь они повели совершенно замкнутую, не показываясь на люди даже в ближайшем починке Малая Арья. Конечно, малоарьевцы встречали их в лесу, бывая там по всяческой необходимости, но ни единого слова от чужаков не слышали. И пошла сперва молва о них как о беглых разбойниках, которые много бед в жизни людей натворили, а теперь вот, бога убоявшись, грехи свои замаливают.
Первый, кто сумел чужаков разговорить, был Васька-стрелец с деревни Титково, получивший свое прозвище, во-первых, за то, что был потомком титковских первопоселенцев из московских стрельцов, а во-вторых, за меткость охотничьего глаза. Шляется Васька по лесам во все времена года, всю Уренщину вдоль и поперек исходил, вот и набрел на отшельников. Вернее, они на него набрели. Дело было так.
Отправился Васька-стрелец за кабаном к деревне Стафеевке – там всегда кабаны водились. Кружил-кружил по желудевым рощицам да и забрел к Стреляжским болотам. И куда, казалось бы, человек бывалый, а проглядел трясинку, что его вмиг по грудки засосала. Только за хлипкие кустики голубики и ухватился. Пытался ружьишко из-за плеч вызволить – да где там: трясинка по шейку в себя поволокла. Кричал-кричал, пока голос не сорвал. Еще и ноги внизу от холода свело, любой крик в горле комом застревал.
Тут и явились спасители в лице Павла и Феофила, что тебе ангелы с небес – седобородые и бесстрастные. Нагнули вершинку березки бедняге, вот он и выбрался из смертной ловушки. Распластался на мшаннике, в себя приходя, а едва пришел, в ноги спасителям поклонился. Те, однако, сурово молча, костер развели, дали понять, что следует Ваське обсушиться. Ломоть хлеба отделили с каленой солью.
- Спасибо вам, отцы!- торопливо жуя, не уставал Васька благодарить своих спасителей.- Тридцать годов на свете живу, семь медведей на рогатину поддел, два десятка кабанов завалил да дюжину волков, десяток лосей да лисиц и зайцов меряно-не меряно, а впервой такую передрягу пережил. А вы-то, отцы, вроде и на охоте, а без ружей?
Вот тут впервые скупо и заговорил старец Павел:
- На охоте да не на зверя.
- Это как?
- Корни лесные ищем, что от хворей избавляют.
- Болеете, что ль?
- Слава богу, нет. Но силу телесную укрепляет корень можжевелова куста, который в цвету. Его и ищем.
- Дак я вам и подмогу!- живо откликнулся Васька-стрелец.- Я теперя вам по гроб жизни обязан.
- Ты не нам, а березке обязан,- непонятно ответил Павел.- Мы люди случайные, а она здесь весь век росла, тебя дожидалась, чтоб спасти.
- Дак она без вас и не нагнулась бы!- удивился ответу Васька-стрелец..- Я бы сгинул, а она еще б век простояла.
- Вот ты, однако, и подумай, в чем заслуга березкина,- загадал загадку старец и всем видом показал, что его беседа окончена.
Васька напоследок предложил спасителям:
- А не надобно ль вам волчонка на воспитание? Вместо собаки будет.
- Нет уж, волк никогда собакой не станет,- возразил Феофил.- Сколько волка не корми…
- А вы спробуйте!- упрямо возразил Васька-стрелец.- Я совсем слепого вам принесу.- Он мать-волчицу знать не будет, а токмо вас одних.
- Да почто нам волчонок-то?
- Да рази можно в лесах без охраны? Тут тебе и ведмеди, и рыси, и кабаны, и злой человек.
- Пожалуй, ты прав,- ответил Павел.- Сделай тогда доброе дело.
Уже через месяц Васька-стрелец расшевелил логово волчицы со слепыми щенятами. Самому крепенькому жизнь даровал и доставил к убежищу отшельников.
- Мил человек,- засомневался вдруг Павел,- да чем мы его кормить-то станем? Ведь ему, поди, молоко материнское нужно.
- Ничего и без молока не станется. Вы ему слюнцой хлебушко помочи-те, вот он и довольный будет.
А, оглядевшись, Васька заметил:
- Хреновато вы, однако, здесь устроились. В этой землянке вам токмо чахотку наживать. А хотите, я вам келейку срублю? Вы-то, я гляжу, люди городные, не сподручно вам плотницкое дело осваивать.
- Сделай доброе дело,- явно обрадовался добровольному помощнику Павел, осознав, какого нужного человека в этих дебрях им бог послал.
Ваське-стрельцу такая работка в охотку, тем паче у него вроде знакомцы завелись, каких прежде не находилось. Отыскал несколько дерев задубелой сухары, нащипал моху, надрал лыкового корья на крышу, и начала расти избушка не по дням, а по часам. Притащил из Титкова кусок стекла для оконца, щеколду для двери, заслонку для глинобитной печечки и много чего еще, чего иметь не имели эти городные люди с безмозолистыми руками. Между делом Васька умудрялся выпытывать у старцев некоторые сведения о их прошлой жизни. Но делалось это с превеликим трудом. Да и узнать-то удалось все кругом да около.
Составляя по крупицам некую картину их жизни, Васька вывел: «Павел в прошлом был весьма знатного роду, а Феофил у него то ли в служках, то ли в дружках. В молодости Павел свершил великий грех, едва ли не пособничество убийцам в убийстве то ли отца, то ли деда. И живал он то ли в Москве, то ли в самом стольном Петербурге. Войну с французами воевал, за границами бывал. А потом вдруг для него после смерти дочери просветление вышло – уйти в леса смертные грехи замаливать. И Феофила за собой соблазнил».
Все эти сведения Васька-стрелец добыл более даже не расспросами, а догадливостью. Уж больно осанисто да гордо себя старец Павел ставил, и с Феофилом на каком-то чужом языке говаривал. Это, наверно, затем, чтобы Васька их тайн не выслушал.
А келейку Васька сотворил уже к госпожинкам, то бишь к рождеству пресвятой богородицы - первые снежинки едва начали землю щекотать. Глядеть келейку внутри он старцам не давал до последнего, постаравшись премного их удивить. И удивил. Были в келейке белые полы и потолок, побеленная же печечка с лежанкой, две кровати, застеленные медвежьими шкурами, в красном углу – поставец для иконок, в прихожем углу – умывальня с зеркальцем. Стол, две скамьи, три табурета, а потом еще – цветастый половик на пол да занавесь на оконце. Еще и дров наготовил для сбитой из глины печечки.
- Спасибо тебе, мил человек,- чуть не прослезился старец Павел, узрев этакое невиданное в лесах благолепие.- Награжу тебя по–царски за труды твои и участливость.
После этого сходил из келейки на волю и принес из только ему ведомой укрытки шкатулку, а из нее достал десять золотых монет.
- Да куда мне это!- вытаращил глаза Васька-стрелец.- Мне и одной такой на всю жизнь хватит.
- Ничего, ничего, ты парень молодой. Пригодится. Тебе жизнь строить. Купи дом каменный или торговую лавку в Урене открой. Надоело, поди, по лесам-то скитаться?
- Надоело-не надоело, токмо к другой жизни я неприспособленный. А монеты возьму, однако. Немало родни у меня в нужде живут…
После такого тесного знакомства с городными пришельцами Васька-стрелец с довольством пустил по деревням молву о них как о людях кровей благородных, уставших от жизни в городах и военных тягот. А еще сказывал о их чудодейственном можжевеловом корне, который придает людям особенную силу и выносливость. И народ окрестный проникся интересом к пришельцам и как бы случайно начал наведываться к лесной келейке хотя бы и просто так глянуть на благородных старцев.
А старцы к общению с местным народом привыкали труднее, нежели к общению с Васькиным волчонком. Волчонка они Васькой и назвали, и спать привадили прямо в келейке на половике у печки. В иные же морозные дни, когда под утро келейка выстывала, старцы сдвигали кровати, и волчонок залегал меж ними, согреваясь под медвежьими шкурами, которые при этом он не переставал жевать остренькими клыками. А чуткости волчонку было не занимать – шагов за тридцать чуял приближающиеся человечьи шаги, а запах зверя, находясь на воле, и вовсе из-под ветра за двести шагов. Уже через год волчонок превратился в крупного волка и пищу себе начал добывать самостоятельно, тем более что старцы мясного не ели, а зверь без этого обойтись не мог. Заячьи и лисьи хвостики старцы развешивали по стене келейки для счета, и не было дня, чтобы серый не добывал себе пропитание. Для того, чтоб охотники не принимали его за дикого, Феофил соорудил для волка ошейник, но на привязь его никогда не сажали, потому как надеялись, что зверь, выросший среди людей, не превратится в зверя окончательно.
Еще более благая молва пошла о городных отшельниках после того, как те свершили, по мнению малоарьевских жителей, неподдельное чудо – оживили мертвеца, найденного ими после страшной грозы на окраине леса. Пастух с подпаском укрывались от грозы под развесистой елью, вот по ней и ударила злая молния, пронзив насквозь пастуха, а подпаска отбросив от дерева. Очнулся подпасок, увидел бездыханного отца своего и завопил от страха. Его и услышали старцы, также укрывшиеся от грозы неподалеку. Подошли, осмотрели несчастного, начали в рот ему дуть, на грудь давить, затем землей присыпали. А пастух – ан, взял да и ожил! Ну не чудо ли?
Пожаловала на следующий день к лесной келейке от деревни целая делегация с мешком муки, кулем соли да с туесом меду.
- Отцы святые!- обратился к ним малоарьевский староста.- Примите гостинец от нас за благодеяние ваше. Много наслышаны мы о делах богоугодных ваших. Дозвольте нам помолиться с вами и за вас. А еще примите от нас в дар икону намоленную, от прадедов нам доставшуюся, а ими от Москвы принесенную.
- Благодарствую,- принял икону Павел.- Знать, не жить нам без людей и в глухоманном лесу. Помолимся же, братие, еще и за отечество наше несчастное, в войнах и гибельном море пребывающее.
- Какие войны, одначе?- полюбопытствовал один из малоарьевцев.- Мы про их не слыхивали.
- А с персиянами война,- пояснил старец Павел,- и с турками конфузия, и с египтянами теми же.
- А мор какой, одначе?- продолжал любопытствовать малоарьевец.
- Холера, батюшка, холера заразная. Поберегайтесь от эпидемии этой.
Делегаты подивились речам сведущим городных отшельников и при-ступили с усердием крестить лбы перед иконой, которую Феофил прикрепил прямо к стволу толстенной сосны.
- А какой вы веры, одначе?- не унимался любопытствующий.- Никонянской али нашей?
- Это какой – вашей?- уточнил Феофил.
- Ну, стало быть, древлеправославной, спасовской.
- Русской мы веры, русской,- успокоил малоарьевца Феофил.- Оттого и подались в ваши края, что здесь вера в первозданном виде живет.
- Гожо,- порадовались за единоверцев уже все делегаты и еще более укрепились в своем мнении о пришельцах как нежданных благодетелях.
С той поры молебны при келейке святых старцев стали привычными. А уж на владимирскую на молебен сюда собирались как на гулянку. И не только богомольцы с Малой Арьи, но и из ближних и дальних весей. Икону намоленную врезали в ствол сосны, а перед ней расчистили от леса полянку, вмещавшую до полутысячи человек. Шли к святым старцам и за советом, за добрым словом, с просьбой сочинить жалобу, указать выход из злополучия. Только обет молчания о своем прошлом старцы хранили неприкосновенно и этим внушали к себе еще большее почтение.

КУЛИЖНЫЙ БУНТ

На третий год со дня пришествия старцев обуяло Урень-край непонятное волнение. Слух пошел, что за пользование кулигами – лесными полянками, которые малоземельные крестьяне занимали под пашню и сенокос, собираются взимать немалый оброк.
- Да ить разве мыслимо такое!- возмущались поголовно.- Отцы и деды не платили ни гроша, а мы теперь за ничье должны тягло тянуть!
Слухи оказались верными. Весной тысяча восемьсот двадцать девятого года из Костромской удельной конторы в Урень прибыл чиновник, чтобы донести до крестьян требования нового, кулижного оброка. Выборных старшин со всех деревень собрали на базарной площади и начали объявлять:
- Согласно реформе управления удельными имениями вы переводитесь с подушного на поземельный оброк. Норма земли в Уренском земельном приказе устанавливается по три десятины на ревизскую душу. Все излишки земли превращаются в оброчные статьи за дополнительную плату за десятину пашни – полтора рубля, а с лугов – по семьдесят пять копеек.
- Эхма,- прокатилось по толпе.
Чиновник переждал, пока уляжется ропот, и продолжил:
- Исходя из сказанного, на крестьян Уренского удельного приказа начислено к оплате дополнительно тридцать тысяч рублей.
- Тридцать тысяч!- выдохнула толпа, не имеющая представления о таком количестве денег.
- Лошадь стоит пятнадцать рублев,- поделился соображениями с соседями Васька-стрелец, оказавшийся тоже среди выборных.- Это ж какой табун надобно продать, чтоб оброк сплатить?
- Исходя из сказанного,- продолжал чиновник,- каждый из вас должен дать подписку об уплате данного налога.
- А ежели не подпишемся?- выкрикнули из толпы.
- А тогда вам запретят рубить лес, выгонять в лес скот на пастбища, и за бортные ульи начнут взимать деньги тож.
- Ну, дела-а,- сокрушенно произнес Васька-стрелец, и - опять к соседям:- Мужики, надо нам ответ держать, грамотку писать властям.
- Да где ж ты грамотея найдешь, чтоб грамотку по-умному написать?- спросил карповский Герасим Шипилов.
- Знаю я, где,- заговорщицки снизив голос, ответил Васька.- Подмогнешь мне?
- Завсегда!- без обиняков согласился Герасим.
- Могет, и меня за кумпанию возьмете?- напросился еще и Петро Шавырин с Шалеги.- Душа у меня таких строгостей не терпит.
- Давай,- согласился Васька-стрелец, хорошо знавший Шавырина, потому как тот из соседней деревни.
По окончании схода троица во главе с Васькой-стрельцом на конях и отправилась к заветным грамотеям для написания грамотки. К святым старцам, как нетрудно догадаться. По дороге завели беседу.
- Петро,- спросил всезнающий Шипилов,- а в скиту Лукерьинском Степан Шавырин не родней тебе приходится?
- Дедов брат, да. Токмо от прадеда Арефия последок он один в скиту и остался. Все другие Шавырины в Шалегу перебрались. Я и сынка своего третьего в честь прадеда Арешкой назвал.
- А у меня предки из скита Шитовского. Сперва так Шитовыми и писались, а потом писарь ошибку в виде на жительство произвел, вот и сделался мой дед Шипиловым. И я по ему пишусь.
- Да, грамотеев у нас недостает,- поддержал разговор Васька-стрелец.- Наша деревня все Титовым писалась, потому как первопоселенцы стрельцами были из московского Титовского полка, а тут кто-то буковку «к» в название деревни вставил. Однако, мои грамотеи таких ошибок не позволят.
- Чать, не старец ли Павел с Феофилом?- спросил Шавырин.
- Они самые. Душевные люди, хотя и скрытные.
- Боятся чего аль чего?
- Не боятся, да токмо великой тайны открывать не хотят. Не простого они роду люди, но вельможного. Ну, да это их дело. У нас самих тоже тайн немало скрывается.
За разговорами незаметно миновали Темту, Арью Большую и Торбеево. Въехали в леса, укрывающие келейку городных старцев.
- Вы токмо в разговор зазря не встревайте,- предупредил попутчиков Васька-стрелец.- Я просьбу заговорю, а вы поддакивайте.
Старцев застали за полуденной молитвой.
- Мир вашему дому,- поясно поздоровался Васька-стрелец, показывая пример и Шавырину с Шипиловым.- Как живется-можется?
- Живем – не тужим, господу богу служим,- привычно отвечал Павел.- А с чем, Василек со товарищами пожаловал?
- Нужда возникла великая,- начал излагать просьбу Васька-стрелец, и от его слов Павел лишь хмурил брови. Попутчики сидели молча и исправно кивали головами. Но когда проситель сообщил, что дополни-тельный налог на уренцев стоит табуна в две тысячи голов, Герасим Шипилов не стерпел и выкрикнул:
- Ишь, чего выдумали, душегубители! Не дадим себя в крепость, никогда Уренщина перед царскими сатрапами спину не гнула.
- Так, так,- сосредоточенно размышляя о чем-то, проговорил Павел. Стало быть, Николай Павлович реформу управления затеял? Не иначе Сперанский ему финансовую выгоду подсказал. Сложны ваши дела, братцы. Тут бы разобраться наперед в обоснованности решения надобно.
- Да неколи нам в решениях разбираться!- нетерпеливо воскликнул Шипилов.- Удельщики по деревням подписки с крестьян собирать поехали, по горячему ногтями скребут!
- Все одно немало дней на разбор понадобится.
- Ну, вы как хотите!- сбавив голос, проговорил Шипилов.- Токмо я разборы другие начну чинить!
С этими словами карповец схватил шапку с лавки и вылетел на волю. Шавырин не шелохнулся, а Васька-стрелец сказал:
- Времени у нас и впрямь нетути. Опередить удельщиков следует. Поеду-ка и я до деревни, а вы, господа хорошие, не оставьте просьбу мою без осмысления. Ден через несколько я к вам еще наведаюсь.
Ничего не ответил и не пообещал старец Павел, только пожал плечами и перекрестил воздушно жалобщиков. Шавырин также последовал за Васькой-стрельцом.

