Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?



Авторы онлайн:
Вениамин Побежимов
Владислав Эстрайх



Театральные подмостки

Александр Завьялов

Форма: Роман
Жанр: Мистика
Объём: 781689 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Краткое изложение. Актёр Иван Бешанин умирает в день своего рождения, когда ему исполняется 34 года. Главная идея книги состоит в том, что душа не сидит в теле. Поэтому сознание человека может быть одновременно и на том свете, и — на этом. Празднование именин происходит на сцене театра, и в момент мнимой смерти Бешанина происходит «смена декораций». Все, кто присутствовал, остаются на сцене, но появляются ещё актёры театра, которые уже умерли в разное время. Бешанин не понимает сути происходящего и думает, что сошёл с ума. Позже он обнаруживает, что и зал полон зрителей, среди которых он замечает девушку, оплакивающую его смерть… Жена Лера, наоборот, становится чужой, злой и циничной. На том свете Бешанин узнаёт много чего интересного, постигает тайны жизни и своей судьбы, знакомится с той самой девушкой, которая оказывается его суженая, видит свою не родившуюся дочку.


Александр Завьялов
Театральные подмостки

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной,-
Не я один. Нас много. Я – живой.
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
Я отделил от собственного тела!
Николай Заболоцкий, «Метаморфозы»

Действие I
Явление 1
Прощальная нелепая роль
Помню, старичок рыбак, с которым я случайно познакомился на Истринском водохранилище, сказал: «Жизнь, она такая: вроде и жуёшь хорошо, и кусаешь, сколь влезет, а она в один миг раз — и поперхнулась. Не всегда — к худу, а всё же мудрено разобраться… Не понять нам высшего разумения, не понять… Тут уж как повезёт — или на верную стезю попадёшь, или понесёт тебя по колдобинам и ухабам в саму пропастину. Сгинешь со всем своим беспутным ворохом и поминай как звали. Хорошо, ежли сразу, а то будешь прозябать, гнить в чуждой жизненной канаве без всякой надёжы». Странный старичок всё время на меня с хитрецой поглядывал и посмеивался в бороду.
Вот и моя жизнь в один прекрасный день «поперхнулась». Да так, что я даже умудрился на тот свет сбегать. Гостил я там, правда, недолго, а всё же кое-что узнать и повидать удалось. Да ещё там родную и любимую душу встретил, суженую свою...
Случилось это, когда мне тридцать четыре стукнуло. Как и положено актёру, умер на театральных подмостках… Посчастливилось, знаете ли, прямо со сцены шагнул в вечность, да ещё в свой день рождения. Правда, получилось вовсе не так, как у великих, но… впрочем, обо всём по порядку.
Началось вот с чего. Так уж водится, в нашем театре именины и всякие там праздники на сцене справляют. Для других театров это, может, кощунство или глупость, но такая уж у нас традиция. Как Бересклет худруком стал, так и завёл эту причуду. Вроде как обстановка творческая, декорации, ещё что-нибудь эдакое... Сам сядет в зрительном зале и наблюдает… Празднуем иногда после спектакля, под бенефис именинника, а чаще просто в обычный день. На такой же свободный вечер и мой день рождения выпал, без спектаклей и репетиций.
Ещё с вечера какое-то тяжкое предчувствие давило, всю ночь ворочался. Не люблю я эти праздники, банкеты, всю эту бестолковую шумиху и возню, но Лера, супруга моя, и друзья уговорили. Однако на следующий день всё как-то сразу не заладилось. То в одно место опоздаю, то самому ждать приходиться. Чуть свет давай хлопотать, вся эта суета, спешка, бежал, торопился, и на тебе — под машину попал… К счастью, ничего страшного, ушибся малость и ладони покарябал. Ну, ещё лицом вниз брякнулся, голову зашиб, сознание потерял, чуть в кому не ухнул… В «Скорую» меня бесчувственного закинули и повезли в другой конец города. В машине более-менее очухался, само собой, сразу звонить, но телефон, как назло, куда-то подевался — то ли выпал, когда падал, то ли до этого где-то потерял. Да ещё с памятью что-то стряслось: даже свой номер не сразу вспомнил.
В назначенный час на сцену натекли дорогие гости — почти вся актёрская труппа нашего театра, родственники, друзья, персонал и чиновники разные.
Прошёл час, пошёл другой, гости потихоньку со стола закуски и спиртное тянуть стали. На малые табунки разбились и по всему залу разбрелись. Кто за кулисами притихнулся, а кто и в зрительном зале обосновался. Друг с дружкой переговариваются, и каждый норовит страшней версию запустить. Моя жена тоже ничего понять не может, белая как простыня и зелёная малость — Лера всякий раз такая, когда злится.
Только часика через два удалось мне дозвониться. Ну, ошарашил всех страшной новостью, которая почему-то развеселила уже хорошо подвыпивших гостей. Многие склонились к той версии, что, дескать, это очередная актёрская хохма, розыгрыш, дабы сунуть в праздничное шоу некую интригу. А нашу достопочтенную приму Лидию Бортали-Мирскую, любительницу колкостей и чёрного юмора, в другую крайность кинуло.
— Хитрит Бешанин, пугать не хочет…— усмехаясь, сказала она. — Переломанный лежит небось в больнице, с пробитой головой и радуется, что всех надул.
Одна только Даша Михайлова, совсем ещё молодая и наивная, и трезвая, приняла близко к сердцу сие горестное известие, даже посмела перечить нашей «великой старухе».
— Ну что вы говорите, Лидия Родионовна! — чуть не плача сказала она. — Разве можно такими вещами шутить?
Минут через двадцать израненный и с перевязанной головой триумфально взошёл я на сцену. Лера кинулась ко мне как очумелая, прижалась к груди вся такая испуганная, но счастливая, и слёзы радости виноградными гроздьями сыпались из её глаз. Все остальные тоже, конечно, обрадовались. Ахи, вздохи, давай меня со всех сторон щупать и разглядывать. Левая сторона лица — в синяках, бровь рассечена, нос распух и набок свалился. Я терпеливо сносил нудные причитания и со всякой подробностью излагал свою печальную историю, и страшен был мой рассказ.
— Вань, ты жив, значит, не пришло твоё время, долго жить будешь. Верная примета, — обнадёжила актриса Ольга Резунова, которую мы любя зовём Олёша.
Она старше меня на десять лет, но выглядит очень молодо — и тридцати не дашь. Своим обликом и манерой поведения сильно напоминает актрису Ренату Литвинову. Мне кажется, она самая талантливая в нашем театре. Ей и «заслуженную» ещё лет десять назад дали. Меня всегда поражает её безумно скачущий характер. Бывало, из безудержного веселья её мгновенно кидало в апатию, и тогда она старательно изнуряла себя и всех томной меланхолией. Зато я никогда не видел её бьющейся в истерике. Закатить скандал на пустом месте или нагрубить кому-либо — это не про неё. Я не горел желанием приглашать Олёшу на праздник, опасаясь её насмешливой и непредсказуемой натуры. Пара рюмок — и у Оли напрочь отшибает всякое понимание. И она, бедная, срываясь со всех крепей, начинает нести несусветный вздор, посвящая всех в мельчайшие подробности своей трагической судьбины — бессчетное число гражданских браков и ни одного замужества. Причём всегда выражается культурно и деликатно. Любит повторять: «Знаете, во мне любви… столько, прям столько! Надо же мне её куда-то пристроить. Вчера вот опять неудачно пристроила…» И как истинная актриса, исподволь наблюдает за реакцией окружающих, видимо, страстно желая обогатить свой актёрский багаж и наточить мастерство. Какое-либо отчуждение или даже невнимание она воспринимает, как личное оскорбление… и впадает в апатию. Но всё же на именины пришлось позвать: другие варианты представлялись ещё страшнее. Опять же её невозможно не любить.
Бортали-Мирская тоже увидела в моём происшествии некий сакральный смысл.
— Тебя, Ванюша, ангел-хранитель спас, — явила она свой мудрый взгляд. — Выдернул из цепких когтей смерти.
— Ага, он самый, — поддакнула Ольга. — У меня тоже ангел-хранитель сильный. Сильный — до ужаса… Всё время меня от страшной беды бережёт — в загс не пускает… Он ко мне постоянно насилие применяет…
Народный артист Аркадий Стылый, который младше меня на год, не преминул поддеть:
— У тебя теперь отбоя от режиссеров не будет! С таким-то носом… Завидую я тебе, Ваня, белоснежной завистью…
— Нашёл, чему завидовать. Ну, скачи, лезь под машину, делов-то…
— Да я рад бы… — напустил он на себя пафоса. — Но, сам знаешь, я уже себе не принадлежу — народу. Народному артисту рисковать нельзя…
— Да-да, конечно…
— Нет, Вань, ну правда, я понять хочу: ты сам-то что под машину полез? Каскадёра, что ли, не было?
— Каскадёр за рулём был…
— А-а-а, понятно… сам, значит. Хочешь умереть красиво... Похвально, похвально… Но тут талант нужен, вдохновение, особый настрой души… Это в гробу лежать просто, а…
— Иди ты к чёрту!
Сели мы наконец к праздничному столу, богатому и изысканному, обо мне все сразу забыли, а Лидия Бортали-Мирская свою старую пластинку поставила — давай задумку Бересклета нахваливать.
— Какой же вы молодец, Вячеслав Вячеславович! Придумали праздники на сцене справлять! — обливаясь сарказмом, восхищалась она. — А то всё гробы и гробы на подмостках… Я когда молоденька была, тоже вот так застолье устроили, так меня потом в партком вызвали…
— Лидия Родионовна, вы это уже в сотый раз рассказываете… — с усмешкой перебила Ольга Резунова. — Парткомы уже упразднили, не надейтесь…
— А я что… — отмахнулась прима. — Ваня молодец, и стол замечательный, дай Бог, не последний...
— И я, Ванюша, тебе скажу: отродясь за таким богатым столом не сиживала, — сказала самая древняя актриса Галина Вахрушевская. — Сподобил Бог… Теперь и помирать не страшно…
— Что стол! Главное, чтобы выпивки хватило… — с наигранной тревогой в голосе добавил старый актёр Алаторцев.
— За это не беспокойтесь, Николай Сергеевич, — весело обнадёжила помреж Лиза Скосырева. — Подстраховались…
— Надеюсь. Всё равно тревожливо как-то…
Все дружно посмеялись, а Алаторцев всё с тем же серьёзным видом говорит:
— А с декорациями ты, Ваня, промашку дал. «Ревизор», конечно, великий спектакль, но нам в хоромах городничего неподходяще. Нам бы трагедии Пушкина… «Пир во время чумы» — это в самый раз.
Гости веселились вовсю, и вся чинность застолья пошла наперекосяк. Моя жена Лера толкнула в бок Лизу Скосыреву, и та, опомнившись, про тост заикнулась.
Первое слово чиновник взял — фамилия его Закупоркин. Я его не звал, но это такой тип, что ни одного застолья не пропустит. Считает себя этаким благодетелем для нашей актёрской братии. И вот он расфуфырился и объявил мне благодарность за «самоотверженное и беззаветное служение Мельпомене на ниве искусства…» Грамотку дал… Сразу за ним, обнимая рюмку, поднялся мой ровесник и друг Гена Киселёв, с которым мы вместе околачивались в «Щуке». Уж завернул так завернул! Со всей художественностью и артистизмом. Не зря, видать, подмостки под ногами почуял.
— Дорогой наш, Иван Михайлович! — декламировал он. — Ваня! Невыразимость теснится в груди моей! Как сказать, обо всей той громадности любви, которую мы храним в своих сердцах? Никак не скажешь… Лишь малую толику может отразить скудная речь моя. Ни в каком другом театре нет такого актёра, как ты! Немыслимым жаром пышет от чудовищной силы таланта твоего! Все пламенеют и горят зелённым пламенным змием, лишь только прикоснутся к неизъяснимой и непревзойдённой игре твоей! Тебе покоряются любые роли! Разве передашь, сколько всего сокрыто, сколь всего таится внутри твоего душевного сооружения! Та умопомрачительная высота, кою ты взял, теряется в облаках! И никому не подвластна сия вершина!
И всё это под медленно льющуюся красивую музыку, под переливающийся свет софитов.
Ну, обняли меня со всех сторон ласковыми взорами и вплели свои поздравительные порывы в общий хор. Я даже растрогался, чуть ли не до слез. Ну а потом, само собой, все чинно выпили, поперхнулись, закусили.
После Игорь Семиренко поднялся. Самый он балагур и шутник в нашем театре. И в этом разе без его выкрутасов не обошлось.
— Думали мы, думали, что тебе подарить… — задумчиво и немного виновато повёл он речь свою. — Вроде у тебя всё есть, красавица жена, дом полная чаша, да и всякие материальные блага тебя мало интересуют, знаем, чего уж там, вот и решили… и решили подарить тебе вот что… Сеня, где там… — обратился он к актёру Семёну Решетилову.
Семён скоренько скрылся за кулисами и через какие-то секунды вынес на подмостки большую картину, обёрнутую зелёной бархатной тканью.
Игорь напыжился, приосанился, напустив на себя пафосной важности, и понёс:
— Друзья! Сейчас пред вашими взорами откроется нетленный шедевр! Прошу сохранять спокойствие… Не волнуйтесь… Особо впечатлительным лучше заранее запастись валерьянкой, валидолом, наполнить рюмки… У кого…
— Ты показывай! Чего зря языком молоть!
— Сейчас. Ишь, какие нервные! Несколько слов о великом смысле сего эпохального, не побоюсь этого слова, полотна…
— Мы как-нибудь сами разберёмся. Давай не тяни! Ваня, скажи!
— Показывай, чего уж там!
— Терпение, друзья мои, терпение… Главное, учтите: картина после реставрации, так что просьба — руками не лапать. До недавнего времени картина принадлежала Пушкинскому музею!.. Великие музеи мира мечтали завладеть ею, предлагали баснословные деньги, многие миллиарды, это были нелёгкие торги, и без везения, разумеется, не обошлось... Но теперь картина по праву принадлежит тебе, Ваня! — и с этими словами Семиренко отдёрнул ткань, и тут уж все ахнули.