В июне месяце для принуждения крестьян к уплате оброка прибыл из Костромы помощник управляющего удельной конторой Трунов с жандармами. Разъезжая по селениям, они выгоняли крестьян с полевых работ, сажали под арест крестьянских выборных Уренского схода, при удельном приказе морили их голодом и жаждой, а иных секли розгами, что разозлило арестантов неимоверно. Георгий Шипилов, которому тоже досталось розог, начал сколачивать из карповских бобылей команду сопротивленцев, направляя их по деревням с призывом держаться до последнего. И, наконец, вывел всех из терпения захват в заложники жен и детей, отнимание скота и продуктов в погашение крестьянского долга. В деревнях начали назначать караульных, которые оповещали о наездах прытких чиновников.
В сентябре в Уренский приказ пожаловал сам управляющий Костромской удельной конторой Техменев с конвоем солдат из ста человек. Им было арестовано и отправлено в тюрьму шестьдесят человек крестьянских выборных и полста человек посажено в тюремную избу при Уренском приказе.
Старец Павел тем временем сочинил текст прошения о прекращении безобразий в Урень-крае на имя костромского губернатора и управляющего удельными имениями. Еще три прошения были посланы почтой в Департамент уделов. Но дело вперед не подвигалось. Тогда по совету же старца Павла решено было подать через поверенных-ходоков прошение императору Николаю об отмене кулижного оброка. В конце ноября поверенные Моисей Васильев и Степан Савельев вручили прошение начальнику Третьего отделения флигель-адъютанту Игнатьеву.
- Ну, теперя жди указ о свободе от удельного ведомства,- обнадежили на новом сходе в Урене земляков вернувшиеся из столицы поверенные.
И показали сходу свидетельство от комиссии прошений, в котором говорилось, что решение по их просьбе будет объявлено через костромского губернатора. Ободренные уренцы решительно потребовали от помощника управляющего удельной конторой Трунова прекратить следствие по делу крестьянских выборных и издевательства над населением.
- Сумлеваюсь я, однако,- не уставал повторять каждому встречному-поперечному Герасим Шипилов.- Не могет Николашка противу своего же указа итить.
Между тем, по распоряжению Николая Первого в январе тысяча восемьсот тридцатого года в Урень-край приехал из канцелярии императора чиновник по особым поручениям, статский советник и кавалер князь Голицын. Выяснил обстановку и уехал с докладом к императору. А вскорости приходит от государя приказ: «Судить уренских крестьян-бунтовщиков уголовным судом»!
И понаехали в Урень-край чиновники всех рангов и должностей: от губернского правления из Костромы в помощь Трунову - частный пристав Попов, от Варнавинского уезда – земский исправник Жданов с чиновником из уездного земского суда Олифиевым и солдатами инвалидной команды, костромские удельные чиновники Жиров и Губастов. Содействовали им в поисках зачинщиков беспорядков голова Уренского приказа Павел Комаров с двумя понятыми. Первым делом выискали поверенных, ходивших к царю с прошением. Затем за выборных принялись. Петр Шавырин успел скрыться и найти прибежище в келейке у городных старцев.
Вот тут-то уренцы по-настоящему и взбунтовались. В конце апреля Попов и Жданов собрали в Урене сход пятисотных старшин, рассчитывая опереться на их поддержку. Попов зачитал указ губернского правления о повелении императора предать суду зачинщиков волнения и поверенных крестьян.
- Не дозволим!- выкрикнул, спрятавшись за спинами старшин, Герасим Шипилов.
- Это еще как?- удивился Попов.
- Нету воли у крестьянских миров!
- Нету воли, нету воли, нету воли!- заорали тут дружно все.
- Не выдадите по добру поверенных на суд?- уточнил частный пристав.
- Не выдадим, не выдадим!
- И денег за кулижные земли платить не будете?
- Не будем, не будем, не будем!
Частный пристав взмахнул сабелькой, давая команду Варнавинскому унтер-офицеру с солдатами из инвалидной команды взять под стражу старшин. Герасим Шипилов сумел-таки со схода незаметно улизнуть еще до его окончания, предчувствуя печальный исход.
На следующий день Попов со Ждановым с таким же сходом нагрянули и в Карпово. Наученные неудачным уренским опытом, здесь они решили привлечь к увещеванию крестьян местного священника Троицкой церкви Александра Спасского. Тот и явился с крестом и Евангелием.
Но поскольку наезд чиновников был неожиданным и поздним, а крестьяне были на работе в полях, то решено было перенести сход на утро следующего дня. А ночью карповцы не дремали – помчались по другим селениям сообщить о наезде и призвать крестьян к неповиновению.
Утром и началось. К дому, где ночевали чиновники, вдруг начали собираться крестьяне, вооруженные кто чем: кольями, дубинами, баграми, пиками, ружьями, заступами, кистенями, рогатинами, сенными вилами. Вышедший на крыльцо голова Уренского приказа Комаров и двое с ним понятых тут же были избиты. Вышедшего же затем исправника Жданова и священника Спасского не тронули, дожидаясь, пока выйдет Попов.
Попов между тем дал указание солдатам зарядить ружья и быть готовыми защищать чиновников. Только неравное соотношение сил он видел и понимал, что пока солдаты после выстрелов начнут перезаряжать ружья, на что уйдет до двух минут, тут бунтовщики, если не испугаются, их и сомнут.
Пока пристав медлил с принятием окончательного решения, к избе собралось до двух тысяч человек. С улицы слышались крики:
- Ага, попрятались! А ну, выходи! Всех разобьем, живого человека не останется.
Особенно усердствовал и здесь объявившийся Герасим Шипилов:
- Сибирь так Сибирь! И там люди живут!
Исправник стоял больше в молчании на крыльце, призывая лишь бунтовщиков к мирным переговорам, а в лицо ему неслось:
- Как смели вы приехать? Вам сказано было в Урене, чтоб к нам не ездили, мир не разоряли. Ты, видно, с ними, с удельными чиновниками заодно. Смотри же! Кишки вымотаем…
- И ты на нас! Не твое дело, ступай прочь домой!- кричали и священнику Спасскому.
Спасский же не отмолчался:
- Убейте меня первого, но не удалюсь от вас дотоле, пока не внушу вам о повиновении начальству.
Битый час простояли на крыльце поп и исправник, и воинственный пыл бунтовщиков понемногу остыл. Но Герасим Шипилов был настойчив:
- Подайте нам сюда Трунова, Жирова и Губастова! Пуху от них не останется! Подайте нам костромского чиновника Попова: мы его распыжим! Как он осмелился к нам приехать? Ведь сказано ему в Урене, чтоб он носу у нас не показывал.
Тут уж и Жданов начал защиту сооружать:
- Чем вас Попов-то достал? Попов – человек подневольный, что ему губернское правление прикажет, то он и исполняет. А то, в свою очередь, действует согласно высочайшему повелению.
Тут из толпы выступил грамотный и рассудительный мужик Иван Евдокимов из Зеленых Лугов:
- Тут мы счас совет держали и меня крестьяне полномочили дать заверение, что Попова мы не тронем. Пусть же он выйдет к народу и прочтет указ губернского правления, который он читал намедни в Урене. Еще у нас есть до него дело для разговора. Обещаем буйства не допускать.
Тогда только костромской пристав и вышел. И хотя Евдокимов от всей толпы дал зарок не буйствовать, толпа встретила Попова злобными выкриками и размахиванием поднятыми вверх кольями и дубинами. И сам Евдокимов нарушил данное им же слово:
- Надобно бы вас всех прибить, связать да посадить в хлев под наш присмотр и морить голодом до правильного решения дела. Так что решай, пристав, как живу быть. Либо ты нас в покое оставишь, либо мы всех вас в избе спалим!
Толпа поддержала Евдокимова дружными криками. Евдокимов же опомнился и приказал Попову читать указ. И воспринят был указ совершенно так же, как и на уренском сходе:
- Не дадим поверенных ходоков на расправу!
- Даже и не смейте их взять!
- Пусть кто тронет – праху вашего не оставим!
Евдокимов вырвал из рук Попова указ, спрятал его за пазуху и подал ему для прочтения написанное от имени крестьян прошение губернатору о злоупотреблении местных властей в Урень-крае.
- Давай расписку о том, что доведешь это прошение до губернатора,- сказал, немного подумав:- Тогда и указ твой верну. А еще освободи пятисотных старшин, взятых под стражу в Урене.
Попов исполнил все требования. В Урень немедленно был направлен верхом на лошади крестьянин с распоряжением об освобождении пятисотных старшин. Но споры меж бунтовщиков не утихали: освободить ли чиновников, запереть ли их до исхода дела в избе. Евдокимов убедил, однако, самых горячих, что разумно дать чиновникам уехать в Урень после их подписки о том, что все крестьяне на сходах в Урене и Карпове вели себя смирно, говорили с чиновниками учтиво и никому никаких обид не сделали. С получением такой подписки и обещания чиновников больше не приезжать в селения Урень-края им было разрешено выехать из мятежного Карпова.
По возвращении в Кострому пристав Попов писал в донесении губернатору: «Из вышеизложенных обстоятельств видно, что непокорность удельных крестьян Уренского приказа усилилась до такой степени, что к приведению их в повиновение удельному начальству и земской полиции нет никаких средств, как только ввести в удельные селения военную команду, которая бы заключала в себе по крайней мере 2000 человек, ибо в Уренском приказе состоит душ 4957, а селений 147, кои расположены на пространстве в длину более нежели 100, а в ширину на 70 верст, по большей части в дремучих лесах и реках. Следовательно, воинская команда должна будет занять все значительные селения вдруг, дабы поселяне не могли делать никаких возмутительных движений».
Герасим Шипилов – главный зачинщик бунта, как человек опасливый и предусмотрительный, с отъездом увещевателей не сомневался, однако, что это дело добром не кончится. Так Евдокимову и заявил:
- Не боись,- успокоил его Евдокимов.- Ты меня держись, и все друг за дружку держаться будем, тогда никакая сила нам не страшна будет. А леса уренские необъятные, всем убежища хватит.
Шипилов же начал искать убежище загодя. Прежде всего, встретился с титковским Васькой-стрельцом:
- Что делать будем? В леса тикать али разрешения дела ждать?
- Негоже прежде времени слабину выказывать,- упрекнул Шипилова Васька.- Ты кашу первым заварил, а другим теперь ее расхлебывать? Про Сибирь-то не ты говаривал?
- Ну, я. Токмо теперь каждый за свою шкуру отвечать должон. А тут и не Сибирью пахнет, а чем круче.
- Подождем чуток,- определился Васька.
Ждать же поворота событий пришлось недолго. Уже через две недели в Урень-край была введена воинская команда из двух сотен человек, а еще через неделю – батальон солдат из восьмисот человек. Начали хватать, кого не попадя. Всего же в список опасных бунтовщиков угодили более шестисот человек. Оказались в нем, конечно, и Герасим Шипилов с Васькой-стрельцом. И Петра Шавырина мимо не прошли, хоть он у городных старцев и отсиживался. Вот и свела их судьба вновь.
- Куда ринем?- поставил вопрос Шипилов.- Городной старец Павел нас примет аль нет?
- Не стоит добрых людей под удар подставлять,- возразил Васька.
- Да, не след этого делать,- поддержал его Петр Шавырин.- И до деревни от их келейки рукой подать. Стражники не сегодня-завтра у них объявятся.
- А ты про скит Лукерьинский сказывал,- напомнил Васька Шавырину,- родня, де, у тебя там. Туда навряд ли скоро солдаты доберутся…
- Это мысль,- согласился Петр.- Отсидимся, пока все уляжется.
И товарищи по несчастью начали готовиться к побегу. Только Ваське-стрельцу несчастье повернулось самым черным боком. Стоило ему показаться днем на титковской улице, как костромские солдаты тут как тут: скрутили и повели к понятым на дознание. По списку Васькину фамилию – Торопов – и отыскали.
Погоревали Шавырин с Шипиловым по товарищу, да ничем помочь им ему не по силам. Баулы с одежонкой да сухарями на плечи и айда через Кудряшино да Зеленые Луга на речку Лукерью. Леса за рекой Устой самые что ни на есть непроходные, веками деревья друг на дружку падали, непреодолимые преграды сооружая. Версту по таким лесам пройти полдня понадобится. Два дня до скита Лукерьинского и добирались, тем паче что Шавырин этим путем к нему и не хаживал. И искали потому убогие келейки вслепую.
Келейки и в самом деле – их стояло восемь – были весьма убогими. Как поставили их выходцы с речки Темты сто с лишком лет назад, так и стояли. Столь же стар был и дедов брат Степан. Сперва он Петра Шавырина и не признал, более, конечно, по причине сильной слепоты. Только звонкий голос напомнил ему, что Шавыриных за эти голоса во все времена прозывали «звонарями».
- Петро, значится,- обрадовался появлению братова внука дед Степан.- Каким ветром тебя сюда несет?
- Солдаты ищутся,- коротко объяснил Петр,- кулиги лесные оброком обложили, а мы ему противимся. Пожить у тебя примешь ли?
- Живите, коль хотите. Токмо у меня тесновато будет. Воной, келейка после первого большака Онисима Чекмаря пустует. Запирайтесь в ей, да по именам друг дружку забудьте называть. Скитники и скитники.
- Все понятно,- принял предложение Петр и полюбопытствовал:- А что, могилка Онисима жива еще?
- Знамо, жива. Рази можно первака забыть. Я, правда, и не помню его вовсе. Совсем мальцом был, когда он помер. Но могилку его блюдем. И супруги его Аленушки. Вот ее хорошо помню. До ста годов дожила.
- А тебе, дед, сколь годов?- спросил Герасим.
- Да и мне без малого столько же. Я уж и забыл, сколь. То ли девяносто семь, то ли девяносто девять. Отец мой Арефий в больших годах был, когда я от молодой жонки его народился… А вот и посчитай, когда – императрица Анна Иоанновна начинала царствовать.
- Не силен я в тезоименитствах-то разбираться, но дай тебе, дедушко, бог здоровья еще на сто лет.
- Да куды мне, милой сын,- жиденько рассмеялся дед Степан.- И так уж зажился на энтом свете, хвори превозмогая.
- И сколько вас в скиту осталось?- сменил тему разговора Шипилов.
- Слава богу, есть ищо кому веру старую в чистоте держать. Девятеро нас покамест.
- И молодых нет?
- А откудов им взяться? Теперь в скиты идут старики доживать. Это ищо в мои молодые годы скиты на мужеские да женские не делились, а теперь - строго. Старики – на Лукерье-речке, старухи – на речке Бычихе в Мокридинском скиту.
- И много старушек там обитает?
- Тамо не токмо старушки, но и молодицы приживаются. Четыре десятка на сей день в Мокридине богу молятся.
- А нас, не старых, в Лукерьинском скиту в схиму не обратите ли?
- Ежели года три в послушниках походите, тогда братия и решать будет, обращать али не обращать.
- Три года многовато,- усмехнулся Герасим.- Нам бы терпения набраться месячишко у вас в прятки поиграть.