Картину я сразу узнал — копия «А.С.Пушкин на акте в Лицее 8 января 1815года» Ильи Репина. Только вместо лица юного Пушкина удивительным образом вписалась моя постылая физиономия. На картине я в той же позе, в той же одежде — форме лицеиста, но, конечно же, выше ростом и ширше в плечах. Из кармана у меня зачем-то выглядывает бутылка водки. К тому же все головы заменены на головы актёров и актрис нашего театра. Вместо Гавриила Державина — худрук Бересклет. Стол также накрыт красной скатертью, но теперь на нём выпивка и закуски всякие. И располагается он не по одну только сторону, а буквой «г», отчего многие присутствующие уже сидят за этим столом. Внизу в уголке название картины «Незабываемые именины Ивана Бешанина». Словом, из прекрасной картины Ильи Репина получился забавный коллективный портрет нашей актёрской братии. Кощунство, конечно… Впрочем, мне понравилось. Помнится, Николаю Алаторцеву тоже дарили исполненную в таком же духе картину Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Я тогда ляпнул: «Вот бы и мне такую».
Руку автора я, конечно, узнал. Виталий Булавчиков, наш театральный художник, мастерски лепит такие компьютерные копии-репродукции. Причём делает их на настоящем холсте, в красивой резной рамке. Страсть у него — «измываться» над творениями великих художников. Берёт, скажем, две (или несколько) известные картины с разными смысловыми посылами и лепит из них чёрт знает что. Помню, долго смеялся над его копией «Иван-Царевич на Сером Волке» Виктора Васнецова, где лица царевича и царевны он заменил на другие, взяв их с картины Василия Пукирева «Неравный брак»… Причём лица дряхлого жениха и юной невесты вписались настолько точно и органично, без всяких изменений, как будто так и предназначались для картины В.Васнецова. У невесты тот же наклон головы, только в зеркальном отображении. Вот представьте себе царевича, изрядно постаревшего, одряхлевшего, с чванливо оттопыренной нижней губой, который трепетно и нежно прижимает к себе юную невесту… Просто слезу прошибает от умиления... К тому же Виталий позволил себе вольность и поработал с мордой волка, скривив нос и оскал в загадочную и злорадную усмешку. Эта картина у него в двух вариантах. В одном — заменены только лица, а в другом — жених и невеста сидят на волке в своих свадебных нарядах. Ещё мне понравились его «Бурлаки на Волге». То есть это, конечно, картина Ильи Репина, но бурлаки уже с лицами российских императоров, в соответствующих парадных мундирах, с муаровыми лентами, аксельбантами, крестами, звёздами и орденами. Среди них в упряжке, надрываясь, тянут огромный корабль (намного больше, чем у Репина) и две императрицы Елизавета I и Екатерина II, облачённые в нарядные белоснежные платья, инкрустированные драгоценностями, с цветастыми кружевами и оборками. Или вот другая картина: в санях вместо боярыни Морозовой из известной работы Василия Сурикова оказалась «Алёнушка» Васнецова в той же печальной и задумчивой позе. А вместо мальчика рядом с санями бежит козлёнок… И таким вот образом Виталий нещадно «надругался» над многими нетленными полотнами. Некоторые изувечил так, что и сами авторы не разберутся, где чьё. Теперь вот и меня, и себя, и всю нашу труппу сунул в очередную свою карикатуру.
Я обернулся на Виталю — он скромно ужался в конце стола и смущённо ковырял вилкой в тарелке. Талант! Вот только непонятно, какой тут посыл. Что я делаю в центре? Читаю стихи? Тогда причём здесь именины?
— «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил», — процитировал я Пушкина. — Нет не так: «Старина Бересклет нас заметил и… и… в труппу нас благословил». Где-то так… Тронут... тронут до глубины души. Может, я вам и впрямь стихи, что ли, почитаю. Намедни наткнулся на замечательного поэта…
— В другой раз, Ваня, — улыбаясь, сказала Лиза Скосырева. — Тебе, правда, понравилось?
— Правда.
— Ещё бы не понравилось! — радостно воскликнул Бересклет. — Вот, Ванечка, поставили тебя в центр — теперь не разочаруй нас. Ты должен стать премьерчиком в нашем театре.
Бересклет ко всем так обращается: Сашенька, Ирочка, Игорёчек, Ванечка, Лизонька… Невзирая на возраст, награды и положение. Самому ему чуть больше шестидесяти. Он вообще какой-то суетливый и лукавый, коварный и льстивый. Может за глаза с упоением поливать грязью кого ни попадя. Но появись на пороге его кабинета, сразу же вскакивает с кресла и лезет со своими объятиями, даже если чувствует нескрываемую враждебность. И при встрече, пока со всеми не обнимется и не расцелуется, не успокоится. Разговаривает торопливо, мягким спокойным говорком, в изобилии прилагая всевозможные ласкательные суффиксы. С той же лукавой улыбкой и льстивыми словечками устраивает изощрённые показательные порки. По поводу и без — лишает премии и отстраняет от спектакля, не стесняясь, высасывает из пальца надуманные предлоги, чтобы не отпускать на съёмки фильма. Сам же тщеславен до смешного, любит, когда им восхищаются, и всё время напрашивается на похвалу. Помнится, как-то ляпнул: «Не будет меня — вся театральная культура полетит к чёртовой бабушке! Да… А на моё бездыханное тело навалят огромную каменную глыбу с эпитафией: "Здесь покоится великий Бересклет, при жизни которого природа боялась быть побежденной, а после его смерти она боялась умереть"». «Эти слова на могиле Рафаэля написаны», — вспомнил кто-то. «Разве?.. Ну, они мне тоже подходят...»
…— Вот это сюрприз! — воскликнула моя жена Лера. — А почему у Вани бутылка из кармана торчит? Ваня вообще-то редко пьёт. Ему вообще-то надо было нимб над головой нарисовать…
— А я слышала, — сказала Геля Смирнова-Коркина, — если Репин писал чей-то портрет, тот вскоре умирал…
— Как!.. — ахнула Лиза Скосырева. — Хочешь сказать: мы скоро все… того?
— Я не знаю… Столыпина вот сразу убили…
— Ну что за глупости! — вспылил Виталий Булавчиков. — У Репина сотни портретов! Ну, с десяток — так уж совпало… да ну, чушь какая-то!
— Может, и так, — не унималась Геля. — Вот Пушкина из картины вырезали — а вдруг ему это не понравится?
— Ну ты вообще! Его же не из подлинника вырезали! Вот если бы мы подлинник нарушили, тогда бы Пушкин, конечно, возмутился… И Репин тоже. К бабке ходить не надо. Да и вообще, подлинник изменить невозможно! А копия… копия — это так...
— Да-а… Ловко… — оценила и Бортали-Мирская. — Раньше художники годами над картиной трудились, а сейчас — раз, и готово.
— А что вы хотите, Лидия Родионовна, — сказала Ольга Резунова. — Жизнь не стоит на месте. Согласитесь, лучше любой фотографии!
— Жизнь-то — не стоит, а творчество, похоже, умирает.
— С чего вы взяли?
— А как? — с грустью качала головой наша «великая старуха». — Когда картины закончатся, с чего такие свои «шедевры» лепить будете? Настоящих художников уже нет. Сейчас одни фокусники, маляры и карикатуристы. Раньше все вручную, а сейчас конвейерная бутафория. Вон хоть Пикассо взять. Наштамповал восемьдесят тысяч картинок и поделок — и великий художник… Смешно. Карандашиком чиркнул — нате вам голубь мира! А если бы в наше время жил, миллион бы, наверно, настряпал… Сам признавался, что всё ради денег.
Лиза Скосырева торопливо позвала к столу и сама произнесла тост. Ну, моих родителей вспомнила: мол, подарили миру такого сына… А потом покатилось веселье дальше, с гиканьем и плясками.
К моей жене Лере подсел старик Алаторцев и давай меня нахваливать.
— Ваня сам себе цены не знает, — захлёбываясь от умиления, говорил он. — Так играет, что душу надвое перешибает. Сердце — вдребезги. Подсунут ему дохлу роль — стару, квёлу, еле живую, — от которой все отказываются, а он в неё жизнь вдохнёт, здоровье, приоденет, нарядит, всякими красками разукрасит. Вон видишь — Стылый, вон тот, уже и «народного» отхватил. А какой он актёр? Отчесал роль — и в сторону её. Отчесал — и в сторону… Или вон Качель такой же. А Ваня не таков. С душой и с полной отдачей выкладывается. Да только, вижу, мается чего-то, будто не нашёл ещё себя, дорожку свою не нащупал. Талант-то большой, а не раскрылся. Гложет его чего-то, покою не даёт… Ты береги его, дочка, терпи, ежли что, время, оно само всё по местам расставит.
А ко мне прицепился наш комик и балагур Василий Котозвонов. Он у нас вроде юродивого. Запросто может всяких гадостей и колкостей наговорить. Вроде как в шутку. Потом не знаешь, что и думать. Наплюхал он себе и мне рюмки и с поздравлениями полез.
— Желаю тебе, Ваня, чтобы все твои мечты исполнились. Как сказала наша великая Фаина Раневская: «Всё обязательно сбудется! Стоит только расхотеть!..» — чмокнул своей рюмашкой мою рюмку и вдохновенно и залпом выпил. Крякнул и хотел ещё что-то «хорошее» и «доброе» сказать, но актёрская братия его проворно уволокла в сторону, видимо пожалев меня, именинника.
Ко мне сразу подсел тихий и загадочный актёр Георгий Виноградов. Он уже в годах, лет ему этак под семьдесят. Типичный трагик, грустный и задумчивый, что-то жалкое и хрупкое во всём его облике. Мы к нему трепетно относимся, с уважением и любовью. И он ко всем по-отечески, любит наставлять да вразумлять. Тут же Ольга Резунова элегантно на своё место — напротив меня — вернулась. Присела, вся такая одухотворённая и женственная, и с интересом на нас уставилась. Покосился на неё Георгий Васильевич, покачал головой, всё же разговор свой повёл.
— Давай, Ваня, за твоё второе рождение выпьем, — сказал он своим тихим и даже несколько бабьим голосом. — Ты вот в свой день рождения чуть не погиб, а в этом большая тайность есть. Я-то уж старик, знаю. Ты не смейся, тут великий смысл сокрыт… или знак какой-то. Может, это тебе жизненна подсказка… а вдруг тебя к чему-то судьба подводит? Постучалась к тебе робко и что-то сказать хочет.
— Ничего себе «робко»! — захлопала ресницами Ольга. — Чуть на тот свет не отправила!
— Эх-хе-хе, не знаете вы, что такое судьба. Если она захочет, и дверь вышибет. А надо будет, и на тот свет отправит… для вразумления…
— Хорошенькое вразумление! Насколько я знаю, оттуда ещё никто не возвращался.
— Возвращаются… Ещё как возвращаются!.. Каждый человек хоть один раз в своей жизни да сбегает… Только потом ничегошеньки не помнит. Это не насовсем когда. А насовсем — это, само собой, каждого ожидает.
— Как это «не насовсем»? — удивилась Ольга. — Вы клиническую смерть имеете в виду?
— Причём тут смерть — это другое… Я вот точно знаю, что бывал в своё время на том свете. Вот только хоть тресни, не могу вспомнить: чего там было, как.
— Откуда вы тогда знаете?
— А вот оттуда… знаю, и всё! А ещё знаю, зачем я там был. Об этом я говорить не буду. Моя тайна. Вот только много я потом в своей жизни изменил. По-другому думать стал, иначе всё глянулось… До этого коснел, а после — сознание ожило…
— Ой, мне бы тоже кое-что поменять надо… Вот бы хоть одним глазком…
— Глянешь ещё… А может, и была уже… Хотя — нет, вряд ли. Вот ты вроде как весёлая и беспечная, а меня, старика, не обманешь — не от счастья так-то…
— Всё-то вы видите…
— Это она потому, что замуж за меня не хочет, — хитро щуря глаза, сказал Алаторцев. — Жили бы душа в душу, счастливо и согласно, как вилка с розеткой.
Николай Сергеевич всегда так шутит, всех наших женщин замуж завёт. Лет ему тоже уже под семьдесят, так что самое время…
Ольга Резунова фыркнула играючи и проворковала кокетливо:
— Я давно согласная, Николай Сергеевич. Но вы же сами постоянно день нашей свадьбы откладываете.
— Ага… откуда мне знать… можа, ты сбежишь из-под венца… Посмеёшься над стариком. Тебе же, как в «Вишнёвом саду» Чехова, весь сад подавай. «Сосновый бор мой!» Одного трухлявого дерева тебе недостаточно… Да ещё «В Москву, в Москву…»
— Ну вот, опять увиливаете… Вы же не на подмостках…
— Как это не на подмостках? А это что?
— Ну, не перед зрителями, в конце-то концов!
Алаторцев оглянулся в зрительный зал, задумчиво и манерно поскрёб небритую щёку и сказал вкрадчиво:
— А можа, есть там зрители, только мы их не видим. Полон зал… Аншлаг…
— Что им сейчас тут делать? На наши пьяные физиономии пялиться?
— Театр пустоты не терпит. А потом, спектакль у нас на загляденье получается… Хошь и без репетиции… Реплики у всех какие примечательные… Импровизация опять же. Просто заслушаешься…
— О каком спектакле вы говорите?
— О нашем. Я только пока названия не придумал. Ну, ничего, спектакль закончится, будет и название. Другие театры обзавидуются. Однако мы заболтались. Ну, давайте, поберечься надо, поберечься… — любимая присказка, когда Алаторцев призывает опустошить рюмки.
Николая Сергеевича всегда коробит заезженное пожелание "Берегите себя!" Помнится, будучи не в духе, он возмущался: «Ну что же это такое! Какой-то умник ляпнул, и все давай мимодумно повторять! Как будто человек для того и живёт, чтобы себя беречь! Почему нельзя сказать: "Берегите своих родных и близких! Берегите землю-матушку! Берегите Природу, мать вашу!.." Это было бы гораздо достойнее человека!» Ещё любит цитировать две строфы из стихотворения Давида Самойлова:
«О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,

И что, порой, напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься...»
...Я словно не заметил забавную перепалку Ольги и Алаторцева. Слова Георгия Васильевича погрузили меня в глубокую и беспросветную задумчивость. Я как-то посмурнел, понурился и, рассеянно ковыряя вилкой в салате, пытался разгадать хитроумное уравнение судьбы. Всё думал, о чём это таком она меня предупредить хочет. — Что странно — то странно, — тихо сказал я. — Пока сюда ехал, всё вспоминал, сколько раз я уже погибнуть мог. Мама рассказывала, что при рождении врачи что-то там напутали, и я чуть не умер. В восемь лет мы с друзьями — вспомнить смешно — пошли кататься на льдинах. Мальцы совсем, глупыши. Тогда я чудом не утонул. От берега недалеко было, но я совершенно не умел плавать, да ещё испугался. Захлёбываться стал. Хорошо, взрослые ребята оказались поблизости. Ветку бросили в воду, вытянули на берег. Потом ещё раз тонул. Тогда мне уже лет десять было. Катались на пруду на коньках, и я под лёд провалился. Тут я как-то сам выкарабкался и даже потом не заболел. А всё равно странно, в этом месте и тяжелей меня ребята катались, но почему-то только подо мной лёд проломился. Были и ещё случаи… да ладно, что плохое вспоминать. Праздник портить… А что мне судьба сказать хочет… Да кто ж разберётся! Только голову сломишь. Давайте уж, Георгий Васильевич, выпьем да и забудем всякие там хитросплетения судьбы.
Ольга Резунова меня поддержала. Схватила бокал с вином и говорит:
— Правильно, Ваня, ты голову не замусоривай. Пронесло, и ладно. Радуйся, а начнёшь думать, только голову замусоришь.
Георгий Васильевич тоже потянулся к рюмке, а всё же, хмурясь, назидательно сказал:
— А ты всё равно подумай, дело сурьёзное.
Позвали мы всех гостей к столу, и решил я сам какой-нибудь благодарственный тост выморщить. Встал я, судорожно припоминая какие-то пафосные и заезженные фразы, и жадные взоры устремились в мою сторону.
И только я рот раскрыл, как вдруг почувствовал, что грудь мою страшно сдавило, и дыхнуть не могу, и сердце моё точно железными клещами стиснуло. У меня помутилось в глазах, и через эту муть какие-то молнии блеснули, а в голове послышался странный звон. Но внезапно всё прошло… Падая, в последнюю секунду схватился за скатерть и потащил кушанья и столовые приборы за собой на подмостки.
Тут, конечно, переполох случился. Крики, вопли, стенания… Жена моя побледнела и позеленела сразу. Кинулись ко мне со всех сторон, как коршуны, а у меня уже и пульс не прощупывается. Бились надо мной, тщётно пытаясь вернуть к жизни, а как же, женщины рыдали, молились, но… Потом и врачи-реаниматологи тоже ничего сделать не смогли. Так вот и закончился этот странный праздник. Увезли тело моё на последнюю гримировку, а гости разошлись грустные и понурые.
Но история моей жизни на этом, конечно же, не закончилась.

Явление 2
Смена декораций
В тот момент, когда мне дурно стало, вот что произошло.
Лера сразу подскочила ко мне и спросила вроде как испуганно, но с плохо скрываемой радостью:
— Ваня, что с тобой? Тебе плохо?
А мне и говорить-то трудно.
— Сам не знаю, — чуть слышно прошелестел я. — Сердце что-то… Режет… Искры из глаз...
— Это ничего, пройдёт… Это всего лишь…— и тут же добавила, чуть скривив уголок рта: — А «Скорую» вызывать ни к чему. Здесь до неё всё равно не дозвониться…
Посмотрел я на весёлую жену свою не то с удивлением, не то с укором и вдруг почувствовал, что и правда боли в груди стихли, а хмель весёлый ещё лише разыгрался, и голова какая-то податливая стала... И во всём теле бодрость небывалая появилась — кровь по жилам забурлила, тепло разлилось. Вслушался в себя в остатний раз и никакой хвори не обнаружил.
Оглянулся по сторонам — и у меня волосы на голове всколыбнулись. Что за фокусы? С одной стороны, вроде как ничего не изменилось, а с другой... Сижу я там же, на своём месте, предо мной те же кушанья, рюмка налитая. Рядом жена как-то странно и… с надеждой на меня поглядывает, за руку держит. А всё же много странных изменений произошло. Стол намного длиннее стал и выгнулся буквой «г», скатерть на нём красная стала, как на картине, и гостей чуть ли не в два раза прибавилось. Гляжу: что за бред? Тут и Антон Каменев, и Зинаида Гвирская, Варвара Ерёмич, Сергей Белозёров, Сергей Мартынов, Лука Кондишин и другие актёры и актрисы нашего театра, которые уже умерли в своё время. И все они такие весёлые, довольные, здоровьем пышут. Тут-то и кинуло меня в раздумье. Вроде как и радостно мне их снова увидеть, а с другой стороны, дело ясное: хватанула меня белая горячка. Хотя от чего, с двух рюмок, что ли? До этого месяца два не пил, да и не любитель я. Может, шизофрения какая-то пробудилась? Ведь бывает же такое — раз, и человек спятил. В один прекрасный и солнечный день. Стукнулся, видать, головой сильно. Повредил чего-то там, в лобной или теменной доле, корка треснула…
Сижу и не знаю, радоваться мне или печалиться. Ладно, думаю, посмотрим, чего дальше выкинется. Главное, виду не подавать.
Георгий Виноградов отчего-то горестно качал головой и всё повторял: вот оно что… вот оно что… А потом повернулся ко мне и такую чушь понёс, что я засомневался и в его здравом уме тоже.
— Так оно, Ванюш, и бывает, обычное дело… — раздумчиво глядя на меня, говорил он. — Почти у всех так: умирает человек и даже не замечает этого. Потом, конечно, до него потихоньку, помаленьку начинает доходить…
— Вы это о чём?
— О том самом, Ваня… У тела и у души одно и то же сознание, и в момент смерти сознание остаётся только у души. А душа всегда заранее готовится… И твоя вот подготовилась, а как же, чтоб тебе не так грустно было… Видишь, те же декорации, мы тут с тобой, никуда не делись. Близкие люди всегда в трудную минуту рядышком...
«Спятил старик, — подумал я. — Вместе со мной… Может, и другие тоже?»
— Кто бы что ни говорил, а жизнь справедливо устроена, — весело сказал Алаторцев. — Всегда даёт человеку время допить и закусить, сколь душеньке угодно, и с близкими вдоволь пообщаться… Когда ещё Бог даст…
— А у нас и вовсе добрая традиция: актёрские души капустники любят… — добавила Ольга Резунова. — У других не так. Всё зависит от профессии. Как тебе, Вань, наш капустник?
— Замечательно…
Я рассеянно разглядывал гостей и ничего не понимал. С одеждой у всех вообще полная несуразица. Те гости, которым посчастливилось в картину попасть, теперь в тех же нарядах 19 века. Бересклет — в малиновом мундире Гавриила Державина. На мне тоже лицейский мундир Пушкина, из синего сукна с красным воротником, старательно застёгнутый на все пуговицы, те же блестящие чёрные ботфорты и белые панталоны. Я даже ощупал себя для верности. Другие же гости, не попавшие в картину, в основном которые «мертвецы», — в разнообразных сценических нарядах. Тут и лохмотья, и рабочие спецовки, военные кителя, белые халаты, какие-то странные вычурные одеяния — прямо в глазах рябит! Разве что мутный, как студень, чиновник Закупоркин остался в своём былом лощёном костюме. Да ещё моя супруга в том же самом красном платье, подпоясанном чёрным широким ремнём на невероятно-узкой талии. Мне всегда не нравилось это платье: глянешь, и мерещится красный гроб с чёрной траурной ленточкой. Пробовал тактично как-то донести Лере, а она всё равно — любимое платье, любимое платье, мне в нём везёт.
«Мертвецы», конечно, — на удивленье, но и с живёхонькими перемена странная приключилась. Особенно поразила меня красавица Зиночка Караева. Мы её ещё тростиночкой зовём, и ангелочком, и солнышком… С начала застолья она и впрямь ангельской тростиночкой была. Сидела в самом конце стола, потупив взор. Иной раз поднимет свои большущие глаза, похлопает длинными ресницами, согреет всех своим приветным взглядом и опять будто задумается о чём-то. А тут вдруг в развязную толстушку превратилась. Хохочет без умолка и шутит как-то уж совсем пошло и скабрезно. С вызовом и насмешкой на всех смотрит. В одной руке у неё — бокал вина, а в другой — сигаретка изящно трепещется. Раньше не курила и от спиртного отказывалась, и вот те раз.
С Ирой Приваловой другая метаморфоза случилась. У неё внешность самая что ни есть демоническая была. Волосы длинные, чёрные, и глаза тоже чёрные, пронзительные, колючие. Ну, ведьма, женщина-вамп! Ей и роли эдаких роковых и властных женщин втюхивали. И вот смотрю я теперь на Иру и еле узнаю. Превратилась она в милую блондинку, с трогательной улыбкой. Глаза чёрные так и остались, только они добрые какие-то, ласковые.
Эх, да любого гостя хватай, лицедея, прости Господи, — и с трудом узнаёшь. Причём перевоплощаются в мгновение ока время от времени — не успеваешь следить. Та же Зиночка Караева опять вдруг стройная и скромная стала. Как только взгрустнула, так и переменилась. Ненадолго, правда, минут пять так посидела, и, верно, ей надоело — опять растолстела. У меня от всего этого ум за разум захлестнуло, а всё равно креплюсь, не выдаю себя. Хотя — никому вроде как до меня и дела нет. Попойка, видать, в ту стадию вошла, когда гости в компании сбиваются, группы и группки, толкуют о своём, перебивая друг дружку, а на именинника и внимания не обращают.
Красавица помреж Лиза Скосырёва подкралась ко мне сзади и навалилась на мои плечи своей огромной тугой грудью.
— Ванюш, ты почему такой скучный сидишь? Такой прекрасный праздник!.. Тебе что, невесело?
— Очень весело… — сказал я и повернул голову. И тут с ужасом увидел, что у Лизы декольте до самого пупка… На празднество она пришла в строгом бежевом костюме, под цвет волос, минуту назад видел её в великолепном белом светском платье некой графини или княгини, какова она на картине, а теперь нелепое и несуразное платье — даже описывать неловко. У меня прямо дух захватило… от возмущения… Жена ведь рядом… Я испуганно глянул на Леру, а она равнодушно на нас с Лизой посмотрела и опять принялась что-то прагматично обсуждать с Аркашей Стылым.
Лиза — озорница ещё та! Всегда такая весёлая и живая. Любит, как говорится, включать наивную дурочку. Например, помнится, на улице к ней прицепились какие-то сектанты и для начала спросили: «Вы в Бога верите?» Лиза округлила глаза, полные недоумения и непонимания, и сама спросила: «А кто это?»
У нас все её искренне любят. Среди множества кандидатур она выбрала Володю Шалоберкина, красавца-мажора и, не буду кривить душой, талантливейшего актёра, который к тому же на пару лет её младше.
— Ну, раз Ваня недомогает, тогда я тост скажу, — поднялся Алаторцев. Все затихли, и он продолжил с кривой усмешкой: — Ну, чего уж там, долгих лет жизни желать поздно… Творческих успехов — тоже не то. Личная жизнь — так это теперича неактуально. Да, решительно снимаем с повестки дня… Даже не знаю, что и пожелать. Теряюсь. Разве что — здоровья, как водится. Обычное здоровье, оно конечно, теперича от тебя никуда не денется. Про хвори можешь забыть напрочь! А вот психический настрой не помешает. Чтоб не грустил, в этой самой депрессии не плавал, с хандрою не знался, ничего не боялся — однем словом, настоящего тебе душевного здоровья и крепкого духа, Ваня! Давайте дербалызнем за Ваню, не чокаясь, конечно.
Что к чему?
Со всех сторон посыпались заботливые стенания о моём душевном равновесии, пожелания скорейшего обретения духовной гармонии и ещё чёрт знает чего. И пили не менее старательно.
— За твою душу, Ванька! — сказал и Сергей Белозёров, приветствуя меня литровой бутылкой водки.
Вот ведь здоровья у мертвеца! Ему в рюмку наливают, а он упёрто отмахивается: «Нет, я только из горла… Я только из горла…» Как отхлебнёт, так, считай, половины нет. Даже не поперхнётся. А ведь Сергей тельцем тщедушный, ключицы выпирают, кадык торчит. Непонятно в чём жизнь держится. Помню, всегда он отличался весёлым нравом и любил выпить. И сгинул по глупости, нелепо. Нашли его замёрзшего в сугробе неподалёку от его же дачи. В кармане — сценарий и бутылка пустая. Что тут думать — дело известное. Сейчас такие сценарии подсовывают, что и правда сопьёшься. Читаешь иной раз, и оторопь пробирает до самых селезёнок. Отшвырнёшь сценарий этот в сердцах куда подальше и думаешь: что там у автора в голове деется? Откуда они такие берутся?
Сергей тогда два месяца до сорокалетнего юбилея не дотянул. При жизни не ценили, а потом как запели со всех тумбочек: выдающийся был актёрище, великий! Потом, само собой, скоренько и стыдливо забыли. Обычная история. А ведь Сергей Белозёров и впрямь был актёр на особинку. Умел что-то новое найти для роли, оригинальное, неожиданное, да и вообще был органичен, что называется, от земли. Я у него многому поучился, ох и многому! Дружно мы с ним жили, без слёз и не вспомнишь. И на даче его, злополучной, бывал не раз. Старался как-то его от пьянства отвадить, да куда там! Мне ли, молодому да желторотому, было учить?
Георгий Васильевич как будто угадал мои мысли.
— А вот напомни сейчас Сергею про сугроб, так будет утверждать, что на сцене помёрши… Дескать, рухнул замертво, как и положено актёру, при всём честном зрителе. И все почившие актёры и актрисы так считают. Так оно и есть: мимо сцены артистам никак не проскочить. Всем актёрам суждено на сцене умереть — как и все врачи умирают на операционном столе. Вот и с Белозёровым так случилось: тело в сугробе коченело, а душа в это время на подмостках бенефицию устроила. При полном зале зрителей. А после такой банкетище на сцене отгремел — не хуже твоего, Ваня. Ну а потом Сергею сказали: так, мол, и так, опускай занавес. Это такой негласный закон между актёрскими душами — друг друга со сцены в последний путь провожаем.
Аркадий Стылый потянулся за салатом и в ту же секунду… нахмурился, словно что-то худое вспомнил, отложил вилку и в сердцах тарелку отпихнул. Да так, что чуть бутылку не опрокинул — пошатилась она, но устояла.
— Ваня, ну, что ты за человек! — с обидой сказал он. — Заставляешь всех нас переживать, нервы тратить. Теперь я тебе завидую уже чёрной завистью. Опять ты всех обскакал. Разве так можно?
Я уставился рыбьими глазами: что опять нашло?