А скрываться в Лукерьинском скиту Шавырину с Шипиловым пришлось довольно долго. Лишь через год, в августе тысяча восемьсот тридцать первого года над арестованными бунтовщиками состоялся военный суд. Вожаков бунта, а к таким было причислено полста человек, в том числе непойманный Герасим Шипилов, приговорили к смертной казни через повешение. Без малого двести крестьян били плетьми от десяти до сорока ударов. Сорок человек послали в работы на три месяца, шестнадцать человек выдержали при приказе «на хлебе и воде» по двадцать суток. Такое известие принес в Лукерьинский скит тайный посыльщик от темтовских староверов Микитка Гордин, поставлявший скитникам соль и муку, которые, в свою очередь, направлял через них радетель веры древлеправославной, владелец уренских торговых лавок Москвин.
Герасим сподобился посмотреть на собственную казнь, отрастив за год сидения в скиту неузнаваемо преобразившие его космы волос на голове и бороде. Шавырин долго отговаривал его от опасной затеи:
- Не ровен час, признает кто тебя. Из обиды, что других вешают, а тебя не споймали, возьмут и выдадут! Тогда и впрямь повесят.
- Не отговоришь ты меня, Петро. Слишком занятная это штука – на собственных похоронах побывать.
Так и отправился на родину в Карпово зачинщик кулижного бунта.
А история с казнью вышла премного интересная. Собралось на казнь глядеть народу столько, сколько на самую гульливую сходку или ярмарку не собиралось. Выстроили через все Карпово виселицу о тридцати столбах. Священник Троицкой церкви Спасский висельникам, как полагается, последний молебен отслужил, покаяние принял. Бабы с детишками обревели всех. По свече каждому из смертников вручили. Варнавинский исправник приказал всем на скамьи под перекладиной с веревками подняться, начал приговор зачитывать.
Герасим Шипилов, спрятавшись в густой толпе, постарался пробраться поближе к виселицам. Стал в знакомые лица вглядываться. Тут и Ваську-стрельца опознал. Высох Васька за год до глубины костей, постарел на добрый десяток лет. И не знал Герасим, как товарищу последний привет передать, перед злючей смертию ободрить. А исправник меж тем сабельку из ножен вынимает, чтобы команду палачам из варнавинских тюремных дать - лавки из-под ног приговоренных вышибать. Замолчала толпа. И у Герасима сердце зашлось. Представил он себя на лавке под виселицей. Так и подмывало его сейчас крикнуть в гнетущей тишине: « А вот тута он, я! Что, споймали вы меня, аспиды окаянные?»
А исправник явно чего-то выжидал и сабелькой своей не взмахивал. Заволновались глядельщики, взвыла одна баба, вторая, третья. Кто-то истошно прокричал:
- Ну, чего душу терзаешь, злодей бессердешный!
И вдруг головы первого ряда толпы начали оборачиваться в сторону Троицкой церкви, откуда несся во весь опор всадник, размахивая чем-то белым в руках.
- Отставить, отставить!- услышал Герасим.
Толпа замерла, как мертвая.
Всадник спрыгнул с коня, бросил поводья одному из палачей, вручил бумажный свиток варнавинскому исправнику.
- Читай!
Исправник развернул свиток и, сколько было силы в легких, начал оглашать текст нового приговора, подписанного министром внутренних дел. То, что все услышали, сначала и не поняли, а, поняв, не поверили.
- Заменить смертную казнь через повешение битьем ружейными шпицрутенами от двухсот до четырехсот человек. А тех, кто останется после этого годным, отдать в военную службу солдатом. А тех, кто получит непоправимое увечье, сослать на поселение в Сибирь согласно заданного маршрута.
- Господи, боже мой!- первым пришел в себя священник Спасский и рухнул на колени, судорожно крестясь.
Тогда за ним упала ниц и толпа. А исправник сунул сабельку в ножны и звонко прокричал солдатам:
- В две шеренги становись!
Герасим почувствовал, как по заросшим волосами щекам потекли теплые слезы, и он почувствовал облегчение в горле, которое словно висельной веревкой сдавливал ком отчаяния и злобы.
Васька-стрелец получил триста ударов шпицрутенами и сослан после этого по причине возраста на поселение к вогулам на реку Пелым. Герасим не рискнул подойти к побитому товарищу проститься. И правильно сделал, потому как со стороны на себя шушуканье услышал и вроде как имя свое. Нахлобучив малахай по самые брови, поспешил удалиться с места несвершившейся, благодарение богу, неправедной казни.

В скит Герасим вернулся в смятении: вроде и освобождение от казни вышло, но и поиски беглецов не прекращаются. Долго ли еще скрываться придется? А по скитам солдаты уже начали шарить: на Красном Яру трех беглецов нашли, в Шитовском одного. Не сегодня-завтра и сюда нагрянут.
- Как быть-то, дед Степан?- обратился за советом к старцу.
- Выход один – в укрытку Офанасия Клейменого иттить. В ей в мои младые годы стрелец семеновский отшельничал. Место энто я знаю, токмо дойти не смогу, но карту нарисую.
- А мне как поступить?- в свою очередь спросил и Петр Шавырин.
- А тебе, милой сын, выходить из лесов надобно. Вина твоя невеликая, а у тебя семья в Шалеге осталась, сгинет она без хозяина. Микитка Гордин сказывал, что экие, как ты, плетьми по голой спине откупаются либо…
- Что - либо, дед Степан?- подторопил Петр.
- Нет уж, совета такого я дать тебе не могу.
- Замахнулся, дак бей, дед Степан!
- Микитка же сказывал, две с полтиной сотни староверов в поганую греческую веру переметнулись, чтоб не биту быть. Потому и не могу совет тебе дать. Шавырины креста на груди ищо не менивали!
- И я не изменю!- клятвенно пообещал Петр.- Лучше увечье получить, чем антихристовым пособником быть.
На том беглецы и порешили. Уже поутру следующего дня Герасим отправился на поиски укрытки Офанасия Клейменого, а Петр – к дому ближе. Пробирался лесами тропами звериными. На зверей и вышел – на стаю волков. Сперва растерялся, а затем вспомнил, как его в детстве учили вабить, то бишь выть по-волчьи. Волков - пять голов и, похоже, не оголодавшие еще. Снежок едва землю припорошил – самое время для охоты на зайцев да лис. Петр постоял, посверлил взглядом ближнего из стаи, и тихо подвывая, начал пятиться. Волки провожали его как будто недоуменными взглядами: вроде и человек, а вроде и не человек. Едва серые морды скрылись за кустами, Петр во все лопатки пустился в подветренную от стаи сторону, чтоб те, чего доброго, не опомнились и не помчались в погоню.
До речки Усты добрался без приключений. И вышел аккурат к селу Карпову, которое признал по маковке Троицкой церкви. Карпово обогнул, ступая по тонкому речному ледку, и – на Титково сосняками да ельниками. И в Титково тоже не решил заглянуть. Солдаты, знать, еще не ушли с Уренщины, а в Титкове их битком набито.
Дома жена Анфиса чуть не обезумела от радости, увидев мужа живого и здорового.
- А мы ведь и схоронили тебя поболе года назад! То ись не думали боле видеть. Ежели не спойман, так в вечные бега ушел!
- Чать, не вышла взамуж без меня?- улыбнулся Петр.
- Да за кого, Петенька! Всех мужиков позабирали. Кого в ссылку отправили, кого палками покалечили. Да и не бывало у меня в мыслях затеи такой. Пока в силах, за мужика пороблю, а там детки подрастут, в обиде не оставят.
- А я вот сдаваться из лесов вышел. Двух смертей не бывать, а одной не миновать!
- Какой смерти, Петенька! Стражники не раз объявлялись, плети тебе обещали, коли сыщут. А ежели сам на допрос явишься, то работами откупиться могешь.
- Так уж?- не поверил муж.
- Вот те крест!- перекрестилась Анфиса.- Так что ступай без боязни, поутихли страсти бунташные, всяко голову на плечах оставят.
Помывшись в баньке, переспав ночку в родной хате, Шавырин и отправился на допрос в Урень в съезжую избу.
Вел допрос отставной унтер-офицер Сергеев, из уренских, а потому не шибко на бунтовщиков сердитый.
- Хвамилия?- начал опрашивать по уставу. – Имя, отечество? Стоп, а не тех ли ты Шавыриных, что в Буренине перваками были?
- Тех. Петром же, как меня, Шаврей и звали.
- Земляки, стало быть, по первакам мы с тобой. А моего Антипом Гуляй-нога кликали. Ну, ладно, с родством мы потом разберемся, а ты скажи-ка, голубь, где цельный год скрывался?
- А в землянке на речке Шитовке,- не моргнув, соврал Шавырин. Была нужда ему Лукерьинский скит выдавать, да Шипилова в нем.
- Врешь, конечно,- усмехнулся Сергеев,- но так и запишем: окрестности Шитовского починка.
Почесал пером за ухом, счищая с острия чернило.
- Сколь детей за тобой числится?
- Трое покамест.
- Все от родной жонки?
- Старовер я. Две жонки мне не положены.
- Старовер - это хорошо,- снизил голос Сергеев.- А в истинно православную веру перейти не хошь?
- Спасибо. Предкову память не предаю.
- Ну, и бог с тобой,- даже с неким сочувствием и уважением согласился Сергеев.- Токмо наказание ты понести по всей строгости должон. Плети тебе за добровольную явку отменяются, но вменяются земляные работы. Три месяца придется поробить.
- Где ж зимой земляные работы робить?- уточнил Шавырин.
- А ведь у нас как,- вновь усмехнулся Сергеев.- Лопату тебе в зубы и яму два метра глубины копай, а потом засыпь. На второй день то же, и на третий. И так дале до конца.
- Ты бы мне толковую работу определил,- попросил Шавырин.
- Толковую, говоришь?- задумался Сергеев.- По землячеству можно и толковую… Кресты тесать смогешь? Много их надобно.
- Кресты?- опешил Шавырин.- Кого хоронять-то собрался?
- Мор холерный близится,- помрачнел унтер-офицер.- За Волгой-рекой, слышь, целыми деревнями этим летом вымирали.
- А не проще ли в доме чистоту держать и руки после сральни мыть?
- Ты, Петро, я вижу, шибко грамотный. Да ежели бы такие грамотные в кажной деревне были…
И принялся Шавырин при Уренском удельном приказе кресты восьмиконечные да гробы впрок строгать.