— Прикидываешься? — не унимался Стылый. — Полное спокойствие и равнодушие! А самого поди радость распирает, так ведь? Да, завидую, завидую… Мы тут вынуждены влачить жалкое существование в нашем бестолковом, никчёмном мире, играть глупые пьески, мылиться в пошлых сериалах, а ты… — тут у него перехватило горло, прокашлялся он и торжественно досказал: — А ты теперь можешь приобщиться к истинному искусству, играть в настоящем театре!
— Не понимаю, меня что, выгнали из театра? — растерянно спросил я и, хмурясь, посмотрел на Бересклета.
— Кто же тебя, Ванечка, теперь выгонит… — странно улыбаясь, ответил он. — Ты теперь отныне и навсегда на стене театральной славы, на седой стене плача… Навеки в наших сердцах и в сердцах зрителей…
— Прямо как о покойнике говорите. Это что, шутка такая?
Гости на меня как-то странно уставились… с интересом, что ли, и с какой-то жалостью.
— Минуточку внимания! — поднялся чиновник Закупоркин. — Я забыл самое главное. В этот знаменательный день имею честь объявить, что Ивану Михайловичу Бешанину присвоено высокое звание «Заслуженный артист России»!.. Посмертно…
Все захлопали в ладоши, давай голосить, как психи в сумасшедшем доме. Мне же вообще стало не по себе.
— Какой тонкий чёрный юмор… — буркнул я. — Ну, хороните, хороните…
Ольга Резунова как будто опомнилась.
— Ваня, никто тебя не хоронит... Просто ты попал… как сказать... в переплавку как бы… Поверь, это мечта любого актёра. Вот увидишь, возродишься как птица Феникс Ясный Сокол…
— Вот именно! — восторженно сказал Стылый. — Переплавка — это самое точное слово! Я уже ясно вижу: из тебя получится бесценный слиток актёрского мастерства…
Представляете, какую чушь завернули? Мне даже говорить расхотелось.
Стылый не отступал.
— Ты же знаешь, Вань, — участливо говорил он, — да и все присутствующие здесь подтвердят: во мне совсем нет никакого таланта. Всё, чем я могу гордиться, — это прекрасная память и работоспособность. За счёт этого ещё как-то держусь. Честно говоря, мне бы другую профессию, да поздно уже. Ничего другого я делать не умею. Я был бы несказанно рад очутиться на твоём месте. Быть может, тогда из меня хоть что-то получилось бы.
Знаете, мне было странно услышать от Стылого столь откровенное признание в своей бездарности. Ему палец в рот не клади — откусит по локоть. Кровушки попить да попортить — тут ему равных нет. Всякий раз он спорил с Бересклетом и со всеми бывшими режиссёрами за каждую роль. Верезжал открытым текстом, не стесняясь других актёров, якобы он достоин только главных ролей. С фиолетовой пеной у рта доказывал, будто только он может сыграть ту или иную роль. А тут при всём честном народе сознался в своей серости. Странно. Как будто весь мир перевернулся.
— И я, Ваня, тебе завидую, — вздохнул Алаторцев. — Я-то насколь тебя старше, а так и не дождался этого чарующего часа... А ты — раз, и готово. В свой день рождения, да ещё на сцене… Душе твоей тоже подсоба — не нужно тащить тебя из какой-нибудь подворотни…
— Ты вообще скажи спасибо, что у тебя душа есть, — назидательно изрекла Бортали-Мирская. — У многих её и нет вовсе. Да ещё застолье организовала! Нас пригласила…
— Перед тобой сейчас такие перспективы открываются — уму помрачение! — восторженно всхрапнула Лиза Скосырева. — Теперь прикоснёшься к настоящей, к великой драматургии!
— Ты это о чём?
— Будешь играть в пьесах, которые сам написал.
— Я?
— Да.
— А я уже что-то написал?
Бортали-Мирская задумчиво покачала головой.
— Все мы пишем свою жизнь, начиная с самого рождения…
Я хотел что-то ответить, но тут вдруг моя Лера напустилась на чиновника Закупоркина:
— Вы зачем пришли? — угрюмо и с раздражением спросила она. — Вы же знаете, что мой муж посредственная бездарность, никчёмный актёр, без денег и честолюбия. В его годы другие уже звёздами становятся. А вы тут какие-то звания раздаёте, дипломы, благодарности… Вам не стыдно лицемерить?
Что?.. У меня прямо челюсть отвисла, брови на лоб полезли, округлившиеся глаза за собой потянули. Как это неожиданно и трогательно… У нас с Лерой, конечно, не всё гладко, любящей и образцовой семьёй нас не назовёшь, но что касается моих актёрских способностей — она всё время старательно твердила, какой я талантливый, как я удивительно и неподражаемо играю, «а в этом эпизоде вообще гениален и восхитителен» — и тому подобное. И вот те раз! Интересно, и почему это я «посредственная бездарность»? Я совсем даже непосредственная бездарность… И вообще, честно сказать, Лера сама по себе замкнутая, неулыбчивая и молчаливая. На людях она не стала бы устраивать скандал. Только дома… Всё в голове моей перемешалось, в груди зарычало, но я, естественно, смолчал. Дай, думаю, посмотрю, что дальше будет.
А этот Закупоркин, ещё совсем недавно всесильный и довольный собой чиновник, вдруг превратился в жалкого и беззащитного.
— Я не понимаю… — тихо и подавленно произнёс он и с растерянно уставился на Бересклета.— Вы же сами рекомендовали Бешанина.
Наш худрук Вячеслав Вячеславович, у которого ботаническая и, казалось бы, не плотоядная фамилия Бересклет, всегда стелился лисой перед министерскими портфелями, подныривал под лакированные туфли «культурных» чиновников, да и перед всеми вышестоящими, угождал всячески и заискивал. Но сейчас он, казалось, чувствовал себя барином, хозяином положения. Видимо, собственной значимости ему придал приторный малиновый мундир, к тому же на голове у него появилась нелепая розовая шапочка с помпончиком.
Бересклет насмешливо посмотрел на Закупоркина, которому он обязан своим назначением.
— А у вас что, своей головы на плечах нет? — ковыряя вилкой в зубах, вопрошал он. — Или у вас плечи, чтобы щёки подпирать?
Чиновник растерянно моргал, и щёки его немилосердно шмякали.
— Вы понимаете, что дали высокое звание сомнительной личности?! Хоть и посмертно, — не унималась Лера. — Заметьте, я не говорю, актёру! Это не актёр, который не сыграл ни одной — ни одной, повторю, — звёздной роли! Его что, зрители боготворят или кто-то из признанных мэтров отметил? Вот здесь сидят по-настоящему заслуженные и народные артисты. Вам не стыдно в глаза им смотреть? У вас совесть есть? Вы за что зарплату получаете? Вас по ночам кошмары не мучают?
Закупоркин жалко и беззубо отбивался, и пот градом лился с его размордевшей физиономии. Лерочка с упоением измывалась, а я не мог оторвать от неё глаз, чувствуя, что клочья летят именно с меня.
Вдруг мне стало муторно, и я, словно смахнув наваждение, отвернулся и принялся за «покойничками» наблюдать.
Они сидели за столом как ни в чём не бывало, ели, пили, смеялись. Между Антоном Каменевым и Николаем Алаторцевым забавная беседа случилась.
— А я ведь на тебя, братец, в некоторой обиде, — хмурясь, сказал Каменев. — Роль Городничего тебе отдали, а я как же? Моя любимая роль, а ты… нехорошо, эх-хе-хе!
— Да ведь ты уже лет как десять помер, а я-то покуда живой…
— Ну, померши, и что? Эка невидаль! — строго сказал Антон Никанорович. — Всё одно лучше меня Городничего никто не сыграет.
— Городничий ты и впрямь первостатейный. И имя у вас одно, и характером…
— Да, я и умер-то Городничим, помнишь? Да ещё в финальной, «Немой сцене». Все замерли, а меня удар хватил. Рухнул и сцену родимую обнял, прижался к ней, к любимой, всем телом и шепчу, прощенье прошу… Себя нисколь не жалко, а только одна мысль — успеть бы попрощаться. Зрители поначалу ничего не поняли, думали, задумка такая. А когда заминка с поклонами… потом объявили, — тут уж весь зал разрыдался. «Скорую» не только мне вызвали, половину зрителей в больницу свезли. Да, очень уж меня публика любила.
— Помню, помню. На моих глазах было. Меня по сию пору твоим Городничим натыкивают. А я не в обиде. Чего уж там, перед великим талантом преклониться не зазорно.
Вдруг послышался истеричный визг, как будто бабий:
— Что вам от меня надо?!
Я повернул голову и увидел того самого чиновника Закупоркина. Он уже стоял и грузно нависал над столом, глаза его безумно ворочались, губы дрожали, а пот лился уже в три ручья и крупными градинами падал на пол.
Гости от неожиданности затихли, тоже повернулись к чиновнику — и почти все вдруг захохотали.
Закупоркин в каком-то паническом отчаянии выхватил невесть откуда пистолет и неумело стал палить куда ни попадя. Как ни странно, я совсем не испугался, а с цепенеющим восторгом смотрел на это безумие. О других и говорить нечего — застолье просто клокотало от хохота! А ведь я ясно видел, как пули попадают в людей. У Семиренко появилась кровавая дырка во лбу, у моей благоверной — две, и, вот поди ж ты, никакого вреда. Раны от пуль через несколько секунд исчезали, как будто их и не было вовсе.
Наивная Геля Смирнова-Коркина, влюблённая во всяких крутых парней и успевшая в свои двадцать пять трижды побывать замужем, вскочила, захлопала в ладоши и закричала восторженно:
— Потрясающе! Блистательно! Браво!
Один только Кирилл Геранюк вроде как и правда умер. Его бездыханное тело повалилось со стула, а из виска потекла струйка крови. Это пулевое ранение и не собиралось затягиваться.
Думаю, о Кирилле нужно сказать подробнее. Он на криминальном коньке прославился. В театре у него роли незначительные, разве что мелькнёт где-нибудь в эпизоде или в массовке сверкнёт тускло и серенько, а вот в бандитских сериалах он нарасхват. График его на несколько лет расписан. Да знаете вы его: у него дырка на подбородке, а ещё он голову всякий раз бриолином мажет и волосы зачёсывает назад для пущей важности и авторитетности. Кирилл и в жизни не улыбчивый. Так окрутел в своём образе, что уж и сам не помнит себя настоящего. И всё же в самом начале праздника нет-нет да и улыбался, иной раз и сгогатывал над шутками, и сам что-то вворачивал с пошлым юморком. Правда, когда за столом «мертвецы» появились, он опять стал угрюмым, словно привычную маску нацепил. Видно было, как он от какой-то своей страшной думы еле крепится, комок в горле перекатывает, желваки на скулах перетирает. Когда Закупоркин начал стрелять, Кирилл даже и не шевельнулся. Так и сидел, обхватив голову руками и уставившись в одну точку. Тут-то его и нашла шальная пуля.
Я уж было бросился к Кириллу, как вдруг он и вовсе исчез. И никто на это внимания не обратил, словно ничего особенного не произошло.
У чиновника какой-то резиновый пистолет оказался. Он выпустил под сотню пуль, стрелял бы и ещё, но моя ненаглядная супруга остановила его.
— Дайте-ка мне! — лопаясь от нетерпения, она выхватила пистолет и, не мешкая, с каменным лицом выстрелила мне в голову. И тут же истерично расхохоталась, увидев у меня дырку во лбу.
Она, целясь в разные части моего тела, палила и палила с нескрываемым удовольствием, а я лишь чувствовал лёгкие покалывания. Тут уж я окончательно понял, что из ума выбился.
Внезапно Лера резко обмякла, сразу стала доброй и спокойной. Виновато улыбнувшись, она села на своё место и как ни в чём не бывало стала накладывать себе в тарелку всего помаленьку вегетарианского.
Угомонились и гости.
— Очень смешно, — фыркнула Ольга Резунова.
Бортали-Мирская тоже не поленилась и сказала:
— Не всякая пуля долетит до середины головы… Особенно если это голова Бешанина…
— Такая большая, Лидия Родионовна? — мило улыбаясь, спросила Лиза Скосырева.
— Нет, такая тугая…
— А я думаю, — просунулась Зина Караева, — чтобы раскинуть мозгами, ума большого не надо…
Старик Алаторцев вдруг Геранюка вспомнил.
— Жалко Кирилла… Одначе сам виноват. Вот так побегай из одного криминального сериала — в другой, туда-сюда, туда-сюда... И везде его убивают, и сам старается... Вредная привычка. Надо было и духовное что-нито…
Я ничего не понял.
— Ну вы даёте! — сдавленным голосом прохрипел я. — Я что, свихнулся? Или, может, вы все спятили?
— Ваня, ну ты сам посмотри, — с этими словами в руках у Ольги Резуновой невесть откуда большое зеркало объявилось. Поднесла его мне и говорит: — Только ты не ужасайся, будь мужчиной, держи себя в руках.
Легко сказать… Глянул я в зеркало… Ну, лейкопластырь с носа пропал, а сам нос выправился, гладенький стал, ровненький, опухоли — как не бывало. Да и со всего лица синяки и ссадины исчезли. Как будто и не попадал я ни в какую аварию.
Вроде ничего особенного, вокруг гораздо всё нелепей и несуразней, а на меня какая-то апатия навалилась.
— И что это значит? — спокойно спросил я.
Все молчат, глаза прячут.
— Ты умер, мой родной, — с усмешкой сказала Лера.
— К тебе гроб на всех парах скачет! — весело добавила Лиза Скосырева.
Кто-то посмеялся, а вот мне стало совсем не до шуток. Я лишь кисло усмехнулся и ничего не ответил. В свою смерть я, конечно же, не поверил, но во мне уже начала набухать какая-то злость, когда посылаешь всё к чёртовой бабушке.
— Да, Вань, так и бывает. Только в самый пыл войдёшь, а тебя уже выпрягают, — покачал головой Сергей Белозёров. — Я тоже чуть больше твоего пожил. Сцена забрала, сцена. Только я не на пирушке, а во время спектакля окочурился. Помнишь, я тогда Чацкого играл. «Карету мне! Карету!» — да и упал замертво.
— Вот именно… — задумчиво сказал я. — Призраки, галлюцинации — это уже шизофрения… шубообразная…
Со всех сторон посыпались смешки, забавные колкости. А Лера смотрела на меня снисходительно и с нескрываемым злорадством.
— Ваня, успокойся, не смеши людей.