НА НОВЫЕ ЗЕМЛИ

В тысяча восемьсот тридцать пятом году в России проводилась восьмая народная перепись населения. Переписчики гроздьями рассыпались по уренским селениям. Не миновали и скиты, которых на ту пору насчитывалось до двух десятков.
В Лукерьинском скиту старец Степан к тому времени покинул мир сей, а беглый бунтовщик Герасим Шипилов, премного изменившись в лике своем за три слишком года отшельничества, перебрался из Афанасьевой укрытки в келью Степана. И уж не повадно было переписчикам выпытывать у скитников, кто есть кто, поскольку «пачпортов», «ерлыков», «подорожных» и прочих видов на жительство они видом не видывали и признавать не хотели.
- Мы - люди убогие,- был один у староверов ответ,- у господа бога наши пачпорта и спрашивайте.
Герасим до того в жизнь скитскую вжился, что о возвращении в мир уже и не помышлял. Наведывался дважды в село Карпово, где никто его не признал, да и он о себе слух умышленный пустил: сгинул, де, Шипилов на вятской стороне. Бывал и в Шалеге у Петра Шавырина. Повспоминали бунташные страсти, помолились за товарищей своих ссыльных. Шавырин снабдил Герасима каким-никаким продуктом, посыльщика для связи подыскал – как раз сынка старого дружка Васьки-стрельца, о котором самом не было слышно ни слуху, ни духу.
А после бунта кулижного в Урень-крае были введены особенные строгости. Отныне в лес по большой надобности без разрешительной грамотки и не смей ступить. На титковского крестьянина Осипа Афанасьева за найденную на дворе бересту уголовное дело завели, еле откупился бедняга. То ли дело в прежние времена: нужна тебе жердь для тына либо для оглобли – ступай в лес да выруби. Теперь же лесному смотрителю в ножки надо поклониться. Он в списочек свой посмотрит, да и выяснит, выбирал ли ты древо в текущем году. И за все копеечку плати, а смотрителя винцом угощай да ласковыми словами улещивай, чтобы чуток больше материалу выделил.
Бывший унтер-офицер Сергеев, что при Уренском приказе службу нес, нашел за Бурениным лыка сухого сорок нош, за селом Семеновым – осьмую часть сажени берест и об этом донес аж в саму Кострому, испрашивая разрешения о продаже «означенных лык и берест и о помещении в удельный доход вырученных за продажу сих изделий денег».
Но вот злогорькие от невиданной засухи и буйных пожаров годы тридцать восьмой и тридцать девятый погнал уренских крестьян в леса, не смотря ни на какие запреты. Где гриб, где ягоду ухватить, чтоб в бесхлебье животы насытить. Где в капканы зверя выловить, где рыбы из рек да озер навытаскивать. А где и лыка надрать, чтоб хоть какую-то денежку от продажи мочальной веревки да рогожи выручить.
Шавырины в эти годы единственно промыслами и спасались. Детки повыросли и научены были отцом всяким крестьянским умениям: корзины из лозы плести, кадки бондарничать, валенки катать, кухонную посуду из липы резать. Сам Петр все больше шорным ремеслом занимался – хомуты выстегивал, а жена Анфиса для уренских бар нарядные половики ткала. Словом, по зимам без дела не сидели, и голодными почти не бывали. И после засух вроде наладилась прежняя жизнь.
Да кабы не пожар деревенский тысяча восемьсот сорок шестого года. Дошел петух красный и до Шалеги. Немало допреж деревень уренских повыгорало: Малиновка, что после беды такой на две разделилась – на Большую и Малую; Терсень и Елховка, которые сразу натрое распались – на Большие, Средние и Малые. Да проще сказать, какого селения беда эта не коснулась.
Так вот в году восемьсот сорок шестом, когда шалежцы сенокосничали на ваинских лугах, прискакал в слезах с деревни пацаненок Охлопков:
- Горит вся деревня, как есть! Робенок Летов подпалил и сам в огне сжарился!
Мужики же, весть такую услышав, однако, спешить гасить избы не стали.
- Куды там – гасить, - невесело усмехнувшись, сказал деревенский староста Назаров,- до Шалеги отсюдов десять верст, к потухшим уголькам и приедем.
Единственно с места батько Летовых в деревню и рванулся. Остальные же стога довершили, похлебали квасу с луком да и неспешно к пожарищам двинулись.
Потеря дома в старые времена, надо сказать, была не главной потерей. Новую избу поставить - что? Бражки настоял, да назвал родственников с топорами. Они тебе живо-два сруб срубят, а уж до бела избу сам доведешь. В чем надо – сосед подсобит. Главное – скотина у погорельцев уцелела: кони - на лугах на покосе, коровы да козы - в выгоне, свиньи да куры – на улице.
Однако, и радости мало: сруб рубить из свежака – зазорное дело; у иных родственников также дома погорели; одежа зимняя, посуда какая-никакая, образа, сбруя конская и прочие хозяйственные средства в огне погибли… А всего в Шалеге выгорели двадцать пять дворов – ровно половина.
И собрались погорельцы горе горевать, да жизнь дальнейшую плановать.
- Пожарище разбирать – поллета уйдет,- сокрушался Иван Назаров.
- А где лесу на избы возьмем?- печалился Ефим Мухин.- Бревнам да тесу год цельный отлежаться надо, чтоб просохнуту быть…
- Ну, бревнам можно и не лежать, если их в жилой сруб сложить да по-черному избы прогревать,- толковал рассудительный мужик Петр Шавырин.
- Все одно морока выйдет с новым зачином.
- А через месяц уборка хлебов подопрет.
- Грамоты на постройку выправлять - тоже морока сущая!
Пригорюнились мужики. А взоры, однако, на Шавырина обращаются. Думай, де голова, ты шибко грамотный, выходы знаешь.
- К старцам, буде, Павлу да Феофилу обратиться?- размышлял вслух Шавырин.- Они люди дошлые, любое прошение сочинить горазды…
- Во!- поддержал его Иван Назаров.
- А не податься ли нам на новые селища?- продолжал размышлять Шавырин.
- Это как?- не поняли погорельцы.
- Да просто – как. На наделы наши за речкой Шалежкой…
- Во!- поддержал его и здесь староста Назаров.
- Дак, ежели избами наделы займем, где ростить все будем?- возразил Андрей Лебедев.
- Ростить?- задумался Шавырин, но и быстро нашелся с ответом.- А мы от земства прирезки земель затребуем. Вон, сколь к Потаповке под быльем пустует! А и эти усады,- кивнул на пожарища,- не враз бросим. Земли плодовитая, хошь чего на ней сей.
- Добро, добро,- послышались голоса одобрения.
- Тогда давай определяться,- предложил Назаров.- Кто на новые земли пойдет, а кто на старых будет отстраиваться.
- Не торопись, Иван,- урезонил его Шавырин.- Допреж с жонками да стариками надобно посоветовать.
- Тогда до завтрева,- подвел черту новым замыслам Назаров.
У Шавырина жена Анфиса в самых важных вопросах хозяйства не смела перечить. Раз решил Петр переезд на новые земли делать, знать, так тому и быть. Сказала единственное:
- Дочку Нюру сперва бы взамуж выдать. Неча ей с нами тащиться.
- А что, и жениха ей подыскала?- удивился Петр.
- А то ты не видишь. С чего это сынок дружка твоего титковского вдруг к нам зачастил?
- Это Торопов, что ли? Васьки-стрельца сын?
- Вот, вот, он и есть. Тимка. Тимофей Васильич, то ись.
- Дак это он для посылки к Шипилову в Лукерьинский скит…
- Нет, Петро, ты дочку свою в упор не видишь. Любовь у них.
- Не возражаю. Илька парень справный, не лодырь, не гуляка. Пусть с Нюркой живет.
- Без приданки?
- А где погорельцы приданку возьмут? Потерпят и без ее. У нас вторая девка подрастает, Танюшка. Вот ей и будем спроваривать.
На следующий день погорельцы вновь собрались посередке Шалеги у железного била.
- Ну,- взял на себя опросы вести Иван Назаров,- кто удумал на новые земли иттить? Вздымай руки!
- Поднялись девять рук.
- Что так мало? А где ищо шашнадцеть?
Трое не голосовавших поднялись с мест. Буянов ответил за троих:
- Мы тоже согласные, токмо выждем чуток. Поглядим, как дело образуется.
- Хитрый Митрий,- усмехнулся Иван Назаров.- Ну да это дело хозяйское. Не тяните, однако. Мы жеребий метнем. Вам холодная сторона достанется.
- Смотря по чему выгода,- не опечалился Буянов.- Зато хлеву теплая сторона будет, и грядкам огородным.
- И то правда,- согласился Назаров.
Не успели погорельцы обговорить все дела, как становой пристав с Уреня заявляется с двумя понятыми.
- Как дела, горемыки?- поинтересовался участливо.
- Как видишь, ваш бродь,- отвечал и тут Иван Назаров, обведя рукой вокруг по головешкам изб.- Дела как сажа бела.
- Сочувствую, сочувствую. Ну, и что нарешали?
- А половина надумала на пепелищах строиться, а половина на земельные наделы за речку Шалежку иттить.
- Сложновато это, братцы, будет. Малиновцы два года земли под переезд добивались. И не всех, однако, довольствовали.
- А мы чужого не просим,- вмешался в разговор Шавырин.- Мы свою землицу берем.
- Она покамест не твоя, а удельная,- возразил пристав,- так что придется время у родни пожить.
- Спасибо за совет,- насупился Шавырин,- но мы подторопить время намерены.
- Ну, как знаете,- не стал расстраивать далее погорельцев пристав.
С тем и уехал, фамилии погорельцев переписав.
А Шавырин в тот же день подался к городным старцам. До келейки их от Шалеги недалече, верст семь будет. В полчаса на коне Шавырин махнул. Волчара по кличке Васька его признал, что тебе собака начал на задние лапы становиться, гостинца выпрашивая.
- Нету у меня для тебя ничего,- развел руками Шавырин,- кто бы меня самого угостил.
Старцу Павлу на ту пору было уже под семь десятков лет, а Феофилу и того боле. Однако лесная жизнь прибавляла им крепи, да и в трудах они не изматывались, ведя постную жизнь. Павел единственно жаловался на слабость в ногах в ветреную погоду, а Феофила одолевала изжога после всякого кислого и сладкого.
Шавырина старцы выслушивали предельно внимательно и сочувственно. По завершении рассказа Павел сказал:
- Прошение мы, разумеется, вам составим. Но без взятки вам в первое время все равно не обойтись. Скоплено ли у вас денег-то?
- Какие деньги!- воскликнул Шавырин.- Мы их в руках не держивали.
- Что ж, придется вам помочь. Во сколько, к примеру, покупка избы встает?
- Ну, плохонькая, рублев в двести, достойная – в триста, а богаческая – в пятьсот.
- Вам, конечно, не до богачества. И не на покупку изб я вам денег отделю, а на долю откупа. Думаю, часть этак десятую от стоимости девяти изб… Триста помножим на девять и поделим на десять. Сколько, Феофил, получается?
Феофил быстро сосчитал в уме:
- Двести семьдесят рублей, батюшка.
- Клади триста.
- Ой, спасибо вам, отцы благодетельные!- упал на колени перед старцами Шавырин. Токмо расплатиться-то с вами мы не враз сумеем.
- Не успеете, это да,- усмехнулся Павел.- Да и не надо. Куда нам теперь денежки-то. К смерти готовимся. Одно лишь требование к вам – схороните нас достойно возле келейки…
- Это завсегда, это завсегда,- поторопился Шавырин, да тут и одумался:- Да дай вам допреж бог здоровиьца! Мы, какой надобно, уход за вами вести будем, так что о смерти вы и не помышляйте!
«Загадочные люди эти городные,- размышлял по дороге домой Шавырин.- То, что из богачества они, это явно. Да еще из какого богачества! И чего бы это Феофил, который старше по годам, Павла батюшкой называет? Не иначе в былые годы у него в услужении был, вот привычка и осталась…»
Самочинный выезд погорельцы, не дожидаясь решения по прошению о разрешении на строительство, наметили на Владимирскую. Однако праздник новой деревни, сходка то есть, с церковным совпадет. В то же время думка угнетала: озимая пшеница рано поспевает – не сегодня-завтра жать придется. Каждое из девяти первых семейств заручилось помочью родственников, готовых с топорами да пилами, в лес за мате-риалом пойти. Становой пристав насчет лесу разрешение на выруб быстро добился. Спасибо ему. Обещал еще тарханную грамоту выправить, чтоб на год освобождение от податей получить.
С переселенцами в обозе шагал и Герасим Шипилов с Лукерьинского скита, вытребованный через зятя Тимофея, чтоб место новой деревни освятить. За пятнадцать лет, минувших с кулижного бунта, все и забыли давно, что был зачинщик его такой – Шипилов. Да и от бунтовщика в нем ничего не осталось: в речах и норове - благость святая. Однако, не иначе как благость эта и подвигнула его стать на сторону угнетаемых во время бунта. Теперь она только другим боком повернулась, и Шипилов имя свое по монашеской схиме на Родиона сменил.
Спереди толпы бежали ребятишки, охочие до всяческой новизны. Позади гнали скотину, натаптывавшую новую дорогу. Собаки, обезумев от пространств, носились по окрестным полям, вызывая ругательства мужиков за притоптанные посевы.
«От Шалеги до места нового селища – версты полторы,- размышлял по дороге Шавырин,- близко будет по надобности бегать. А надобностей много предвидится. Да и работникам домой с работ близко добираться. Себе же на первое время для ночлега можно землянку вырыть. Деток, однако, на ночь в Шалегу отправлять придется. Старую-то деревню Большой не иначе придется назвать, а новую – Малой. Такое исстари ведется…»
Прибыли на место. Бразды правления взял на себя Иван Назаров. Он и годами постарше, и семья у него побольше – семеро ртов. К Шипилову обратился:
- Давай, отче, святи земли новые.
- Сперва пусть мальчонка в мерлушке почин оббежит,- ответил Шипилов.- Чтоб дород вам благоволил.
Нашли сынку Назаровых выделанную шкуру ягненка, повязали на плечи. Отец взял дубец и стегнул мальца по спине:
- Дуй во все лопатки!
После оббега Шипилов начал свое дело творить. Выставил мужиков с образами повперед толпы, налил в котелок святой воды, вооружился метелкой и с пением причта возглавил процессию, двинувшуюся по кольцу вокруг будущего починка. Женщины подпевали.
- Дай бог счастия дому Охлопковых,- вещал на ходу Шипилов, плеская водой вокруг себя.
- Дай бог счастия дому Лебедевых, дому Тороповых, дому Шавыриных, дому Назаровых, дому Мухиных, дому Гусевых, дому Смирновых…
Шавырин оглядывал надельные полосы и гадал, какая же из них его семейству достанется. Мешочек с жеребьями он нес на боку, рука так и тянулась в него - наугад самое удачливое место вытянуть. Да только это будет мальцу дозволено, чтоб обчеству безо всякой обиды было.
После обхода селища и коленной молитвы настал самый волнительный момент – дележка усадов на месте прежних земельных наделов. Наделов было семнадцать, но выбрали из середины их с приговору еще недельной давности девять – по числу переселяющихся семейств.
- Ну, Олешка,- приказал Назаров сыну,- давай! Судьбу сейчас тянуть будешь. Суй руку в мешок. Да помешай жеребья-то, помешай!
Шавырин развязал горловину мешочка, встряхнул содержимое.
- С кого начнем?- обратился Назаров к погорельцам.
- Давай с меня!- нетерпеливо воскликнул Шавырин, чувствуя, как по ложбине спины потек пот.
- С тебя, так с тебя. Тяни, Олешка, дяде Петру домину.
Малец помешал ручонкой в мешочке, гремя палочками с метками. Медленно вытянул первую. У Шавырина захватило дух.
- Три зарубки!- огласил Назаров.- Стало быть, третий дом с утрешнего конца на холодной стороне.
«Ну, это еще ничего,- то ли обрадовался, то ли расстроился Шавырин,- Солнышко утром в окошко заглянет, и вечером с другой стороны поглядит. Летом, однако, жары не будет».
Разбросав жеребий, маложалежцы начали сваливать немудреные пожитки на усады, собирать скотину, разбредшуюся окрест.
- Ну, вот мы и дома,- бодро объявил семейству Шавырин. – Ты, Анфиса, покамест поесть чего-нибудь собери, а мы с ребятами разбивку сделаем – где ямы под стулья копать, где баню ставить.
- Али сразу под белый дом копать зачнешь?
- Зачем же. Курную избенку покамест соорудим. Опосля подросткам достанется, а рядом пятистенку на следующий год соорудим.
- То-то,- успокоилась жена,- немало разумея и в делах мужицких.
Так и пошла расти деревня Малая Шалега, чтоб прожить на этом свете полтораста лет. С Большой у нее скоро разлад вышел. Завидно Большой Шалеге стало, что так быстро на лад дела у Малой пошли. Родниться перестали, на дележке лугов до драки доходило. Но помаленьку после переделов забылись споры, лишь память смутная о чем-то важном у стариков и осталась.