А меня гляди и впрямь в бешенство швырнёт. И швырнуло бы, не появись наш молодой актёр Глеб Обухов. Вбежал он на сцену весь такой заполошный, горем пришибленный, глаза как у окуня.
— Ивана Бешанина машиной сбило! Насмерть! — закричал он.
Час то часу не легче! Смотрю на Глеба, а он меня сразу-то не приметил или не узнал из-за костюма этого. От волнения, видать, ему голову обнесло, в глазах помутилось.
Ну, все лица, конечно, в мою сторону.
— Ты что мелешь, не по глазам, что ли? А это тебе кто? — строго спросила Бортали-Мирская, показывая на меня.
— Надо было Ване место на Ваганьковском кладбище подарить… — пошутил кто-то.
Тут уж я не выдержал и вспылил:
— Да вы что, сговорились, что ли?! Послушайте, эту комедию пора сворачивать!
Глеб, увидев меня, за сердце схватился, очумелыми глазами на меня смотрит, смотрит… а я-то вижу, что он играет, да ещё так фальшиво, бездарно.
— Что это?.. — чуть не плача, говорил он. — Я же своими глазами видел! Искорёженный он, голова пробита, мозги наружу… врачи и не пытались. Иван был, точно… я же… видел…
— Ты нас не путай. Ваня у нас на сцене умер, как и положено актёру, — сказала Бортали-Мирская. — Все актёры умирают на сцене! Ты разве не знал? Хочешь сказать — Ваня плохой актёр? Или не наший он, раз его машиной придавило?
Это меня уж совсем рассердило.
— Что вы меня все хороните?! Я умер — пусть. Только, Лидия Родионовна, я вас очень уважаю, но, пожалуйста, давайте заканчивайте этот балаган.
Бортали-Мирская всплеснула руками и запричитала:
— Ой, да что же это мы и впрямь на именинника напали! У Вани же сегодня день рождения, день настоящего рождения… Ну-ка, кто у нас ещё тост не говорил? Наливаем, наливаем… За здоровье покойника… тьфу ты чёрт — именинника…
— И то правильно, — обрадовался Алаторцев. — Давайте, поберечься надо, поберечься…
— Только не надо этих глупых тостов типа «чтобы у нас всё было», — продолжала наставлять прима. — Глупые люди не понимают, что эта идиотская реплика понимается буквально. «Всё» — это значит болезни, несчастья, нищета, нужда… Список можно продолжать до бесконечности. А Ване и так не повезло… Ну, а как, в младых годах… Что ни говорите, а на этом свете особенные слова нужны…
Лука Лукич Кандишин решил тост сказать. Актёр, как говорится, легендарный и выдающийся. Девяносто два года прожил и до самого смертного часа со сцены не сходил. Прокашлялся он и говорит:
— Спасибо, Ваня, шо пригласил меня на бенефис свой... И как же удачно сложилось, шо он стал для тебя и для усех нас двойным праздником. Отрадно должно быть тебе, шо освободился ты от бренной жизни не в своей постели, не на больничной койке, не по злой воле худого человека или какого-нибудь стихийного несчастья, а на сцене родного театра, в кругу своих близких и родных людей. Такая уж наша актёрская доля. И про себя скажу. Сколько же раз приходилось мне мертвецов играть! И стреляли в меня, и в гроб укладывали. А роль старика Самарова! Не одну сотню раз я от сердечного приступа на сцене умирал. Покочевряжишься, покривишься для убедительности да тут же и рухнешь как подкошенный. Минут пять, наверно, а то и больше приходилось лежать смирёхонько, пока вокруг все ахают да причитают. А я, признаюсь, лежу себе, бывалоча, и для пущего воплощения представляю, как я над телом своим летаю навроде души. Парю эдак с крылышками и без и удивляюсь. А потом ещё и туннель вообразишь. И туды, в туннель, в туннель засасывает… А дальше как-то… воображения, что ли, не хватало? Ну, представишь ангелов каких-нибудь с крыльями, херувимов шестикрылых, серафимов там, мать с отцом, родственников… Ещё чего-нибудь эдакое для умиления сердца… Да… Так вот я о чём. Жить надо так, шоб не в ущерб загробной жизни. Шоб у души у нашей только прибыток был. А выпьем, друзья мои, за то, шо нет никакого туннеля, и никто нас никуда не засасывает!
Слушал я тост, этот бред сивой кобылы, вполуха и всё ждал, когда мой разум восторжествует над белой горячкой. Так и решил, что пить больше не буду, и тогда покойнички потихоньку рассосутся, а с ними и странные видения улетучатся восвояси. И вот пока я, наивный, питал призрачные надёжды, моя «шизофрения» раздулась уже до размеров всего зрительного зала. Да-да! Вдовесок ко всем бедам, я стал видеть ещё и зрителей, которых ну уж никак не могло быть.

Явление 3
Покойника с кладбища не забирают
Случилось это так. Когда Лука Лукич сказал последнюю фразу, я, сидевший боком к залу, услышал, как зрители захлопали в ладоши. Вздрогнув, я повернул голову и глазам своим не поверил: полный зал зрителей! Аншлаг, ни одного свободного места! А зрители рукоплещут как-то уж совсем вяло и браво не кричат. Ладно бы просто зрители, а то ведь на первых рядах знаменитые писатели, режиссёры, актёры и актрисы, многие из которых уже умерли.
— Ваня, ты что в зал уставился? — с иронией спросила Ольга Резунова. — Спектакль ещё не закончился. Хочешь на своём бенефисе провалиться?
Какой к чёрту бенефис! В первом ряду я увидел знакомую девушку. Она единственная не хлопала, не веселилась, а смотрела на меня, не отрывая глаз… и плакала. И не просто роняла слёзы умиления, как это часто бывает во время спектакля, а горестно рыдала. Да, я узнал её: много, много раз видел на своих спектаклях. Это странная история… Меня все время почему-то тянуло к милой незнакомке, и это не объяснишь. Актёрам нельзя смотреть в зал, но я всегда чувствовал её взгляд. Иногда я забывался, и наши глаза встречались. А на поклоне я мельком смотрел на неё и опять видел её глаза. И хоть она торопливо отводила взор, словно боялась выдать себя, я всё понимал. Эх, а что я понимал? Ну, заносчиво зачислил в свои поклонницы, хотя она никогда у меня автографа не просила и даже не подходила. Выйду из театра — какая-нибудь фанатка подбежит, а она стоит в сторонке тихо так, с грустью куда-то смотрит, словно задумавшись. Первый раз я увидел её лет восемь назад. И вот с тех пор так и не познакомился. Да, тянуло меня к ней, тянуло, как к родной душе, но, стыдно признаться, это и пугало. Всегда был погружён в театральную жизнь, в непрерывные творческие искания и всё такое. Как раз тогда я познакомился с Лерой, а семь лет назад мы поженились… Лера тоже актриса нашего театра, и младше меня на три года. Отец и мать из киношной среды, уважаемая семья, династия. Не каждому так везёт, как мне повезло… Житейские проблемы как-то сразу разрешились, в кино и на телевидение стали больше приглашать, появились влиятельные знакомые и покровители, и вошёл я, как говорится, в обойму избранных. По правде сказать, вся эта элитарная толкотня — это не моё, поэтому старался избегать всевозможных ток-шоу, клубных посиделок, бесконечных праздников и поминок. Но меня радовало, что могу, не слишком задумываясь о хлебе насущном, постигать актёрское ремесло, сниматься в хороших фильмах, много читать и заниматься любимыми и нужными делами. Детей, правда, мы так и не нажили. Лерочка твёрдо решила, что мы должны пожить для себя, а я вяло настаивал…
Знаете, смотрю я на свою прошедшую жизнь и теряюсь. Как будто не жил, а находился в каком-то непонятном подвешенном состоянии, в неком душевном анабиозе.
Эх, милая незнакомка! Помню, однажды всё-таки порывался с ней познакомиться, порывался… но пыл мой как-то быстро иссяк, а тут ещё, как назло, неотложное дело появилось…
…Незнакомка в упор смотрела на меня своими большими глазами и не отводила взгляд. И столько в её глазах было боли и укора, что мне стало не по себе, и я — отвернулся. И тогда она совсем разрыдалась, сорвалась со своего места и побежала к выходу.
Я вскочил и уж было кинулся вслед, но встал как вкопанный, вспомнив о своей «шизофрении», и лишь растерянно смотрел, пока незнакомка не скрылась за резными воротами зала.
— Ваня, теперь уже не догонишь, — услышал я за спиной насмешливый голос ненаглядной супруги моей, а ныне уже вдовушки.
Я обернулся: злая усмешка блудила на холодном и красивом лице.
— Вот, Ваня, упустил свою настоящую любовь, — говорила Лера, — теперь локти кусай. Зачем ты на мне женился, дурачок? Кто тебя просил? Хорошей жизни хотел? А как тебе хорошая смерть?..
Алаторцев покачал своей огромной седой головой и сказал:
— Вот видишь, Ваня, я же говорил, театр пустоты не терпит. Если постановка хорошая, зрители её без внимания не оставят. А тут аншлаг…
— Ванечка, смотри, хорошо играй, не разочаруй публику, — ухмыльнулся Бересклет. — Вся выручка твоя…
— Жить, Ваня, интересно, но и умирать тоже забавно. Особливо когда с душой играешь… — сказал кто-то из покойничков.
Вдруг на меня удивительное и странное спокойствие нашло. «Ну, спятил я, и что? — весело думал я. — Сумасшедшие, они, говорят, счастливые. Живут в своём мире — и горя не знают. А если даже и умер, так всё равно уже ничего не поправишь. И вообще — в гробу я эту жизнь видел… Здесь тоже, оказывается, интересно… И впрямь, что это я теряюсь? Не всем выпадает с покойниками общаться. Надо бы какого-нибудь зацепить…»
Окинул я глазком гостей и на Петре Карпове остановился. Тоже он из покойничков. Помню, любил я с ним поговорить. Больно занимательные беседы у нас получались. Что и говорить, Пётр Петрович — человек легендарный, с великим талантом. Про таких говорят: актёр от Бога. В своё время он меня учил актёрскому мастерству, советы давал. Вот и сейчас потянуло меня совета спросить, как дальше жить после смерти…
Выпили мы за встречу по рюмочке, закусили, и Пётр Петрович говорит:
— Не переживай, Ваня. Артист принадлежит сцене. На подмостках человек всю свою жизнь переиначивает… Ты же помнишь, я тоже на сцене скопытился.
«Ну вот, и Пётр Петрович о том же говорит, а он шутить-то не будет», — подумал я, а вслух ответил:
— Помню. Вы тогда Иудушку Головлёва играли. Это случилось в третьем или в четвёртом акте. Подождите… По-моему, в тот самый момент, когда вас «маменька» проклинала, с вами сердечный приступ и случился. Так органично вышло…
— Ага. Это было и впрямь забавно. Но это в человечьей жизни, а здесь я пьесу до конца доиграл. Потом уже, когда на поклон вышел, всё и понял. Зал другой… Зрители рукоплещут стоя, браво кричат. И только тогда заметил, что всех этих зрителей, каждого человечка, всех до единого я прекрасно знаю. Все вместе были — и умершие, и живые. Мать с отцом, бабушки и дедушки. Родственники, школьные учителя, одноклассники, соседи… Словом, все, кого я когда-либо знал. Правда, увидел я только тех, кто мне симпатичен и дорог. Так уж устроена наша тусторонняя жизнь: кого ты хочешь видеть, увидишь, а все остальные для тебя как будто и не существовали. Вот… И ты был тогда со мною рядом. По обе стороны, так сказать. И в том мире и этом.
Я снова посмотрел в зал, но в отличие от Петра Петровича не увидел ни отца с матерью, ни бабушек с дедушками, ни родных, ни близких. Зрители сидят затаив дыхание, слушают внимательно, то там, то здесь в бинокль на сцену поглядывают.
— А я сейчас в каком мире? — спросил я, чувствуя, как зрители обгрызают мне глазами затылок.
Пётр Петрович посмотрел с хитрецой и говорит:
— Ничего, разберёшься. Сам в своё время всё поймёшь и прочувствуешь. Погоди малость, не все сразу душой себя осознают. Теперь в тебе, Ваня, прямого мяса нет, но и до души ещё далеко. Ты пока недоразумение, безголовоногое, нелепый сгусток непонятно чего, ни то, ни сё. Вот твоё сознание окрепнет, и увидишь ты свою жизнь и все свои жизни более объёмно, что ли, ширше и красочней. Станешь, так сказать, настоящей душой. Будешь смотреть глазами души, и откроются тебе такие бездны, о которых ты даже не помышляешь.
— Да-а… Хорошо бы… — стараясь быть серьёзным, сказал я и тут же торопливо спросил: — И как вы тут, Пётр Петрович? Неужели и здесь играть приходится?
— А как же, актёрское мастерство не должно пропадать. Даже если человечья жизнь закончилась, талант всё равно дальше большать должен, расти и развиваться. С тебя хоть шерсти клок. Такова наша тяжелая актёрская доля. Лицедействуем, рвём сердца, сжигаем себя, не жалея, надеясь отдохнуть, отоспаться на том свете. А оказывается, и здесь работы непочатый край. Оно, вишь, как: творческий человек забирает на себя львиную долю энергию души. Потому и отдать сторицей должен. Не там, так здесь.
— И кого вы здесь играете?
— О, ролей хватает! Любимые роли меня очень выручили. Не бедствую… — Пётр Петрович укатил в нутро рюмку водки, закусил маринованным рыжиком и со всей серьёзностью стал рассказывать. — Помнишь же, как я Акакия Акакиевича гениально играл? Здесь я через эту роль прямо озолотился. Тут сыграл роль, и тебе сразу — отдача. Уже после первой «Шинели» стали приходить посылки со всего света на моё имя с шубами, шинелями, тулупами, полушубками, малицами… всего и не перечислишь. На дом тоже приносили, в театр… Не успевал получать. Мне-то куда столько? Так я сначала один меховой салон открыл, потом — другой магазинчик, а сейчас у меня этих салонов и магазинов по всему миру не счесть. И не только мехом торгую, последнее время я нательное бельё стал продавать, с добротного сукна. Тоже хорошо пошло.
Я еле сдержал смех.
— Вы это серьёзно? — пряча охальную улыбку, спросил я.
— Куда уж серьёзней, Ваня! Здесь кривить душой не принято. Или ты в жизненной справедливости усомнился? Думаешь, Акакий Акакиевич не заслужил счастливой доли?