СКИТСКОЙ РАЗОР

В году одна тысяча восемьсот пятьдесят пятом в Урень-край прибыла из Нижнего Новгорода разорительная команда во главе с чиновником особых поручений Павлом Мельниковым для выгонки староверов из скитов. Лет тридцати пяти от роду, Мельников производил впечатление весьма странного рода. Человек образованный и по характеру мягкий, поставленный в жесткие условия требований по изничтожению скитов, он проявлял невиданную строгость и упрямство. Строгость эта шла еще и от того, что отец его, будучи начальником жандармской команды, воспитывал сына в военном духе, запрещая выказывать слабости, коих у Павла было хоть отбавляй. На заре юности сын пострадал по причине поклонения богу Бахусу, за что и был отчислен из Казанского университета, где его оставили было для приготовления к кафедре славянских наречий. И учителем истории он оказался неважным, отчего он с большой охотою поменял работу в Нижегородской гимназии на место чиновника особых поручений при нижегородском губернаторе.
На работе этой по искоренению раскола Мельников проявил особенную прыть. Отчеты его по исполнению раскольничьих поручений привлекли внимание министра внутренних дел, отчего он сделался первым авторитетом по расколу. Правительству Мельников предложил крайне суровые меры по отношению к раскольникам: в местах, где живут православные и раскольники, брать в рекруты только раскольников, а детей от браков, совершенных беглыми попами, отнимать у родителей и отдавать в военное обучение. От одного произнесения слова «Мельник» у уренских староверов стыла кровь в жилах и иначе как «анчихристом» они в те поры его не называли.
И начал Мельников на Уренщине выгонку не с ближних к Нижнему скитов, как следовало ожидать, а с дальних – Шитовского да Потаповского. Это чтоб в ближних от страху перетряслись, да и по доброй воле по починкам разбежались.
Тимофей Торопов, зять шавыринский, к Шипилову на Лукерью прибежал.
- Беда, дядя Герасим, то ись, как тебя, дядя Родион! Военная команда идет скиты зорить!
- Не впервой, однако,- не шибко испугался Шипилов.- Как приходили, так и уходили. Что с нас, беспаспорчтных, возьмешь? Мы люди незлобивые, да и много ли нас остается. На Лукерье – полтора десятка, да в Мокридине четыре десятка стариц, да на красном Яре - полста. Ну, по остальным душ двести наберется. Али мы государству убыток приносим?
- Не знаю, дядя Родион, токмо потаповские сказывали, что им неделю на сборы дадены. Если келейки не покинут, огнем обещали выжечь.
- А и пущай жгут, вместе с нами!- в сердцах выпалил Шипилов.- Смерть от огня – самая почетная, а разорители сами на том свете в огне гореть будут!
- Ну, как знаешь, дядя Родион. Мое дело – сказать. А перебирался бы ты к нам в Шалегу. Батько с матерью вдвоем в большой избе остались. Не стеснил бы ты их. Такой привет тебе передавали.
- Спасибо, милой сын. Я уж как-нибудь сам из вопроса выпутаюсь.
Команда мельниковская меж тем в Урене водополь пережидала, чтобы пробраться до скитов по суху. А тут, им назло, дожди зарядили. Мельников коротал время в доме управляющего Уренским удельным имением Лобанова. Дом о семи комнатах располагался на берегу пруда, обсаженного ракитой. Было в нем тепло и уютно, что располагало к неторопливым беседам с хозяином, средних лет рыжеволосым крепышом.
Комнаты были обставлены весьма прилично для захолустья. В зале висело зеркало орехового дерева с резьбою, стояли четыре ломберных стола на точеных ножках и дюжина стульев орехового дерева, плетеных камышом. В гостиной – два дивана орехового дерева с резьбою, дужками и медными колесами, на пружинах. Здесь также были диванный стол, два малых круглых стола, полдюжины резных кресел и полдюжины резных полукресел.
В кабинете управляющего стояли два письменных стола, оклеенных зеленым сукном, два резных кресла, обитые американскою коричневою клеенкою. Здесь же стояли две точеные этажерки для книг и бумаг. Некоторые предметы мебели были куплены в Ветлуге, другие – в Костроме, и доставлены в Урень с превеликими трудностями.
- Глухой угол,- а все люди живут,- удивлялся Мельников.
- И неплохие люди, я скажу,- поддерживал тему Лобанов.- Грамотеев – до половины, потому как староверу без грамоты с молитвенными книгами никак нельзя.
- Вот бы им свою грамотность, Сергей Июлевич, на правильное устройство своей жизни направлять!
- Аскеты, Павел Иванович, что тут скажешь! За двести лет обитания в лесах особую систему жизни выдумали. Обходятся малым, а в детях леность отбивают. Не в пример другим, уренцы в селах куда приличнее соседей живут. Вина почти не пьют, табака не курят, денежками зря не сорят.
- Идеализируешь, Сергей Июлевич, идеализируешь земляков. А самосожженцы от какого приличия ведутся? Фанатизмом это называется. А где фанатизм, там отсутствие прогресса. Вот ты сравни Правобережье и вашу сторону. На правом берегу – дороги справные, постоялые дворы через каждые десять верст, тарантасы осей не ломают, почта газеты доставляет, а у вас?
- А, может прогресс-то они иначе понимают? Цивилизованным людям суетные дороги да хвастливые газеты подавай, а им - спокойствие душевное да благополучие материальное.
- Не знаю, не знаю… Но весь мир идет к улучшению и дорог и всего прочего, а Уренщина на семнадцатом веке в своем развитии замерла.
- Это, конечно, так,- согласился Лобанов,- но и за уши тянуть старовера в век девятнадцатый опасно. Старовер, как ребенок, которого поселили среди чужих людей, - тосковать начнет, руки опускать, захиреет.
- А мы его работать заставим, чтоб не захирел, и в церковь православную обратим, чтобы душу просветлил.
- Все это так, - вновь согласился управляющий, но как бы дров не наломать, с выгонкой-то…
Пока шли дожди, Мельников по ближним от Уреня деревням выспрашивал, кто да как в дальних скитах оказался. Складывалась такая картина: по-первости в скиты шли семьями те, кто был истинно набожен да те, кому в деревне жить совсем худо было. Увечные да калеки от рождения туда же, старые девы, солдаты отставные, немощные старцы и старицы. Но и беглые, от расправы скрывающиеся. Молодцы, рекрутчины избегающие. Словом, превратились они, по мысли Мельникова, в приюты для людишек ущербных.
А с середины века восемнадцатого скиты поделились на мужские и женские, что вообще возмутительно было, потому как люди в них уходили в вечность безвозвратно, не оставив после себя потомства, а, стало быть, плательщиков податей и служителей отечеству. Ясно, что в цивилизованном обществе такого быть не должно. В цивилизованном обществе все обращают свои взоры на благоверного государя, исправно отбывают повинности и блюдут церковь святую, и пребывают в веселии после трудов тяжких, а не в отбивании семисот поклонов ежеденно.
Еще Мельников выпытывал, кто знает дорожку к скиту Лукерьинскому, упрятанному в глубине заустанских лесов. И лесознатца такого он нашел – Микитку Гордина, парня неженатого и резвого. Его и начали допрашивать.
- Так говорят, ты дорожку к скиту на Лукерье-речке знаешь?
- Откудов? – упирался Микитка.- Лукерью-речку знаю, а до скита на ей не добирался.
- Ну-ну, ври да не завирайся: речку он знает, а какая вода в ней течет, не знает. Ты побожись лучше.
- Вот ищо! Божиться я по всякому пустяку буду.
- Ты тут доразговариваешься мне!- угрожал Микитке Мельников.- Прикажу высечь да в рекруты сослать. Говори лучше, как до скита Лукерьинского добраться.
- А как я обскажу?- сдался, в конце концов, парень.- Сперва до дерева березового, а потом дубового, посля них до полянки вересковой, а дале – до гривки сосновой?
- Не умничай мне! Карту черти.
- А вот этого я вовсе не засмогу. Не ученый я в картежниках-то!
- Тогда сам до скита веди!- приказал Мельников.
И некуда деваться Микитке – придется подчиниться. Но не так он прост, Микитка, чтобы зорителей на честных людей прямиком вывести. Тропы за Устой-рекой им хожены-перехожены, уж он такие виды Мельнику покажет, что тот зарок возьмет в леса заустанские соваться. Тем паче, что Микитке сказка про костромского крестьянина Ивана Сусанина была известна.
Дожди окончились на Егория вешнего. Мельников выждал еще пару дней и поднял команду в ружье. В понятые взяли уренского мещанина Орлова да добровольщика Кондратия Келина, что от Карпунихи на уренский базар приехал торговать, да обкраден был, а потому на любую подработку соглашался. Мельников же пообещал заплатить за понятство до пяти рублей серебром.
- Мой прадед Андрей, однако, в этих краях по скитам хаживал,- похвалился Кондратий,- за цто и прозвище Келейного получил, а потом в фамилию переделан был - в Келина.
- Интересно, интересно,- заметил Мельников и записал сообщение Келина в книжечку. Он постоянно что-то все записывал.- И что ж он в скитах, прадед твой, не прижился?
- А потому как в скитах веры нет, токмо видимость одна.
- Так уж?
- Так и есть,- не знал, что ответить Келин,- видимость и есть.
Команда в количестве тринадцати человек выступила из Уреня в поход пешим порядком после заутрени. Микитка повел всех берегом реки Усты в восточном направлении к устью речки Лукерьи. Уста беспрестанно петляла, и если бы путь лежал напрямки, то раза бы в три был короче. Мельников хмурился, видя пустую трату времени, но Микитку не оговаривал, чтоб не злить. А тот и рад время убить. Знает, что до скита к вечеру можно добраться, если правильной тропы держаться. А так к вечеру и половину пути не одолеть, ночевать в дебрях придется. Ладно хоть, еще комара не появилось, а то бы весело команде пришлось.
- Ну, где твой Байдиковский брод?- начинало заканчиваться терпение у Мельникова.
- Да теперя везде брод,- огорошил Микитка,- водополь не спала совсем дак.
- Так чего ты нам головы морочишь!- рассердился Мельников.
- А то вы не разумеете, что снега нонче большие были, оттого и воды немало.
- Стоп!- тогда приказал команде чиновник особых поручений, найдя место для переправы подходящим.- Вплавь переправу чинить будем.
- А я плавать не умею,- ехидно заметил Микитка.
- Вот те на!- рассердился Мельников еще пуще.- Чего ж ты раньше-то не сказал?
- Дак вы и не спрашивали.
- И я не пловец,- заявил один из команды.
- И я, и я!- заявили еще двое.
- Ну, беда,- растерялся Мельников,- что нам теперь?
- Лодку надо было предусматривать,- заметил ему Кондратий Келин.
- Так что теперь - в Темту возвращаться?
- Придется,- так же злорадно кинул Микитка,- пока вода высоко стоит, лодку можно по Темте-речке к устью пригнать.
- Ах, наказание мне!- начал злиться уже на себя чиновник особых поручений.
И приказал двоим стражникам бежать до Темты за лодкой.
- Не инаце как ноцевать на берегу придется,- осторожно заметил чиновнику Кондратий Келейный.
- Ах ты, боже мой!- сокрушался Мельников, наверняка вспомнивший о теплой перине в доме управляющего Уренским удельным имением.
«До Темты стражникам – час ходу,- прикидывал в уме Микитка, да час на поиски лодки, да час ходу обратно. Как раз темень и подступит».
- Нет, ночевать мы здесь не будем,- заключил Мельников,- пойдем до Темты. Там и переночуем, а поутру с лодкой выйдем.
Микитка обрадовался до небес – ночевать дома придется. К себе на ночлег он зазвал двух стражников. Мельников же определился к местному попу Покровской единоверческой церкви Виноградову.
«А оно и ничего,- подумал уже успокоенно,- лишняя ночь ничего не решает. Глядишь, луга за Устой попросохнут».
Виноградов перед нежданным гостем заискивал, как мог – сам из «перекрестов», то бишь из древлеправославной веры в чисто православную пять годов назад перекрещен, а потому «нечистым» в епархии числился и с усердием и ретивостью старался сейчас перекрестить и земляков.
- Ну и как дела с единоверием подвигаются?- в первую очередь, конечно, спросил Мельников.
- Подвигаются,- уклончиво ответил Виноградов.
- А все-таки? Сколько в новую веру за зиму перевел?
Виноградов зашевелил губами, считая в уме:
- Гордей Пугачев при елеосвещении, Авдотья Куфтырева при елеос-вещении, Аксинья Громова тож.
- Да что ж ты мне соборованных-то перечисляешь? Они, поди ж все уж на том свете.
- На том, царствие им небесное!
- А ты живых, живых мне назови!
- А как же, и живые числятся. Унучок у меня народился. Как есть в новую веру его обратил.
- Тьфу ты!- плюнул чиновник особых поручений.- Не договоришься с тобой. Корми-ка меня лучше да раскладывай постель. Намотался за день.
Виноградов посеменил в гостевую горенку, не доверяя супруге взбить подушки дорогому гостю. И чугунами в печи загремел сам.
- Щец с курочкой, щец сперва, голубчик мой, со свининкой щец!- попотчевал чиновника.
- Со свининкой?!- опешил гость.- Так ведь великий пост на дворе! Или жирные щи хлебаете?
- А это мы для гостей дорогих, для гостенечков золотых,- нашелся Ви-ноградов.
- Да откуда ж ты знал, что гости у тебя будут?
- А я завсегда гостей жду,- нашелся и здесь хозяин,- Темта как есть на проходной дороге.- То урядник пожалует, то становой, а то сам исправник. А в прошлом годе сам епископ Симбирский и Сызранский Евгений у меня откушивать изволил.
- Да каким ветром епископа-то сюда занесло?
- А таким и занесло, что сам он из уренских. В миру Макарием Сахаровым зовом. Костромскую семинарию окончил, а дале по лестнице чинов церковных пошел. Являлся настоятелем московских Златоустовского и Высокопетровского монастырей. Во как!
- Знатно. Но все-таки щами-то своими ты меня смутил. Я ведь не нехристь какой, постный закон нарушать.
- А вы с водочкой, с водочкой. Крепость жирную еду убивает.
- Ну, ты загнул, однако, отец святой!- рассмеялся Мельников и махнул рукой:- а-а, клади тогда щей, коли с водочкой. Да со мной садись за компанию. Грех надвое поделим.
Поутру чиновник особых поручений залежался в мягкой кровати, успокаивая головную боль. Старший команды уже дважды приходил с докладом, что лодка на воду поставлена и все стражники с понятыми в сборе. Чиновник же передавал через хозяина приказ не спешить, потому как роса на траве еще сильно мочит ноги.
В десятом часу вышел-таки к команде, пересчитал всех поголовно.
- А где ж Микитка?- обратился к старшому.- Ты ж докладывал, что все стражники с понятыми в сборе…
- Как есть, все в сборе. А Микитка у нас не стражник и не понятой.
- Ах ты, боже мой!- всплеснул руками чиновник особых поручений.- Что ж это за бестолочей-то мне в наказание дали! Беги бегом за Микиткой!
Усту команда преодолела уже за полден. Проводник шагал впереди вразвалочку, вызывая недовольство Мельникова, который то и дело Микитку оговаривал:
- А нельзя ли, сударь, побыстрей?
- Никак нельзя, ваш бродь! Ежели я бегом побегу, то с дороги собьюсь. Вы от меня отстанете и заблудитесь. Потом виноватить меня и будете.
Микитка такие слова говорил с дальновидной хитростью, потому как в планах его и было команду заблудить, а самому до Лукерьинского скита сбежать, сообщить, что зорительная команда идет. Он сознательно повернул от знаемой только им тропы влево, уводя команду в сторону тонкинского Долгополова, но версты через две испугался, что и сам заблудился. Начались места сырые, а это не иначе пойма реки Березовки, на которой Микитка бывал доселе лишь однажды и примет естественно запомнить хорошо не мог. Тогда он завернул вправо, чтобы хотя бы понять, где отряд находится.
- Правильно ли идем?- начал волноваться и Мельников, заметив не-уверенность проводника.
- А бес его знает,- откровенно признался Микитка.- Здесь верстовых столбов не расставлено. Когда-нибудь куда-нибудь да и выйдем.
- Ты, парень, не шути – «куда-нибудь». Ты нас прямиком к скиту веди, иначе оплату за труды не получишь.
- Я-то не шучу, а вот бес пошутить могет. Места-то, сами видите, тыщу лет нехоженые.
- Ладно, делаем привал,- пожалев усталую команду, объявил Мельников,- а Ложкин где?- заметил отсутствие стражника, шедшего в цепочке последним.
- Ложкин, э-ге-гей, Ложкин!- дружно закричали все.
Микитка лишь ухмылялся: «Погодите, вот я ищо вас спокину. Не так орать будете».
Пошли искать Ложкина. А по верхушкам дерев ветер шумливый гуляет, заглушает крики. Да и в таком глухом лесу крики в елки как в стену спотыкаются. Ходили-ходили – нету Ложкина. Мельников махнул рукой:
- Сам виноват. Сам пусть и выбирается. Перекус делайте да дальше пойдем. Да ты, Микитка, не хитри! Я вот прикажу тебя к ребятам веревкой привязать.
Микитка промолчал, а себе на уме: «До ночи я их помотаю, чтобы все ноги сбили, а потом, поутру, и утеку. Пусть по болотам пошарахаются».
Темноту встречали на берегу какого-то лесного озерка, затянутого камышом. Мельников приказал здесь поставить палатки и готовить ужин. До ужина завел среди свободных от дел беседу:
- Устали, ребята? Портянки посушить вам надобно, иначе завтра вы не ходоки.
- Сколь еще ден проканителимся?- недовольно спросил понятой Кондратий Келин.
- А ты, вон, его спроси,- кивнул на Микитку.- То ли он беса за нос водит, то ли бес его.
- Ничего я не вожу,- сделал недовольный вид проводник,- занимайте мое место, а я на вас погляжу. Ляпнул вам, Павел Иванович, кто-то сдуру про меня, что я все леса наскрозь прошел, вот и получайте результат.
- Ну, ты не серчай, не серчай,- пошел на попятную перед нужным че-ловеком Мельников,- только уразумей, голова, что за тобой тоже живые люди идут. А что насчет скитов, так их, если не я, так кто-то другой все равно изведет.
- Это оно так,- притворно согласился Микитка,- токмо завтра, ежели за день до скита добраться намерены, повеселей шагать надобно.
А завтра проводник все и устроил наилучшим манером. Растянул цепочку в быстром шаге так, что один другого видеть перестал, и, когда идущий следом за ним стражник присел переобуть портянки, Микитка и был таков. Мельников, шедший где-то в конце цепочки, набросился на переобутого стражника:
- Ты что, раззява, от проводника отстал? А ну, бегом марш за ним!
А цепочка от бега еще больше растянулась, на трое разорвалась. Мельников, вне себя от бешенства, объявил привал.
К вечеру Микитка добрался-таки до скита Лукерьинского. И – в келью к старцу Родиону Шипилову, Герасиму тож.
- Беда, дядя Родя! Стражники с Мельником сюда идут.
- Где?- выглянул Шипилов в окошко.
- Да я их заблудил. Не ране утра завтрашнего доберутся.
- Что ж, ждал я,- обреченно сказал Шипилов.- Да и все скитники наприготовке.
- Как это?- не понял Микитка.
- А ты вороха соломы у стен келеек али не видал?
- Видал. Так это что, сжечься вы что ли?..
- Да нет. Прошли те времена, когда наши деды это над собой делали. По деревням скитники потекут.
- А ты в Карпово вернешься?
- Нет, мне дорожки назад нету. В Офанасьевскую укрытку уйду, где я по одно время уже квартировал. Главное – книги старозаветные, да иконки со крестами от аспидов сберегчи.
- Дак солома для чего?
- Собственноручно скит спалим, чтоб аспиды об нее руки грязные не вытирали.
- Ага,- с придыханием сказал Микитка.- Пусть Мельник с носом останется, анчихрист лешов.
- Вот,- заключил Шипилов.- А теперь спать давай. Ты завтра тут уголечки останься помешивать. Передай привет Мельнику: не дадимся, де, мы ему в руки.
- Ага,- вновь выдохнул парень.- Уж я передам!
Поутру скитники с узлами и баулами собрались у кельи Шипилова. Скотины у них на ту пору уже не было. Какая оставалась, еще на Масленой приели. Ветхие же домишки с собой не заберешь. Наметил каждый у родственников на первое время притулиться. А потом как бог даст. Шипилов с суровым видом объявил:
- Братие мои несчастливые, пришел наш последний час братства святого нашего. Не будем мы сейчас прощальные молебны устраивать, потому как не покидаем мы мир сей, а углубляемся в народы мирские. Призываю вас блюсти в миру веру древлеправославную до последнего издыхания. Сбирайтесь в секты по деревням и молитесь неустанно за духом близких и невинно убиенных, за гонимых и немощных, за самостийных и несломленных. Я же за вас денно и нощно молиться обещаю.
- Обещаем, обещаем!- нестройный хор голосов.
- Тогда с богом, братья мои милые! Поджигайте ваши последние пристанища, и пусть уголья от них испачкают морды окаянные зорителей мест богоугодных.
Вслед за этим Шипилов первым показал пример, ткнув в красно тлеющую головню из печи жгут соломы. От его жгута воспламенились жгуты еще десятерых скитников. И пошел пылать скит Лукерьинский, полтораста лет служивший гнездом для гонимых ревнителей древлего благочестия да людей беглых, от расправы властей скрывающихся. И пошли скитники, облобызавшись напоследок, в одну сторону, а Родион Шипилов – в другую. Микитка же остался у жарко пылающих костров глядельщиком.
Скучать ему пришлось до самого обеда. Из леса показались до предела измученные, сырые и грязные разорители с Мельниковым во главе.
- Сушитесь!- издевательски встречал их Микитка.- Да хоть и картофель пекчи.
- Я тебе задам!- набросился на него Мельников.- Ты чего нас покинул?
- Я?- заерничал Микитка.- Верно, вас бес попутал. Я иду ровнехонько на скит, а вы – кто куды, как бараны ощипанные.
- Я тебе дам – бараны!- кипятился Мельников.- Упеку в рекруты.
- А у меня одна нога другой на вершок короче,- нашелся Микитка.
- Ничего, применение тебе найдут.
- Правов таких не имеете,- вовсе осмелел проводник,- я ж тоже живой человек, как стражники ваши.
- Живой пока,- осекся Мельников, от усталости едва держащийся на ногах.