— Он-то заслужил, а вы-то тут при чём?
— Обижаешь, Ваня. Я никогда не халтурил, в роль влезал по самую маковку, всем сердцем и всей душой. Иной раз сам не мог разобраться, где я, а где Акакий Акакиевич.
— Когда же вы в театре успеваете играть?
— Всё можно успеть. Вот, кстати, хорошо, что напомнил: кассу проверять пора, — вздохнул Пётр Петрович и в ту же секунду исчез. Возле него две полные бутылки водки стояли, так их тоже как корова языком слизала. А ещё говорит — не бедствует…
Вот и поговорили… Огляделся я в замешательстве, хотел было с Сергеем Белозёровым потолковать, но и он тоже пропал куда-то.
Ольга Резунова, уже далеко навеселе, сидела среди «покойничков» и увлекательно рассказывала о своей нелёгкой бабьей доле; как говорится, присела на уши. Она поймала мой растерянный взгляд и, видимо, поняв мою оторопь, весело отлепартовала:
— Белозёров на дачу поехал… Слёзно извинялся, просил войти в положение... У него двенадцать спектаклей вечером…
Я смущённо отвёл взгляд.
Честно сказать, я себя ни верующим, ни атеистом никогда не считал, а просто жил и не тужил. Как все «нормальные» люди, у которых всё в жизни гладко, безоблачно и гром не гремит. Бывало, конечно, захаживал в церковь, но всё больше свечку за упокой поставить, за здравие там, а не потому, что душа взбрыкнула и в храм потащила.
—Это что же получается?— сбивчиво размышлял я вслух — Если я умер, если я душа, тогда где тело? Почему я его не видел? Мистика какая-то! Как будто, наоборот, тело вылетело из души. Чушь собачья! Ничего не понимаю!
Все сразу как-то притихли и на меня недоумённо уставились. Какое-то время загадочно переглядывались, потом кто-то хихикнул, да тут же и все грохнули. Михаил Ерохин схватился за живот и с такой силой откинулся на спинку стула всем своим грузным телом, что стул не выдержал и развалился на куски. К нему подбежали, давай помогать, но из этого какой-то кордебалет получился — все смеются, руки дрожат.
И что я такого сказал? Смотрю на все эти трясущиеся физиономии и ничегошеньки не понимаю.
Алаторцев малость успокоился и поучать меня взялся.
— Опомнись, Ваня, никакая душа в теле не сидит, — еле сдерживая смех, сказал он. — Этой окостенелой глупостью только чертей дразнят. Ты про эту чушь забудь. Человечеству всегда было удобно так думать. Всем хочется жить вечно, умирать-то никому неохота. Вот и придумали, что после смерти душа из человека вылезает, а там уж живёт в ином мире или опять в другое тело вселяется. Самая простая и удобная схема бессмертия. А зачем душе в теле сидеть? Она и на расстоянии неплохо справляется. На расстоянии оно даже сподручней, эффекту больше, маневренности. Сознание — это тебе не тело, оно по всей Вселенной шуровать может.
— Неужели уже всё? Назад уже никак… нельзя?
— Больно ты там нужен, — фыркнула моя ненаглядная вдовушка. — Лично мне это не надо, у меня другие планы.
— Ваня, успокойся, — сказала Ольга Резунова. — Мертвецов с кладбища не забирают.
— А ты что, тоже умерла, вместе со мной? — спросил я жену свою.
— Кто, я? — Лера манерно выпучила глаза. — С чего ты взял? Я что, больная, что ли?
— Что тогда здесь делаешь?
— Тебе же объяснили… хотя… это неудивительно… Для особо одарённых… Здесь я — вроде души, а там я — вдова. Если хочешь знать, сейчас я там чёрное платье себе подбираю, платочек… и мне очень и очень грустно… — сказала она с таким сияющем и слащавым видом, как будто мёду объелась.
Я смотрел на Леру, которая так резко изменилась и преисполнилась цинизмом, и не знал, что и думать.
— Да ты не беспокойся! — заверила она. — На людях я буду, как полагается, обливаться слезами, рвать на себе волосы, биться головой о белую стену, упаду на могильный холмик…
— Здорово... А у тебя получится? Хотя… что я говорю: тебе всегда удавались двуличные роли…
— Не беспокойся, никто ничего не заподозрит, — с вызовом сказала Лера. — Я семь лет прекрасно играла роль любящей жены. Мне, может, действительно сейчас плохо. Да, я чувствую дискомфорт! Все эти похороны, поминки, они так утомляют, выбивают из жизненного ритма.
Мне стало невыносимо смотреть на её счастливое лицо, и я отвернулся.
— Значит, я и правда умер? — спросил Ольгу Резунову.
— Да, Ванюш, но ты не переживай. Это не смертельно... Всё проходит, — она погладила меня по голове, как дитя малое, — и это пройдёт.
— Почему же так рано? За что?
— Все гении рано умирают… — насмешливо сказал Алаторцев.
— Гениев вечно помнят, а его через неделю забудут, — просунулась из-за моего плеча Лера.
И пошёл я в разнос, и стал закидывать рюмку за рюмкой, стараясь не обминуть ни одного гостя. «Ничего, хуже не будет. Не помру», — со злорадством думал я.
Всё бы ничего, но мои собутыльники потихоньку пропадать стали. Только я от кого-нибудь отвернусь, а того уже нет. Первым, как помнится, сбежал Пётр Петрович Карпов. За ним и другие покойнички потянулись. Потом исчезли все зрители. А за ними Аркадий Стылый подевался невесть куда. Я как раз с ним выпить хотел. Набулькал полнёхоньки рюмки, поворачиваюсь, а того и след простыл. Зыркнул по сторонам, под скатерть заглянул — нет нигде Стылого. Сам, главное, говорит: «Вань, давай за тебя выпьем», и сам же по-хамски сбежал. Ну, пришлось обе рюмки одному дербалызнуть.
Так и чезнули почти все гости с этого «чудесного» праздника, и никто даже не попрощался. Старался я и так, и сяк, но так и не смог уловить, как им удаётся незаметно улизнуть. Не мог же я, в самом деле, смотреть одновременно за всеми сразу. Это же сколько глаз надо!
Допекли меня чудеса эти — хуже горькой редьки. Вся думка об одном — поскорей в сон ухнуть. Да вот незадача, не берёт меня пьяная одурь, и всё тут! Так только, лёгкий хмелёк голову кружит.
И вот остались только Николай Сергеевич Алаторцев и моя вдовушка Лера.
— Что, Вань, недоглядел за гостями, проворонил? — смеялся Алаторцев. — Это тебе наука на будущее. Человек не может смотреть одновременно за всеми, а вот душа может. Душа всё видит. И что у неё перед глазами делается, и что за спиной происходит, и на другой стороне Вселенной.
— Отвяжитесь от меня с этой душой, — устало отмахнулся я. Потом говорю жене: — Лерок, ну ладно, пошутили и хватит, пойдём лучше домой. Что-то я перепил сегодня.
Лера сразу скривилась, как будто у неё зуб прострелило, посмотрела с вызовом и, обливаясь ядовитым сарказмом, сказала:
— Извините, Иван Михайлович, теперь наши пути расходятся. Мне дальше жить надо. Без вас. Сами понимаете, нужно строить свою личную жизнь. И вообще, если хотите знать, у меня давно уже есть любимый молодой человек, настоящий…
— Лера права, — сказал Алаторцев. — Какой ты теперь супруг? Прямо неловко говорить…
Её язвительный тон покоробил, хватанул за живое, но всё же я, стараясь быть спокойным, лишь махнул рукой.
— Зачем тогда осталась? Все разбежались, и ты — давай…
— Нет уж, ты меня выслушаешь! Я должна сказать тебе всё, что думаю!
— Может, не надо?
— Извини, Ваня, мы всегда были с тобой чужие! — с обидой и негодованием швырнула она и давай сыпать шаблонными фразами: — Ты во всём виноват! Ты просто преступник! Ты исковеркал мне жизнь, украл у меня молодость! Я потратила на тебя лучшие свои годы!
— Да… наверно… Сказали бы раньше… Валерия Борисовна.
— Ты просто чудовище! — не унималась Лера. — Разве можно жениться без любви?! Ты неправильно жил! Таким, как ты, Бог не позволяет встретить свою любимую и родную душу! Но причём здесь я? Почему я должна была отвечать за твои ошибки?
Я хотел что-то возразить и уж было чего-то там пискнул в своё оправдание, но Лера презрительно швыркнула:
— Мне даже слушать тебя невыносимо! — и вдруг взорвалась в буквальном смысле этого слова.
Ну да, с отчаянным хлопком Лерочку разорвало на мелкие кусочки — кровавые ошмётки разлетелись по сцене и по всему театру. Как ни странно, Николая Сергеевича совсем не задело, а вот меня обдало с ног до головы — чистого места не осталось — и что-то нелепое ударило меня по физиономии и опрокинуло навзничь.
Отброшенный и контуженный, я долго не мог прийти в себя. Но сознания я не терял. Николай Сергеевич помог мне подняться и усадил за стол. На удивление, я увидел себя чистым, как будто не было этого страшного и несуразного взрыва. Вокруг тоже всё стало чистым.
— А с Лерой что?
— Что, что… Обидел хрупкую женщину…
— Она жива — нет?
Николай Сергеевич вздохнул.
— Давно в ней копилось, вот и взорвалась. Но ты не переживай, у ей сейчас другая жизнь пойдёт. Может, ишо лучше прежней…
— Надеюсь… Николай Сергеевич, вы мне объясните: это что за сон такой? Что за чертовщина?
Я с надеждой смотрел на Алаторцева, а он серьёзный такой, укорчиво головой качает: мол, такова жизнь.
— Смирись, Ваня, теперь уже ничего не поправишь, — задумчиво произнёс он. — Лера тебе правду сказала, чужие вы. А то, что она тебя отлаяла, так это по вдовьему делу положено. Расставила, так сказать, все точки над «и». А на слова не обижайся: моя третья — дай бог терпенье её новому мужу — вообще меня как только не называла! Вспомнить неловко. Да, так-то вот. Творческих людей не понимают. Не во всём я с Лерой согласный, мне ваши семейные дела неведомы, но от себя тоже скажу: не раскрыл ты талант свой, теперь уж, можно сказать, загубил. А одарён ты необычайно — с тебя и спрос большой.
— Да какой там талант! — с горечью сказал я. — Был бы талант, так легко бы из жизни не выкинули! Глупо всё… Есть же какие-то испытания? Пусть бы я через какую-нибудь страшную болезнь прошёл. Да мало ли!..
— Сам в толк не возьму. Знаю, вроде и старался ты, и худого сторонился. По всем статьям ангелы и архангелы для тебя расстараться должны, а оно наоборот вышло. Вишь, как… Смахнули с подмостков, как сор ненужный, выдернули, как сорняк, — даже мне обидно и непонятно. Эх, несправедливо жизнь устроена. Видать, талант без подсобы свыше не раскроется. А как тебе помогать, когда ты не в ту сторону пошёл? Когда рядом с тобой чужие люди со своими планами? Судьба к тебе и подступиться не могла. Потом, знать махнула рукой — да и в сердцах…
Понурился я совсем и спрашиваю:
— Куда же мне теперь идти? Дальше-то как?..
Николай Сергеевич ответил не сразу.
— Теперь уже никуда не пойдёшь… — вздохнул он. — Ты теперь в театре жительствовать будешь. А что такого? Знавал я одного актёра, так он лет двадцать после смерти в литерной ложе ночевал… Бутафорской еды тоже вдоволь… Глядишь, из декораций какая-нибудь постель выкинется…
— То есть как это? — опешил я. — Ну ладно, семьи и квартиры у меня нет, жизни тоже — ничего, но неужели нельзя мне какую-нибудь халупу найти? Что, целую вечность в театре призраком околачиваться? Даже в ад не примут?
Николай Сергеевич опять вздохнул и покачал своей большой лохматой головой.
— Эх, привык жизненно мыслить. Нельзя тебе из театра выходить. Положение твоё… Да ты и сам не сможешь.
— Как это не смогу?
— Как, как… Тебе оставили маленький кусочек твоей прошлой жизни, а всего остального для тебя не существует...
— Как это не существует? Но хоть что-то есть?
— Есть, Ваня, много чего есть, ты даже не представляешь, сколь всего. И всё не так, как люди про загробную жизнь придумали. Ладно, потом и для тебя всё прояснится. Когда душой себя почувствуешь, все знания к тебе вернутся. А покуда не оперился, вход тебе в настоящий мир закрыт.
Немного отлегло, но всё равно хоть бы какое-то прояснение.
— Как же так, — чувствуя себя полным кретином, вопрошал я, — ведь после жизни человек должен к Богу прийти, почему же я здесь оказался? Что же я такого сделал?
— А вот это ты сам разберись. У каждого своя жизненная история, своя судьба. Тут тебе чужой ничего не присоветует.
— Да-а… странно всё... Мне бы бабушек с дедушками повидать. Все они уже здесь. Баба Валя вообще молодая умерла, я её ни разу не видел. Друг у меня был… Как они тут, интересно?
— Ничего, Ваня, вот душой себя почувствуешь, окрепнешь, и вся Вселенная перед тобой откроется. Всех повидаешь, все тайны узнаешь, — помолчал немного, словно что-то припоминая, махнул устало рукой и сказал: — Вот и я должен тебя покинуть. Пора мне. Что поделаешь, спектакль у меня сегодня, Дездемону играю…
Знаете, неспроста Николай Сергеевич до последнего со мной оставался. Он всегда для меня как второй отец был. С самого первого моего дня в театре под крылышко взял. Как сейчас помню его наставления: «Ежли ты, Ваня, хочешь жить легко и беззаботно, прожигая дни в удовольствиях, тебе лучше другим ремеслом заняться. Формулу приспособленца — мол, «главное, оказаться в нужном месте в нужное время» — забудь и делай всё наоборот. И тую глупость, что «человек работает на имя до сорока лет, а потом имя работает на него» тоже не про нас. Настоящее служение творчеству ни в какую формулу не впихнёшь. Творчеству нужно отдаваться всю свою жизнь, подчас жертвуя многим. Если успешный человек может позволить себе хобби, путешествия и насыщенную, так сказать, личную жизнь, то творческому человеку приходится от многого отказываться. Талант — это и дар, и одновременно тяжёлая обуза, а то и проклятье. Талантливый человек всего себя должен отдавать, денно и нощно стараться, всё в эту копилку кидать, в неё ненасытную…»
Помню, был у меня успех, все восхищались, поздравляли, а он подошёл весь такой наигранно встревоженный, сжал моё плечо, словно утешая, и сказал: «Ничего, Ваня, ничего, не расстраивайся, с кем не бывает…» Ещё много наговорил в том же духе. Словом, спустил с небес на землю, подрезал крылышки. Мне поначалу обидно было, а потом понял, что к чему.