За Лукерьинским скитом настал черед следующих. Особенно горели глаза чиновника особых поручений на скит Красноярский, в котором, по легендам, скрывались и фальшивомонетчики, и в разврате люди пребывающие. Проводника в Красноярский скит не потребовалось, ввиду его всеобщей известности, и потому Мельников с командой поехали на лошадях по вполне торной дороге светлыми сосновыми лесами. В понятые снова напросился Кондратий Келин с Карпунихи.
- Охота поглядеть, как скрытники лесные обороняться нацнут,- объяснял он свой интерес.- Я бы их живьем сжигал, упрямцев этаких! Жируют во лесах, брюхи отращивают, а податей не платят. Пошто жить таким?
- Ну, красноярские как раз подати и платят,- урезонил его Мельников.- Большой доход имеют от покровителей, этим и откупаются. Бывал я у них и прежде. Обходительный народ. И надо нам до них быть поласковей. Книги, одежды церковные и иконы у них изымем, и пусть ступают на все четыре стороны.
- Так они на цетырех сторонах нацнут веру православную искривлять!
- В миру у них это не получится. Живо епитимью от попов схлопочут.
- А они попов не признают!
- Поживем-увидим, друг Кондратий.
Разорителей красноярские скитники встречали чуть ли не с хлебом-солью. Предупреждены были заранее о наезде. Настоятель Александр провел Мельникова в свою келейку, отличавшуюся от прочих башенкой с луковкой, увенчанной осьмиконечным крестом.
- Попитайтесь с дорожки, свет Павел Иванович!
- Чай, щами жирными не угостишь?- усмехнулся Мельников, вспомнив прием Темтовского попа.
- Как можно, Павел Иванович! В святости живем. Великий пост на дворе. Грибками да капусткой пробавляемся.
- Да знаешь ли, зачем я к тебе приехал?- прямо приступил к разговору чиновник особых поручений.
- Как не знать, господь с вами! По устройству церкви християнской в великих трудах хлопочете. Как не знать…
- Так готов ли к переселению-то?
- А мы завсегда готовы к переселению хоть в царство небесное. Мы всего лишь странники на грешной земле. Противу власти силы не имеем, несть спасения. Придется покориться.
- Разумные речи твои, святой отец. Потому и приступим мы к делу, не откладывая. Неси-ка нам опись имущества скитского. Будем выборку делать.
- Владычица, царица небесная!- встревожился настоятель.- Али все отнимите?
- Все не все, а что церковному уставу противоречит, изымем без разговору.
- Ах, святый боже, святый безгрешный, святый бессмертный!- запричитал про себя, удаляясь, старец Александр.
Мельников оглядел меж тем убранство кельи настоятеля. Три иконы соловецкого письма сразу бросились в глаза. Черты лица святых угодников были выписаны тщательно и лишены всяческой страсти.
«Замечательная будет коллекция для губернского музея»,- подумал чиновник особых поручений.
А еще оценил висящие у окна богато вышитые стихари – фелонь, орарь дьякона, епитрахиль священника. Была здесь даже митра, которую полагается носить только некоторым священникам в знак особенных заслуг.
«Интересно, интересно,- подумал Мельников далее,- для истории это будут прелюбопытные экспонаты».
Достал свою книжечку и бисерным почерком начал описывать внутреннее убранство кельи. В его голове давно зрел замысел некоего художественного сочинения о заволжском расколе. В сочинении этом будет описана скитская жизнь во всех подробностях, а особенно гулянки и разврат обитателей лесных укрыток. Мнимой святости веры будет нанесен еще и словесный удар, чтоб знали потомки, до какого безрассудства доводит религиозный фанатизм людей, не понимающих требований государственной церкви, не хотящих понять, что церковь, государь и отечество нераздельны и сильны вкупе, а не раздельно.
И затрещали стены Красноярского скита, раздираемые разорителями в поисках тайных кладов и прочих ценностей, слухи о которых проникали в Новгород Нижний полтораста лет. Заплакали скитники, лишавшиеся самого дорого, что у них было – скрижалей отцовых и дедовых, сохранявших слово божие в чистоте. Завыли псы, оберегавшие чертоги от злых людей, почуяв святотатство и переняв тревоги от хозяев. И всепожирающий огонь занялся над убогими хижинами старцев, нагревая воду в реке Усте, наполняя сердца староверов ненавистью как к церкви офи-циальной, так и к власти государевой.
Старец Петрушка не пожелал перейти в мир людей обыденных и, собрав верных друзей своих, удалился в непроходимые дебри на речку Шадерку, чтобы там провести остаток дней перед пришествием антихристовым в непокоримом упрямстве и преданности истинной вере в ямах земляных, кои могилами для телес стать должны.
Но большая часть староверов смирилась со своей печальной участью и выселилась из лесов, образовав даже целые новые починки, вроде Одинцова или Большого Кириллова. Где и продолжили веру свою блюсти в чистоте и первозданной святости.