Ещё был случай. Тоже после удачной премьеры. «Надо, говорит, тебе остановиться, посидеть, подумать. Натяни вожжи. Ты начал повторяться. В баньку сходи, штампы смыть не мешает, шлаки поверхностные, звёздную пыль, а то ходишь, как павлин в саже…» В общем, как только у меня головокружение начиналось, так и Сергеич тут как тут.
Так и не уловил, как Николай Сергеевич пропал. Только отвёл глаза, и вот я уже один на сцене. Ну, само собой, сразу же размечтался из театра выбраться. Но не тут-то было! Сунулся за кулисы, а там мраморная стена с позументом, и за арьерсценой — тоже, ворота зрительного зала исчезли, как будто их и не было вовсе, и вообще хоть бы какая-то прореха на волю! Словом, замуровали меня на совесть — хочёшь, лезь на стену, хочешь, головой об неё бейся.
Сел я за большой праздничный стол, будь он неладен, и, обхватив голову обеими руками, с тоской уставился в зрительный зал.
Да, угораздило меня умереть на сцене, — думал я. — Теперь вот живи в этом театре. Странно. Как же всё странно. Даже на своих похоронах не побываю, обидно. Интересно бы посмотреть, всплакнёт ли кто обо мне да и пожалеют ли вообще? Многим, конечно, всё равно, а некоторые, наверно, даже и обрадуются. А всё же здорово, что и после смерти жизнь не заканчивается.
Странное меня чувство посетило. Вроде как и жалко её, жизнь беспутную, а всё же жутко интересно, что дальше будет.
Получается, выпил довольно много, а не пьяный, и голова светлая, как никогда. Чтобы как-то скрасить одиночество, стал вслух разговаривать.
— Как там у Чехова в «Лебединой песне»? «Как ни финти, как ни храбрись и ни ломай дурака, а жизнь уже — тю-тю, моё почтение. Хочешь не хочешь, а роль мертвеца пора репетировать. Смерть-матушка не за горами». Да, а мне уже и репетировать не надо. Я уже в образе.
Подошёл я к краю сцены и заглянул в темноту зрительного зала.
— Да, прав был Антон Павлович. Господи помилуй, как жутко! Чёрная бездонная яма, точно могила. Вот где самое настоящее место духов вызывать!

Явление 4
Моя счастливая вдовушка
Не было бы счастья, да несчастье помогло.
Народная мудрость.
Не помню, как заснул, но сразу увидел несуразный кошмар. Снилось мне, будто моя вдовушка Лера наконец-то вышла замуж за любимого человека… Вся такая нарядная, в белом свадебном платье, она светилась от счастья и всё время странно хихикала. Но зачем-то всюду возила с собой меня, живого, в лакированном гробу, в котором нещадно трясло, и я отбил себе все бока. Я слёзно просил отпустить меня, но Лера была непреклонна. Спокойно, но настойчиво уговаривала меня, приводя разные доводы, чтобы я лежал смирёхонько на их бракосочетании в загсе, а потом и в банкетном зале возле стола, за спинами жениха и невесты, где об меня постоянно спотыкались пьяные гости. И зачем-то надела на мою голову наушники, положив мне плейер на грудь, — видимо, чтобы я не слышал скабрезности в свой адрес. И я слушал совершеннейшую безвкусицу — любимую музыку Леры. Потом привезли гроб домой и отнесли прямиком в спальню. Сунули под кровать, а сами, уже изрядно навеселе, устроили яростную возню первой брачной ночи, отчего кровать прыгала по комнате, как кенгуру, искры сыпались сверху, как при электросварке, и стоял дым коромыслом. И я боялся, что мой лакированный гроб в любую секунду может вспыхнуть, и меня не в чем будет похоронить.
Но случилось не менее ужасное. В какой-то момент днище кровати не выдержало и проломилось, и всё что сверху обрушилось на меня. Гроб мой рассыпался в труху — видимо, его изготовили из гнилой древесины, — а сам я тотчас же проснулся. Холодный пот лился с меня ручьями, а сердце бешено колотилось в груди. Но явь оказалась ещё более несуразной…
Я увидел, что сижу в первом ряду партера в своём театре, а спальня вместе со всем обзаведеньем, супружеским ложем, Лерой и её новым избранником уже на сцене… Та же обстановка, мебель, зелёный тафтинговый ковёр на полу, только теперь он уже раскинулся на всю сцену, те же обои и картины на декорационных стенах, римские шторы с ламбрекенами и все мельчайшие детали нашей спальни совпадали с поразительной точностью. И даже наша трёхцветная кошка Мельпомена сидела на подоконнике и безмятежно смотрела в окно, где ясно виднелось пасмурное взлохмаченное небо. Светало… Разломанная кровать стояла посреди сцены, а Лера с мужем уже спокойно лежали в обнимку на полу чуть в сторонке на заново расстеленном ложе. Получается, я как-то не сразу проснулся (видимо, режиссёр-постановщик пожалел мою ранимую психику…), и они успели выбраться из завала, перенесли матрасы и уютно устроились на новом месте.
Во сне возле кровати я видел комком брошенное свадебное платье и нарядные, инкрустированные туфельки — одна закатилась ко мне под кровать, другая лежала на комоде. Теперь же, на сцене, на том же месте валялось обычное обтягивающее чёрное платьице — у Леры целая коллекция таких платьев, — а вместо драгоценных туфель там же лежали повседневные розовые босоножки.
Нового избранника Леры я узнал. Влад Шмыганюк — довольно-таки скверный и пакостный тип. Любитель жуировать за чужой счёт. Он, помнится, позанимал у актёрской братии деньги, особенно у женщин, а отдавать даже и не думал. И вовсе не скрывался, а сочинял разные небылицы. Подробней о нём я расскажу позже.
Представляете, я даже и не знал, что моя жена знакома со Шмыганюком! Видимо, где-где, а в тустороннем мире всё проясняется.
Лера трогательно положила голову на грудь своему возлюбленному и мило ворковала о своей счастливой женской доле, он тоже что-то там одобрительно бубнил, и они вместе мечтали о будущей прекрасной, полной радостей и приключений жизни. Радовались, что теперь в их жизни нет досадного препятствия, и ничегошеньки им уже не мешает быть счастливыми. Наконец-то теперь можно сколько душеньке угодно, не таясь.
Самое поразительное, что зал был битком набит зрителями, стояли даже в проходах. Я оглядывался по сторонам, весь такой растерянный и подавленный, видел довольные и увлечённые лица, которые со странными и ехидными улыбками косились на меня. Многих я узнал, но, к счастью, родных и близких не было.
— Владик, ты даже не представляешь, как я счастлива, — с нежностью в голосе лепетала моя вдовушка. — Я всю жизнь любила только тебя… только тебя одного… Вот видишь, от судьбы не уйдёшь. Я сглупила тогда… вышла замуж за Бешанина. Помнишь, после той нашей ссоры? Глупо, как глупо! Молодая была, дурочка. Но — судьбу ведь не обманешь! Нам на роду с тобой написано быть вместе.
Шмыганюк, кажется, чувствовал себя несколько скованно.
— Мне, наверное, уже пора идти, — с тревогой в голосе говорил он. — Твоего Ивана из морга привезут, а я тут…
— Брось, гроб сразу в театр доставят, на сцену. У них там прощаются так. Традиция. А ключи только у меня. Еслив чё, не откроем.
Меня как будто плетью стеганули — я не выдержал и вскочил. И сразу всё исчезло — и зрителей не стало, и сцена со всеми декорациями опустела. Я поднялся на подмостки, надеясь найти хоть какую-нибудь мелочь, подтверждающую реальность увиденного, но так ничего и не нашёл. Потом вернулся на то место, откуда лицезрел эту странную антрепризу, присел — и поначалу ничего не произошло, а потом вдруг уснул.
Ох, и дурной же сон приснился! Будто стою я возле парадного входа в театр, и огромная толпа зрителей вокруг меня беснуется. Что-то гневное швыряют мне в лицо, исступлённо перекрикивая друг друга, билеты под нос тычут и деньги назад требуют. Схватили меня и вот-вот порвут на кусочки и сомнут в порошок. Неожиданно какая-то девушка принялась торопливо собирать у всех билеты, меняя их на деньги. «Пожалуйста, возьмите… Пожалуйста, не кричите, Ваня не виноват. Я сейчас вам всё отдам», — чуть не плача, говорила она мягким и трогательным голосом. Я пошёл к ней, чтобы увидеть её лицо, но тут внезапно всё переменилось.
Я уже на сцене, и эти же самые люди, сидят в зале, только уже надменные и расфуфыренные. Девушки нигде нет. Церемония вручения Оскара… И я, как победитель в номинации за лучшую мужскую роль, стою, значит, в смокинге и при бабочке, важный и прилизанный, держу статуэтку в руке и захлёбываюсь от неискренних и фальшивых слов. Благодарю всех и вся, но о родителях даже не вспомнил. Но главное, когда стал говорить о своей жене Лере, даже прослезился. Дескать, всё, чего добился в жизни, я обязан моей ненаглядной супруге, в которую влюблён больше жизни, больше всего на свете; если бы не она, меня бы на этой сцене не было; это наша общая виктория, заслуженная и выстраданная и т.д. Словом, нёс такую протокольную ахинею, что всем присутствующим, наверное, неловко стало. Но Лера осталась довольна. Она сидела в первом ряду рядом со Шмыганюком, который трогательно держал её за руку. Влюблённые мило улыбались и ласково смотрели друг на друга.
К счастью, тут я проснулся. Какое-то время не мог прийти в себя, вспоминая свою ненаглядную вдовушку… Как ни странно, обида и злость лишь мимолётно коснулись моего сердца, но я в полной мере чувствовал бренную усталость, опустошение и томление духа. Я растерянно бродил по зрительному залу и просто думал о странных снах и о не менее «удивительном» спектакле. И уже не мог различить, где был сон, а где — явь.
Эх, беда с этими снами. Каждый, наверно, сталкивался, насколько мимолётны и ускользающими бывают сны. Проснёшься, бывало, и очень даже хорошо помнишь, что там снилось. Но стоит лишь на секунду отвлечься, подумать о чём-то другом, и сон навсегда сбежал от тебя. Пытаешься вспомнить, и ничегошеньки не получается. В другой раз и отвлекаться не надо. Думаешь только об этом сне, стараешься его хорошенько запомнить, а он всё равно начинает удаляться, пятится, воровски оглядываясь, отступает куда-то в темноту. И вот хватаешь сон этот всей пятернёй, цепляешься за него обеими руками и всем, что ни есть у тебя, а он всё-таки выскальзывает. Бежишь за ним, гонишься из последних сил, стараешься удержать его в памяти, а он ещё быстрей отдаляется, меркнет, расплывается, пока совершенно не исчезает.
Здесь же, в тустороннем мире, сон крепко врезается в память. И, спустя какое-то время, уже кажется, что это происходило на самом деле. Сновидение иной раз тесно вплетается в хронологию происходящих событий, и, видимо, нужен какой-то навык, чтобы отличать мнимое от настоящего.
Вот и я запутался — и от этих видений, и от смысла происходящего, — ходил бестолково по сцене и всё ждал, что кто-нибудь придёт и объяснит мне, что к чему, ну… или вылечит. В крайнем случае, я надеялся, что хоть гроб привезут. Ведь должны его на эту сцену доставить, а не в какой-то другой театр. Тогда бы я, наверное, успокоился. Тогда можно было бы с чистой совестью ставить крест на прошедшей жизни.

Явление 5
Одиночество
Девять дней ко мне никто не заглядывал. Уж и врагу рад был бы, лишь бы кого живого увидеть. Вот говорят: призраки невидимы. Чушь, да и только: это живые люди невидимые! Исходил сцену и зрительный зал вдоль и впоперёк и чуть с тоски не помер. Ну, совсем ничегошеньки не произошло, ни лоскутка синего. А что только я не передумал за это время! Измучили меня мысли горестные. Всё о том, отчего это я так скоропостижно и в самом рассвете сил помёрши. Всё гадал, за что на меня сия кара пала. С одной стороны, вроде как и справедливо, а всё же обидно. А ещё меня терзала вся эта с театром загадка. Почему я, спрашивается, здесь застрял, на подмостках? Почему нельзя меня в рай определить или ад, чистилище какое-нибудь или ещё чего тут есть. А в одинакости и умом пошатиться недолго.
Вот и я кренился извилинами, всё думая: почему я попал в западню одиночества? Эгоистом вроде как не был, старался жить не для себя да и вообще… А может, из-за того что спешил, торопился по жизни и теперь мне любезно предоставили время поразмыслить? В чём же мне нужно разобраться наедине с самим собой?
Потихоньку я стал подмечать всякие странности тустороннего мира. Тут с сознанием вообще полная неразбериха. Какое-то оно рваное, кусками, не такое, как в земной жизни. И со временем странности. Прохаживаешься, бывало, по сцене, и вдруг в мгновение ока идёшь уже между рядами кресел или ещё где-нибудь. От этого и всякие провалы в памяти, странности. Вокруг частенько что-то меняется. Одни декорации пропадают, другие — появляются. То фортепьяно возникнет, то мебелишко для спектаклей. Однажды на кровати посчастливилось полежать. Простенькая такая постель, но всё же матрас и подушка, и одеяло стёганое. Часа три повалялся, а потом чувствую — уже на полу. Кровати нет и в помине, а когда успел упасть — непонятно. В общем, такие вот странности.
Есть и спать совсем не хочется, а всё думы, думы одолевают. Перебираешь свою житёшку, копаешься в ней, выискивая там хоть какую светлую зернинку, а в глаза только дрянь всякая лезет, наперерез правда напирает с вилами. Отмахиваешься и стараешься разговаривать вслух. А главное, ежесекундно невыносимая тоска гложет по маме и отцу, по родным и друзьям, даже по тем, к кому в жизни особой душевной привязки не было. А ещё у меня в голове почему-то постоянно вертелось стихотворение нашего великого русского немца Афанасия Афанасьевича Фета:
«Жизнь пронеслась без явного следа.