Вернувшись с Красного Яра в Урень, Мельников пару дней отдохнул от гнуса таежного у управляющего уренским удельным имением Лобанова.
- Дожимаем, Сергей Июлиевич, раскольничков-то твоих,- похвалился чиновник для особых поручений.
- Так уж и моих!
- Твоих, твоих, не скромничай. Наведем в Урень-крае порядок на вечные времена! Тебе только и останется семечки шелушить.
- Вашими бы устами да мед пить, Павел Иванович.
- Наведем, наведем. Теперь бы добраться до занятных старцев. Городными их называют, кажется?
- Городными. Только нелегкое это дело.
- Отчего так?
- Народ тамошний за них горой. Пытался и я со старцами встретиться, беседу завести. Да только где там, за десять верст уж знают, что мы едем. Три раза в их келейке бывал, а старцев и след простывал.
- Занятно, занятно. А чего ж вы гласно-то так? Могли бы и за личиной укрыться. Под грибников, охотников вырядиться.
- Нет уж, мое лицо в крае слишком известное. Скрытно никак не можно к старцам пробраться.
- Мое лицо также известно?- загорелся замыслом Мельников.
- Нет, конечно. Да не хотите ли вы спектакль разыграть?
- А отчего ж в финале не потешиться, а? Хорошую подсказку ты мне выдал, Сергей Июльевич. Кем бы это мне вырядиться? На разведку сходить?
- Так раскольщиком и предстать. Порядки их вам хорошо ведомы. Побеседуйте со старцами. Может статься, добром их на отказ от отшельничества выведете.
- Это мысль, это мысль. Завтра и затеем спектакль. А все-таки, что это за люди такие – городные старцы?
- По слухам – знатных родов выходцы. Деньгами в нужде людям способствуют, петиции общественные составляют, излечение от скверн разумеют…
- Так истинные они небожители у тебя, Сергей Июлевич!- рассмеялся Мельников.- Ну и выведу я их завтра на чистую воду. Только ты меня в экипаже до лесу-то подбрось, да карту нарисуй, как их укрытку найти.
Поутру хитроумный Мельников облачился в подобающую раскольнику рясу и был доставлен лобановским экипажем до окраины леса, что у деревни Потаповка. Далее предстояли две версты пешего пути по нарисованной Лобановым карте. Лиственный лес был наполнен комарами, и это понуждало Мельникова пробираться сквозь него довольно быстрым шагом. На половине пути он уже весь покрыт был потом и облеплен противными насекомыми. И вдруг на незримой тропе перед ним предстал как есть в самой живописной форме зверь, каких в здешних лесах принято называть рябыми. Весом никак не менее четырех пудов серый старый волчара, пригнув голову к земле, ожидал поведения человека. Мельников присел от страха, а волчаре, наверное, показалось, что человек собирается поднять с земли камень. Грозно зарычав, зверь подошел к человеку и обнюхал его. Видимо нафталиновый запах успокоил – волчара вильнул хвостом вроде собаки и боднул Мельникова под зад. Ступай, де, вперед.
Только тут Мельников заметил на волке ошейник, и у него отлегло на сердце. А пот стекал по телу ручьями, и становилось то жарко, то холодно. В таком беспомощном виде и был доставлен новоявленный актер к келейке городных старцев.
- День добрый,- пройдя в низенькую дверь и оказавшись в избушке,-поздоровался Мельников со старцами, сидевшими за столом над книгой.
- Добрый, добрый,- отвечал Павел,- коль не шутишь.
- Извиняюсь за беспокойство, но давно мечтал с вами встретиться, наслышанный о чудесах, творимыми вами.
- Вы бы сперва представились,- заметил старец Феофил.
- Вечный студент и естествоиспытатель, исследователь раскола и путешественник Николай Николаевич Миров,- выдал заранее сочиненную легенду Мельников.
- Ну-ну,- произнес Павел,- и что в наших краях ищете?
- А ищу правду жизни я. Стремлюсь к людям значительным и понимающим. А на вас мне указал управляющий Уренским удельным имением Сергей Июлевич Лобанов.
- Хороший человек,- отозвался об управляющем Феофил, и это позволило вспотевшему от страха Мельникову расслабиться.- Хотя лично мы с ним и не знакомы.
- Так какова задача ваша?- не очень ласково спросил старец Павел, пока не доверяя незнакомцу.
- А вы, стало быть, старец Павел? Извиняюсь, а как ваше полное имя-отчество?
И этот вопрос стал главной ошибкой Мельникова. Не предупрежденный Лобановым о недопустимости прямых вопросов к городненским старцам, чиновник для особых поручений наглухо закрыл доверие к себе со стороны старца Павла. И все свелось к очень лаконичной беседе, к коей Мельников не был способен, а был приучен к многословию и постепенности в развитии суждений.
- Зачем же вам хламида в расколе пребывающего?- вопросил старец Павел.
- Полагаю нам легче так будет рассуждать о материях, касаемых вероучения, вашему сердцу близкого,- не очень убедительно отвечал Мельниковым.
- Положим. И открытия каких таких Америк вы от нас ожидаете?
Мельников растерялся с ответом, и этим еще более вызвал недоверие к себе старцев. Тогда он решил действовать в открытую.
- Более не Америк я жду открытия, а об опасности вас подстерегающей сообщить хочу. Из ведомых мне источников стало известно, что в Урень-край прибыл с командой от нижегородского губернатора чиновник для особых поручений Мельников с заданием извести уренские скиты и переселить раскольников по деревням…
- А вот вы, батенька, Америку нам и открываете,- натужно рассмеялся старец Павел.- О том нам ране вас ведомо, и все наперед нами предусмотрено.
- Что именно предусмотрено?- задал уж совсем прямой вопрос чиновник для особых поручений.
- Ой-ой-ой, как много вы любопытны! Уж тот ли вы естествоиспытатель, за которого себя выдаете? Не пытатель ли вы секретов, командой Мельникова востребованных?
Мельников чрезвычайно смутился и понял, что старец Павел его раскусил. Требовалось сейчас выдать нечто такое, что позволило бы немедля с достоинством покинуть келейку.
- Вы почти угадали,- открыл забрало Мельников,- послан я к вам от Лобанова, чтобы предупредить о грозящей вам опасности.
- Так бы сразу и говорили, чем сказки нам рассказывать да в чуждые одежды рядиться.
- Извините покорно, но из истинного уважения к вам совет разрешите дать – исчезать вам надо из этих мест. Цивилизация не даст вам покою. Дороги проникнут и в самый глухой угол края, и уйдут в небытие скиты и отшельники. Вы несколько отстали от своей эпохи и шагаете не в ногу, когда весь мир шагает в ногу.
- Не в миру живем,- оборвал многословие посланника старец Павел,- и не по мирским законам. Дайте нам умереть свободно, а больше ничего от мира мы и не хотим.
- Каждый умирает по своей воле и в полной свободе,- ответил Мельников, не поняв многозначительности намека о какой-то смерти.
- Если бы так, если бы так,- в задумчивости ответил старец Павел и дал понять, что беседа окончена.
Через три дня, когда команда зорителей тайно, ночью прибыла в келейку городненских старцев, то нашла их тела бездыханными. Они умерли в один день и час от неведомой причины, не оставив о себе никакой записи.

В день смерти городненских старцев произошло еще одно событие, которое не иначе как чудесным, не назовешь. Вернулся из ссылки в Сибирь после почти четвертьвекового пребывания в ней титковец Василий Торопов по прозвищу Васька-стрелец. Остановился в Малой Шалеге у Петра Шавырина, потому как в Титкове родня поумирали все, а своего семейства Торопов не нажил. А тут известие: «Городные старцы богу душу отдали». Шавырину и хоронить, потому как именно ему это старцы чуть не десять лет назад наказывали.
- И как же это тебя из Сибири-то выпустили?- подивился гостю Шавы-рин.
- А всех мятежных, однако, помиловали. Новый император милость и к восставшим в Питербурхе в году двадцать пятом проявил. И к протчим супротивникам. Молиться теперь за него не замолиться.
- Дак и не подженился в ссылке-то?
- Нет уж. Человек я лесной, промысловый. Какая баба за такого ненадежного пойдет? Если медведь не задерет, так от воды болотной зачахну. Так и придется стрельцом помирать.
- Сперва давай старцев схороним.
- Конечно, схороним. Да токмо народ тамошний давно, наверно, и закопал их.
- Ничего, третий день не вышел. Поверх земли они ищо.
Похоронили старцев с великими почестями. Не в золотых гробах, разумеется, но по всем старообрядческим канонам. Собрались с округи до тысячи человек. Сам голова Уренского удельного приказа Лобанов пожаловал. Ружейная команда по зарытии гробов пальбу вверх устроила. А похоронили старцев прямо на полянке в двух шагах от келейки, сруб бревенчатый в два венца поверх могил соорудили, кресты дубовые с тесаными шарами и с голубцом. Лет сто до замены простоять должны. Лобанов на обед десять рублей выделил. Но хмельного – ни-ни. Староверы этого не допускают. Так и унесли с собой в землю тайну своего происхождения старцы Павел и Феофил, сделавшись после смерти в глазах знавших их крестьян святыми.
- Вот и все,- заключил по окончании поминок Петр Шавырин,- конец скитским праведникам наступил. Мельник в Нижний может ехать с победным докладом.
- Не все ищо,- шепнул на ухо товарищу Василий Торопов.- Шипилов в укрытке остается, а за селом Семеновым, слыхал, старец Петрушка с братией укрылся. И сколь еще отшельников-одиночек осталось. А и я, не ровен час, под старость лет в леса уйду. Святое это дело – остатки жизни единственно богу посвятить.
- Святое, конечно,- согласился Шавырин,- Токмо мне никто и в деревне по старой вере жить не мешает.
- Пока не мешает. Погоди, и за вольников примутся. В Темте церковь единоверческая поставлена? Поставлена. В Урене поставлена? Поставлена. Заманивают в никонянову веру, чем только могут. Кнутами и пряниками.
- А я все равно не сумлеваюсь, что веру древлеправославную не истребить. Сколь староверов выжигали, гоняли с места на место? А они везде приспосабливаются.
- Дай-то бог, дай-то бог,- завершил дискуссию Торопов.

А Шавырина старец Павел перед смертью немного побогатил - даровал ему двадцать рублей с советом начать очень выгодное лошадное дело. На эти двадацать рублей, присовокупив еще пять своих, и прикупил Шавырин справную жеребую кобылку у Фрола Любимова из Большой Арьи. И она вскорости такого жеребчика принесла – сам бы ростил да холил, однако денежки нужны. Чуть подрос жеребчик, от мамкиного молока отвык, Шавырин его на Уренскую ярмарку продавать повез. С собой взял товарища– Василия Торопова, чтоб не надули покупатели-то при свидетеле. Шавырин и Торопов – верхом на конях, жеребчик на привязи – меж ними.
Привод на ярмарке нынче был богатый. Пожалуй, до двухсот лошадей ржало, лягалось, толкалось боками на базарной площади. Кобылки – на ближней стороне, меринки – на дальней. Меж ними в середине в выгульном загоне без привязи – жеребцы. Шавырин и запустил сюда своего, боясь, однако, что такого малого и затоптать могут. Но прыткий жеребчик быстро освоился, начал с другими заигрывать. Скоро первый по-купатель на него глаз и положил.
- Двенадцать даю,- предложил свою цену.
- Пятнадцать,- не моргнув глазом, ответил Шавырин.
- Тринадцать и угощение в трактире.
- Четырнадцать, и без угощения.
- Лады,- быстро согласился покупатель и отсчитал под приглядом Торопова означенную сумму ассигнациями.
Шавырин одну ассигнацию отделил и положил в шапку, остальные засунул глубоко за пазуху.
- Ну, пошли, что ли, Василий, в «Рейнский погреб», обмоем сделку.
Спустились в полутемное помещение, заполненное шумливым народом. За стойкой стоял сам хозяин трактира Шабаров. Шавырин заказал штоф водки, протянул Шабарову ассигнацию. Тот принял ее, посмотрел на свет, делая круглые глаза и явно собираясь засмеяться.
- Али поддельная?- заволновался Шавырин.
- Ни в коем разе,- уже еле сдерживал смех хозяин трактира.
- Тогда чего глаза портишь?
- Ха-ха-ха!- рассмеялся, наконец, Шабаров.- Да эти ж бумаги в сорок девятом годе прекратили хождение иметь!
- Чего, чего?- разом выпалили Шавырин и Торопов.
- А того, что сейчас урядника позову, чтоб вас по закону привлек!
Торопов, смекнув в чем дело, живо выхватил ассигнацию из рук Шабарова и увлек Шавырина к выходу.
- Купили нас, Петро, купили! Искать надо обманщика. Пока далеко не убежал.
- Да как же это?- вконец растерялся Шавырин.
- Как, как! Я-то хоть в ссылке сидел, не знал, что деньги поменялись. А ты-то чего?
- Ну, да, серебряны монеты нынче в ходу, ежели сделки мелкие…
- Мелкие, мелкие,- оглядываясь по сторонам, повторил Торопов.- Бегай теперь, спрашивай, в какую сторону жеребца в белом чулке на задней ноге вор увел.
Помчались Торопов в одну сторону площади, Шавырин – в другую. С полчаса бегали, пока одна зоркая старушка не подсказала тропку:
- К кладбищу жеребчика вашего увели. Один на коне, а жеребчик на лямке – вприпрыжку за ним.
Метнулись в сторону кладбища. Только где там – конного вора догнать! Единственный выход – по опросам его след искать.
У кладбища – нищие: в ярмарочный день подаяние щедро дают. Преследователи - к ним.
- К Холкину с жеребком и ускакал,- получили ответ.
Шавырин бросил из благодарности в шапку нищему полушку.
В Холкине похитителя не видели.
- Вот незадача,- опечалился Шавырин.
- Так по следу и искать!- нашелся Торопов.- Вишь, снежок подваливает.
И точно след двух пар копыт от деревни потянулся далее, к Безбородову.
- Не иначе на Варнавин угонщик пошел,- предположил Шавырин.
- С жеребком он далеко от нас не уйдет. Жеребку отдыхать надо,- добавил Торопов.
- Оно и так, токмо смеркаться начало. До Черного села вор доскакать успеет, а дальше лесами волков побоится.
- Дай бы бог. Стало быть, в Черном ему и ночевать.
Но пока скакали до Черного, повалил такой густой снег, что конские следы тут же и позаметало. Скакали уже наугад, в надежде настичь вора в видимости.
Черное – село большое, и народ всегда на улице гуляет. Благо, день воскресный. Навстречу – повозка с барином.
- Не видел ли, батюшка, человека на лошади да с жеребенком?
- Нет не встречался,- был удручающий ответ.
- Дак вы от самого Варнавина?
- От самого. На Урень люди скакали, а с Уреня вы первые покамест. А что случилось-то?
- Жеребенка угнали, вот мы и гонимся.
Шавырин в потемках лица барина не сразу разглядел. А по голосу начал догадываться – управляющий Уренским удельным имением Лобанов.
- Не вы ли, Сергей Юльевич?
- Он самый. А ты не Шавырин, случаем, с Малой Шалеги?
- Шавырин,- удивился Петр памяти управляющего, с которым и сталкивался-то лишь однажды на похоронах городненских старцев.
- Так мы, братцы, давайте так поступим,- предложил Лобанов,- скачите, несмотря на ночь, до Варнавина, и ждите вора там, а мы с кучером постараемся здесь его укараулить, в Ломы свернем. Вдруг там он.
- Да что вам утруждать себя!- воскликнул Шавырин.- Мы сами ротозейство свое исправить должны.
- А мне не в бремя хорошему человеку помощь оказать.
- Что ж, Сергей Юльевич, ежели споможете, рады будем.
На том и разминулись. От Черного до Варнавина лесом двадцать верст с лишком. За два-три часа одолеть можно. За это время волки на охоту выйти не должны. Это преследователей и тешило, потому как знали - не бывало и года, чтоб серые хищники кого-то на Варнавинской дороге не задирали. А, с другой стороны, сомнение возникало: решится ли вор ночью же на Варнавин со слабым жеребенком скакать? Это сомнение Торопов и высказал.
- Зря, Петро, мы в догон пошли. Не иначе, свернул вор в сторону, как барин догадывал. Давай, назад повернем?
- А и то,- живо согласился Шавырин.- В Черном на постой станем, закроем вору лазейку.
А похититель между тем, как и предполагал Лобанов, свернул на Ломы, а оттуда на Шерстниху к знакомым людям. С Шерстнихи легко на Варнавинскую дорогу выйти в обман догонщикам, если те догадаются пропажу как раз по этой дороге искать. А дорог-то, однако из Уреня идет вон сколько! На Котлас, да на Баки, на Царевосанчурск, да на Горево! Ищи, рыщи ветра в поле. Но про управляющего Лобанова вор, конечно, не догадывался.
А Лобанов все окрестные от Ломов деревни на ноги поднял: кто вора с жеребенком укрывает? Показали на Шерстниху. Горячий управляющий – туда, урядника и станового не дожидаясь. Дело-то не терпит отложки. А вор, повозку лобановскую в окно узрев, за топор хозяйский схватился. Смекнул, что унюхали в Урене его проделку. Да если бы за ним только она одна числилась. Сколько благоверных ассигнациями по Костроме провел! А сейчас и в тюрьму неохота и жить в свободе не получится.
А Лобанов через дверь переговоры повел:
- Слышь, разбойник, по добру призываю исход сделать. Ты, я знаю, сдаваться не хочешь, но давай сделку заключим.
- Каку таку сделку?- ожесточенно отвечал вор.
- Я тебя не знаю, и ты меня не знаешь. Жеребенка с лошадью оставляешь и тикаешь отсюда.
- Это как – лошадь оставить?
- А так. Если жизнь оставить хочешь, делай, как я говорю. Лошадь от-дашь хозяину жеребенка в покрытие своей провинности.
- Ишь, чего захотел!
- Тогда сюда урядник со становым явятся. Тогда ничего хотеть не будешь.
Вор за дверью замолчал, прижав топор к груди. Наконец, ответил:
- А не проманешь, барин?
- Слово даю. Беги давай поутру, да о нашей сделке – молчок, иначе худо тебе, братец, будет.
Опять молчание за дверью. Стукнул топор, положенный на пол.
- Договорились,- последовал ответ.- Забирай лошадь с жеребенком, на дворе заперты. Верю на слово.
- Вот и по уму,- обрадовался Лобанов мирному исходу дела.
Понимал ведь, однако, что неправомерное дело делает, но иной раз на значительную уступку закону приходится идти, лишь бы порядок соблюсти и большую беду от людей отвести.
Шавырин утром следующего дня, когда ему в Черном привели жеребенка да еще и с лошадью вора в придачу, не мог уразуметь, каким таким невероятным образом дело в его пользу сделалось. Но когда уразумел, был вне себя от радости.
- Ну, энту лошадь, я, конечно, Лобанову в дар оставлю. Не встречал я еще таких добрых человеков!
Но Лобанов дар шавыринский не принял:
- Твое, твое, и никаких разговоров! Надо ж когда-то и удачливым быть. К тому ж, мне сказывали, ты удельному имению в годы мора большую службу сослужил – кресты тесал да гробы.
- Потесал, потесал, бывало. Цельную деревню уложить можно.
- А денег за работу не получил, так ведь?
- Не получил, нет. Так это мне в наказание, что в Карпове на бунт кулижный глядел.
- Вот и квиты, выходит. Ты, опять же мне сказывали, лошадным промыслом решил заняться. Дело нужное. Вот я тебе и подмогу.
- Спаси вас бог, добрый человек! Вы да старец Павел мне на всю жизнь задел сделали. Не замолиться мне за вас!
- Трудись, трудись. Да знай: скоро свобода крестьянская вам выйдет. Император указ готовит об отмене зависимости от господ.
- Неуж?! Так это и я господином стать засмогу?
- Засможешь. Если лениться не будешь.

Непокорный Урень-край, избалованный отсутствием крепости, каковой было повязано крестьянство центральной России, плативший подати прямо в пользу царского двора, продолжал проявлять свое непокорство и после изгнания староверов из лесных скитов. И преуспели в этом немало как раз потомки первопоселенцев, что изгоями прибыли с Рязанщины и основали починок Буренино. Возглавил новых духовных бунтовщиков Федор Коробейников, сорока лет от роду, потомок первого начетчика и основателя скита на реке Темте Луки Кадила.
- Предок мой преосвященный Лука по прозвищу Кадило великое мужество проявил перед супостатством скитских зорителей, в пламени в небеса вознесясь,- повел затейливые разговоры среди односельчан Коробейников.- И с ним ваши предки землю эту грешную спокинули. Завидую я подвигу их. Но али в наших жилах кровь течет порченая?
Речи такие Коробейников вел все настойчивее, причем подогревал их сведениями, получаемыми от грамотных людей:
- Конец света явно близится, и об том события вселенские знаменуют. В Крыму армия наша побита наголову хранцузами да гличанами, корабли все до одного в море потоплены. С чеченами война идет до последнего человека. Китайцы просторы сибирские у Расеи отвоевывают. Это ли не знаки божьи указующие?
Иные буренинцы посмеивались над рассуждениями земляка, но многие от речей его раскалялись и задавались вопросом: «Стоит ли жизнь такая, какая есть, усердий? Бьемся, бьемся на глинах из года в год, а сытней не становится. А ведь есть оно, царство божие. Только вот как в него проникнуть?»
Коробейников знал, как в него проникнуть.
- Я вот что кумекаю, деревенцы мои милые. Не уйти ли нам в те места, где без малого двести лет назад предки наши высадку на берегу реки Усты сделали, и повернуть времечко вспять, подвигу обитателей скита на Темте-речке последовав?
- Об чем это ты, Федор Григорьевич?
- Не о сожжении речь веду, а об ином пути в царство божие. В голодной смерти наше спасение! В Библии сказано: «Кто от живота помре, тот прощен во всех грехах будет».
Есть ли такие слова в Библии, нет ли таких слов, но земляки понемногу начали проникаться затеей Коробейникова. А по весне он, ни слова не говоря и никого к тому же не принуждая, бросил захудалое хозяйство свое и удалился к Байдиковскому броду, где Темта-речка впадает в Усту и где почти двести лет назад высадились рязанские первопроходцы, чтобы найти здесь места обетованные. Ушел Коробейников не один, а с женой и с тремя дитенышами. Наведывался в деревню лишь затем, чтобы старых холстов набрать.
Наезжал к Байдиковскому броду со становым управляющий Уренским удельным имением Лобанов, подивился на норы земляные, которые Коробейников для семейства в крутом берегу вырыл, покрутил пальцем у виска и уехал в надежде, что дурь такая из головы буренинского мессии скоро повыйдет, и вернется он в свое захудалое хозяйство, ибо лучше жить поросенком под навесом, чем в земле кротом.
Но Коробейников не вертался. Более того, в сенокосную пору его примеру последовала убогая одинокая старушка Евдокия, а на Иванов день и вовсе бездетный Илья Коротков с женой.
И была в то лето страшная засуха. Вся рожь, что выстояла, из колоса на землю покрошилась. Овсы и клевера все выгорели, репа и лук прямо в земле усохли. Скотина погибала на лугах от солнечных ударов. Люди маялись от жары, находя спасение в усыхающих речках и прудах.
- Что я говорил!- торжествовал Коробейников.- Антихрист вперед себя весть пускает, геенну огненную предвещая. Так инто лучше в земле сырой сгинуть.
Шел через Байдиковский брод старец Родион Шипилов из укрытки на реке Лукерье. Набрел на странное селище, возрадовался было, что здесь отрешенные люди молитвы во славу всевышнего творят. А когда дошел умом, что буренинцы в этом месте смерть добровольную от ис-тощения принимают, воскликнул:
- Владычица, царица небесная! Что же вы гладом себя морите, когда глад сам вас в деревне найдет!
И завязалась у Шипилова с Коробейниковым на берегу речек Усты и Темты жаркая беседа. Вначале лукерьинский отшельник выпытал у фанатика устройство здесь их жизни.
- Нора – первобытное жилище человека,- пустился объяснять Коробейников.- И ничего зазорного в том нет, что мы проживаем аки звери лестные. И питаемся мы скудно, чтобы животы сухотою извести.
- Чем же вы питаетесь, если можно тогда совсем не есть?
- Совсем не есть не можно. Человек постепенно угасать должон. Зернышки оржаные мы в руках до муки перетираем, а из ее лепешки на костре пекем.
- И без соли что ль?
- Без соли. И водичкой из речки запиваем.
- Так долго ли вы так протянете?
- Месяца через два, думаю, первые страдальцы начнут богу душу отдавать.
- А ты за губителя, значит, при них?
- Вовсе нет,- обиделся Коробейников.- Все они по доброй воле сюда пришли.
- И робенки эти?- кивнул на детенышей коробейниковских Шипилов.
- Робенки – порождение духа и тела отцова и по его следам должны следовать. Ежели не примают они замысел мой, не держу я их здесь.
- Так ить неразумные они ищо! За игрушки дело твое примают!
- Вот потому я за них и разумею.
- Н-да,- не знал, что ответить лукерьинский отшельник.- А что за одежу ты на себе сотворил?
- Мешковина с прорезями и есть. В рубище таком Христос на Голгофу шел. А мы дети его.
- А Христу как молитесь тогда, иконы где, книги священные?
- А мы и не молимся вовсе. И не крестимся даже. Мы и мертвые уже для энтого мира. В успокоении души на брегу реки с жизнью прощаемся, в сладких полуснах о царстве небесном пребывая.
- Н-да,- вновь смешался Шипилов.- А в зиму-то вы сбираетесь идти?
- Кто доживет, тот и пойдет. А и новые люди ко мне прибыть обеща-лись. А вчерась девушка с вятской стороны помирать пришла. Вот какая слава о моем пристанище пошла.
- Пастырем, стало быть, новоявленным заделался?- сердито заметил Шипилов.
- А ты не гневись, добрый человек. Хошь, к нам приставай. На миру и смерть красна.
- Нет, уж. Я как-нибудь сам свой век скоротаю. Вот попрощаюсь со всеми друзьями и знакомцами и затворюсь в уединении с господом.
- Ты бы у нас и с девицей в норе затвориться мог. Не больно стар еще.
- Охальны речи твои!- негодующе воскликнул Шипилов.- Блуд превозносишь, заповеди нарушая!
- Да я ж говорю, что не молимся мы, как все, потому как нетовцы. И потому никаких запретов не нарушаем. А перед концом света все позволено. И не блуд это называется, а приятствие для тела бренного.
- Н-да,- и вовсе не нашелся с ответом Шипилов.- Видал я сумасшедших, но ты первый такой встренулся.
- Это как сказать, доброй человек, и кто из нас сумасшедший. Звери лестные, которым мы подобаем, али в распутстве живут?
- Ну не из приятствия же зверенышей порождают.
- А ты у зверей и спроси. Может, и ответят, - хрипло рассмеялся новоявленный пастырь.- Живут же они без законов писаных, и мы их за это не осуждаем.
- Да пошел ты к лешему!- осерчал Шипилов и поднялся с земли, берясь за корзинку с лесными гостинцами для товарищей.- Хоть бы вас становой отсюда всех повыганивал!
- Приезжал, батюшка, приезжал. Да что с нас, голых людей, возьмешь. Старушка Евдокия от слабости еле голову от травы оторвала. Охота ли ему с немощными связываться.
- Ну, глядите! Токмо грешно это – молодым людям жизнь свою кончать. Старухи - ладно: все одно помирать. А вам-то зачем?
Вопрос Шипиловский остался без ответа.
Далее лукерьинский отшельник проследовал лесной гривкой на Кочешково, а от него – на Титково, к приятелю, вернувшемуся из сибирской ссылки - Ваське-стрельцу, то бишь во взрослости – Василию Торопову. Миновал знакомые места, мысленно прощаясь с ними. Не повидать уж их, когда ноги еле тропу торочат.
В Титкове он Василия не застал. Шлялся, стало быть, по лесам в поисках промысла. Двинулся на Малую Шалегу к Петру Шавырину. Повстречавшаяся молодуха с коромыслом указала ему на знатный дом с кирпичным фундаментом и высокими оконцами.
«Ого, разжился на лошадином промысле Петро!».
В загоне перед домом толкались несколько коней. Хозяйка Шавырина мыла одного из них с щелочью.
- День добрый, Анфисушка!- поздоровался Шипилов из-за тына.- Дома ли большак-то?
- Никак, Родион? Дома, дома, проходи в холодную избу. Там он, с Василием Тороповым, хомуты перетягивают.
- Вот те раз! Мечтал повидать одного, а встренул двух.
Старые друзья обнялись, расцеловались троекратно, как на деревнях принято.
- А и куркулисто жить начал,- повел беседу Шипилов.
- Нужды не ведаю, точно,- был ответ.- Вот свобода крестьянам выйдет, конный завод обосную.
- А Василий никак в работниках у тебя?
- Точно, в работниках. Вдвоем занятие правим, в полном равенстве.
- Гожо, гожо! – порадовался за товарищей собеседник.- А меня в кумпанию не примете?
- Милости просим,- не отрываясь от стяжки хомута, ответил Шавырин.- Мне как раз конопас нужен. Детки повыросли, от хозяйства отделились, а внучата не подросли ищо. Так что вступай в братство!
- Шутю я. Какой из меня работник. Тебе вон полста с хвостиком, а мне – семь десятков с возом. Помирать я собрался. Вот и решил товарищей повидать.
- А помнишь ли брата деда моего – Степана?- усмехнулся Шавырин,- У которого мы с тобой опосля кулижного бунта в скиту Лукерьинском скрывались?
- Шутишь? Как не помнить, ежели я в его келейке и проживал.
- Так вот, дед Степан тоже к смерти сорок годов готовился. А умер без малого в сто.
- А я, может, двести проживу,- усмехнулся в ответ Шипилов.- Токмо к смерти завсегда готовым быть надобно. Вишь, глад какой с засухой приближается.
- А ты поживи у меня! Вместе не помрем. У меня запасы с прошлого года остались.
- Спасибо за привечание, но токмо от голоду и я помирать не сбираюсь. Гостинец вот вам принес…
Развязал корзинку.
- Грибков сушеных. Зимой будете супец грибной варить да пироги пекчи. Ягоды поленился нести. Тяжко. А то прибегайте, оделю.
- А ты дорогу до укрытки не проклал?- рассмеялся Василий Торопов.- Да фонарей в лесу не понаставил?
- Нет покамест,- рассмеялся в ответ Шипилов.- Однако, место мое не забывайте. Вы люди помладше. Иной раз на могилку мою и загляните, побеседуйте по-дружески.
- Хватит о грустном,- сказал Шавырин.- Давай-ка за стол. Чего мы гостя-то голодом морим,- высунулся в окошко.- Эй, Анфиса, собрала бы ты нам чего вкусненького, да бражки из подполу достань.

Без малого двести лет до дня встречи троих друзей по бунтарству минуло с того времени, как байдиковские утеклецы-первопоселенцы во главе с боярынями Бурениными ступили на уренскую землю и дали зачин староверским селениям. Без малого двести хранили в чистоте люди русские заветы древлего благочестия и молились за избавление родной земли от моровых напастей, лиходеев и злых правителей. И не только молились, но и устраивали свою жизнь по старинным заветам, не принимая мод иностранных и правил жизни новомодных. И разумели равенство и братство как основу жизни своей.
Но вторгались в жизнь российскую новшества, насаждались силою то одним, то другим правителем, изничтожавшими основу русского характера. И мало что оставалось русского, особенно по землям западным, мало что самобытного и святого, что позволяло предкам выделять народ русский среди прочих особой приветливостью и участливостью, особой храбростью и самопожертвованием.
Губили характер русский и походы в страны азиатские, и вторжение азиатов в пределы российские. Речь не о том, что наособицу жить от народов прочих следовало, а о том, что у России путь должен был быть, как и у любой другой гордящейся страны, путь особенный. И ревнители древлего благочестия строго по этому пути следовали. Но не судьба им было сохранить в лесах Русь в чистоте. А была судьба народа русского, и уренцев в том числе, событиями последующими до того исковеркана, что иной раз и задумаешься: а русские ли мы? а не погибла ли сердцевина этноса русского? а не пена ли одна скопилась на пространствах страны, шире пространств которой на земле нет? а есть ли будущее у народа, который собственным умом жить не стремится, а у других народов правила и предметы жизни заимствует?
Стоят вопросы, а те, кому на них ответ держать, в малом числе и водятся. Но как бы расплодить число людей праведных, русских душою? Как развести в душах людей то, что до конца не погублено? Как внушить, что Русь не на крови ставилась, а братоубийцы водились в числе единственном и в веках были прокляты?
Ответы автор попытался найти в повестях последующих.

© Владимир Киселев, 2017
Дата публикации: 2017-09-29 12:18:34
Просмотров: 90

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 74 число 61:

    

Рецензии

Владислав Эстрайх [2017-10-02 12:10:47]
Владимир, хорошо, что разместили продолжение. Только обратите, пожалуйста, внимание на пункт правил:

2.10. В оформлении заголовков произведений не нужно пользоваться одними заглавными буквами. Например, следует писать "Название" вместо "НАЗВАНИЕ".

Ответить
Владимир Киселев [2017-10-02 16:23:18]
Да, я уже дважды покаялся, что выскочили такие названия. Спасибо!