Душа рвалась — кто скажет мне куда?
С какой заране избранною целью?»
И стихотворение Евгения Евтушенко:
«О, кто-нибудь, приди, нарушь…»
Ко всем бедам злил меня этот дурацкий костюм лицеиста. Но что поделаешь, другой одежды не было.
Уже на второй день включил я весь свет в театре, какой только можно, и, выхаживая по сцене и вдоль рядов, кричал, ругался, шутил сквозь слёзы, грозя кулаком неведомо кому. Словом, резвился от скуки и тоски на полную катушку. Эх, знал бы, что помру, я бы хоть шерсти с собой взял, что ли. Научился бы вязать, всё веселее. Или книжек каких. Сидел бы тихо и не гневил Бога.
Иной раз, когда закрывал глаза, мне чудилось, что на сцене идёт спектакль или репетиция. Я ясно слышал аплодисменты и смех в зале, реплики актёров, голоса режиссёра и других служащих театра. И это было настолько отчётливо и громко, как будто кто-то совсем рядом, только руку протяни. Но едва я открывал глаза, и враз всё смолкало. И опять нависала давящая, умопомрачительная тишина.
На третий день у меня нервы не выдержали. Начал я крушить всё направо и налево. Сколько-то минут буйствовал, ярился, а когда выдохся и присел передохнуть, глядь, всё обратно восстановилось.
Примерно через неделю случилось забавное событие. Я, как обычно, прохаживался в зрительном зале, размышляя о коварной судьбине своей, о столь трагической кончине, выпавшей на мою долю, о таинственной незнакомке и о вдовушке Лере. И так утомился от дум тяжких, что задремал, — ещё одна странность здешнего мира: внезапно меркнет сознание и резко охватывает сонливость даже во время ходьбы, спишь и не падаешь.
Так вот, вижу во сне комнатушку со свечами, а в ней Александр Сергеевич Пушкин с бешеной скоростью печатает на ноутбуке стихи. Я, естественно, потрясён, смотрю как заворожённый, застрявши в дверях с канделябром в руках. Александр Сергеевич не обращает на меня никакого внимания, но звук щёлкающих клавиш всё сильнее и сильней… И вот я уже слышу сквозь дрёму цокот копыт. Сон как рукой сняло. Я открываю глаза и вижу, что на сцене стоит бричка девятнадцатого века, запряженная тройкой вороных коней. Извозчик на облучке, одетый по тому времени, мужик с окладистой седой бородой. А в бричке сидят трое… Я не мог их не узнать: это были Н.В.Гоголь, А.Н.Островский и А.П.Чехов. Они о чём-то тихо друг с другом переговаривались, а меня как будто вовсе не замечали. Я настолько был потрясён, что у меня дух перехватило. Я стоял как оглушённый и смотрел, смотрел… И вдруг извозчик потянул вожжи, понукая лошадей, и тройка резко повернула в зрительный зал, прямо на меня, и кони поскакали по воздуху. В последний момент, когда бричка была ещё на сцене, от неё отвалилось заднее колесо. Тройка исчезла в воздухе, буквально над моей головой, а я ещё некоторое время стоял, ошарашенный, не зная, что и думать. Потом прошёл на сцену, наклонился над колесом и вспомнил «Мёртвые души» Н.В.Гоголя. Мне стало смешно: «Вишь ты, вон какое колесо! Доедет то колесо или не доедет? Не доехало… Вот дела… Великие писатели… живые… А колесо зачем мне? Какой-то знак, что ли? И что это я так растерялся? А что я должен был сказать? Эй, гениальные писатели, я прочитал все ваши книжки...»
Не успел я как следует раздуматься, как увидел, что по сцене идёт И.С.Тургенев. Одет во всё охотничье, на плече ружьё, а на поводке ведёт собачку, белую с чёрными пятнами и пушистым хвостом. Меня опять какой-то ступор охватил — ни двинуться, ни слова сказать, — а великий писатель посмотрел сквозь меня, словно не замечая, и остановился возле колеса, с интересом его разглядывая.
А вот собачка меня, кажется, почуяла, она зарычала и сердито гавкнула.
— Перестань, Муму. В театре нужно вести себя тихо, — сказал Иван Сергеевич и степенно пошёл дальше. Собачка чуть задержалась, обнюхивая колесо, и вприпрыжку припустилась за хозяином. И только они скрылись за кулисами, вслед за ними по сцене пробежала стая волков. Я даже испугаться не успел. Волки прошмыгнули мимо так близко, да с обеих сторон, что я мог каждого за хвост ухватить.
Пока я, разинув рот, с удивлением смотрел им вслед, откуда-то появился странный старик в длинной белой рубахе, подпоясанный красным поясом, как самбист. Он, тоже не обращая на меня никакого внимания, поднял колесо и покатил его для своей какой-то надобности. В этом разе я не уверен, но мне показалось, что это был Л.Н.Толстой… А может, и тот самый возница за колесом вернулся…
Я стоял посреди пустой сцены и в растерянности смотрел по сторонам, не зная, что и думать. А когда немного пришёл в себя, спустился на ватных ногах в зрительный зал, сел в первое попавшееся кресло и… потерял сознание. Знаете, это был не кратковременный какой-то сбой сознания, а я действительно отключился, как в земной жизни.

Явление 6
Экскурсия в прошлое
Очнулся через два с лишним часа и здорово удивился, поняв, что всё это время смотрел спектакль «Ревизор», где я играю Хлестакова. Да, такая вот забавная штука выкинулась: видел я сам себя на сцене и сам себе аплодировал.
Поверьте, это так необычно, что даже не знаю, как объяснить. Всё равно попробую. Так вот, спектакль я увидел глазами одной зрительницы. То, что увидела она, то увидел и я. И в это время я совершенно не мыслил, а просто, так сказать, собирал информацию, которая запросто уложилась в моей памяти. С одной стороны, это похоже на сон. Ведь во сне мы тоже без сознания, а мозг наш всё равно что-то там делает, переживает какие-то тайные процессы. А с другой стороны, сон — это что-то призрачное, размытое, ненастоящее. Но то, что увидел я, — это два часа реальной и ясной жизни. Это был обычный спектакль, полный зал зрителей. В антракте, благодаря моей зрительнице, я даже в фойе театра побывал, прохаживался мимо портретов актёров и актрис и с восхищением на них взирал. Особенно почему-то довольно долго перед своим фото постоял…
Согласитесь, есть от чего раздуматься. Получается, я побывал своим сознанием или душой, кому как нравится, в прошлом. На спектакле, который я прекрасно помню, — он состоялся в ноябре три года назад. Оказывается, ненужно никакой машины времени. Чтобы узнать некую информацию, можно интересующий фрагмент просто… прожить. Да, именно, прожить в нужном времени и в нужном месте. Но прожить не как человек, а как душа, которая просто собирает жизненную информацию. Прожить чью-то жизнь, которая в этом прошлом уже существует. И не важно, животного это жизнь или человека, ну, или какая другая тайная жизнь. И тогда очень даже просто можно увидеть всё, что нужно, чужими глазами и услышать всё чужими ушами. И тут нет никакой мистики, никто ни в кого не вселяется. Наверное, по-другому и не нельзя. Помнится, где-то читал, что главная проблема, почему невозможна отправка в прошлое на той же машине времени, — это, так называемая, проблема наблюдателя. Прошлое изменить нельзя, в него невозможно ничего привнести — ни одного атома, ни самой ничтожной малости, ни даже то, что считается нематериальным, — мысли. Словом, никакую новую информацию на прошлое наложить нельзя.
Помню, ставили мы «Мастера и Маргариту» М. Булгакова. До премьеры мы не доползли, но не из-за какой-то там мистики, а просто театр не потянул. Воланд наш какой-то жалкий получался, даже дебиловатый, а Мастер, наоборот, совсем уж от мира сего. Не было в нём того самого психического надлома, того отчаяния, свойственного истинному творческому человеку, который ясно проглядывает у Мастера Булгакова. Да и все актёры и актрисы как-то не блеснули. Я старательно изображал трагическую роль поэта Ивана Бездомного, но у меня не ладилось, никак не мог почувствовать, вжиться в роль. Потом пробовался на Коровьева и опять никого не потряс своей игрой. Разве что Маргарита была на своём месте, да и то её играла наша красавица Анжела Дымова. Словом, сплошная халтура. Наш Бересклет в порыве отчаяния пробовал даже экспериментировать. Сейчас же модно — если не получается, если не способен дотянуться до великого смысла классики, — коверкать эту классику всяко разно, упирая на какое-то своё особливое видение. В эту крайность ударился и наш худрук. Он решил всех героев романа оставить как есть, а вот Воланда превратить… в женщину. Да, Воланд у нас была женщина, и вся его свита тоже женская — Коровина, Азазелла и кошечка Бегемотиха... Вышла такая несусветная чушь, что мы все едва сдерживали смех. Хотя кое-какие мизансцены были довольно интересны. Особенно помню эту сцену, где наша Воландина спаивала Стёпу Лиходеева. И может быть, получилось бы что-то особенное, если бы наш худрук немного поработал с сюжетом, сделал бы реплики своих персонажей более женственными, что ли. Лишь одна реплика в исполнении Воландины звучала убедительно: «Что–то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы».
Но не о том речь, вспомнил я роман Булгакова вот почему. Есть там эпизод, где Маргарита кричит Мастеру:
«…— Но только роман, роман возьми с собою, куда бы ты ни летел.
— Не надо, — ответил мастер, — я помню его наизусть.
— Но ты ни слова… ни слова из него не забудешь?
— Не беспокойся! Я теперь ничего и никогда не забуду».
Этот диалог происходит между Маргаритой и Мастером после того, как Азазелло отравил их, и они, так сказать, уже души. На самой первой репетиции, когда это услышал, меня посетила шальная мысль. Помню, я усмехнулся про себя и подумал: «Это ж какие мозги надо иметь, чтобы такой романище наизусть помнить! На том свете, наверно, у всех головы резиновые».
Всё, получается, гораздо проще: душа в своей голове ничего не хранит, ничего не тащит в закрома памяти; когда ей нужно что-то вспомнить, просто ныряет в прошлое или в какую-нибудь Вселенскую библиотеку. И вот, пожалуйста, — то же самое наизусть и со всей подробностью.
Выходит, оказался я в прошлом благодаря какой-то неведомой зрительнице. Три года назад сидела она на этом самом месте, куда мимодумно присел и я. Что это женщина — я понял, а вот кто такая, узнать не смог. Всё-таки я не мог видеть её лица её же глазами, а в зеркало она не смотрелась.
Кстати, после этого видения случилась ещё одна странность, но довольно приятная: наряд лицеиста исчез, и на мне уже была нормальная одежда, тот самый праздничный костюм, который мы с Лерой купили незадолго до именин.
…Пришёл я в себя, перебрал в памяти увиденное и сразу вспомнил тот спектакль, того самого «Ревизора». Да, три года минуло с тех пор. То был самый провальный день в моей жизни. В театральной среде укоренилось поверье, что премьера всегда удачнее проходит, чем второй или третий спектакль. Так случилось и со мной. В тот ноябрьский вечер я постоянно забывал реплики, путал мизансцены, был рассеянным и вообще всё делал не так. «Забавно, и зачем надо было ворошить прошлое? — вопрошал я в пустоту зрительного зала. — Ну, провалился тогда в пух и прах, и что? Я тогда не один начудил. Анжела уронила бокал, и весь сюртук у меня был в бардовых пятнах. Потом она сама сбилась с текста. У Городничего парик свалился. Анна Андреевна в платье запуталась и упала прямо на меня. И что? Зрителям даже понравилось. Повеселили публику. Конечно, нарубил я тогда дров, но с кем не бывает? Следующий спектакль мы отыграли просто идеально. Провалы, конечно, штука неприятная, но и они иной раз тоже нужны».
И всё же озадачился не на шутку. Давай голову ломать: зачем я увидел сам себя со стороны, и почему именно этот спектакль, и какой тайный смысл во всём этом? Стал припоминать всякую подробность и мрачнел всё сильней и сильней. Сначала я вспомнил чувства своей зрительницы, которая не сводила глаз со сцены и с меня самого, играющего кривляку Хлестакова, и вроде как восхищалась. А вот когда я тщательно осмыслил увиденное уже своим сознанием, сознанием Ивана Бешанина, то просто ужаснулся. Предо мной во всей красе предстали все мои даже незначительные ляпы и промахи.
Да, провалы-то провалами, а всё же какой я бездарный! — с горестью думал я. Пошло играл и банально! Сам-то я что привнёс? Что я придумал, изобрёл в этом образе, в характере? Одно кривляние, и ничего больше. Думал, что уже владею актёрским мастерством. Куда там! Великие актёры годами копят лицо, по песчинке, по крупицам собирают себя, оттачивают, шлифуют. Правильно всё-таки Господь поступил — смахнул со сцены и забыл... Не знаю, как уж — в сердцах или давно накипело. Теперь это и неважно, и так и так правильно. Как там у Чехова? "И жевали хорошо, и обливались холодной водой, и гуляли по два часа в день, а то и по три. И всё равно выросли в несчастных, бездарных и никому не нужных людей". Не нужных даже на этом свете.
Но потом всё больше и больше раздумался о незнакомке, которая помогла мне глянуть на себя со стороны. Честно говоря, о ней я не переставал думать с самого начала. Но гнал эти мысли прочь, пока они не овладели мной полностью. И уже размечтался, что незнакомка — какая-то родственная душа, ведь неспроста же такое проникновение… И так мне захотелось её увидеть — просто уму помрачение! Знаете, это даже не просто обыкновенное любопытство, а в сердце моём стало зарождаться нечто такое, чего я не в силах объяснить. И от всего этого я стал всё глубже и глубже погружаться в трясину скорбных мыслей, и в какой-то момент задремал на ходу.
Приснились мне наши молодые гримёрши Аня и Маша. Я привычно сидел перед зеркалом, такой жалкий и неприкаянный, и ожидал решения своей участи. А они, кажется, не замечали меня и горячо спорили.
— Ну что ты мне рассказываешь! — возмущалась худая высокая Аня. — Бешанин в «Ревизоре» провалился!
— Нет, «В трясине…» — бубнила полненькая Маша.
— Да точно — в «Ревизоре»!
В спектакле «В помпезной трясине кулуаров» я играл народного депутата от демократической партии, который всё пытался протолкнуть в Думу закон о легализации педофилии и наркомании. Он постоянно натыкался на непонимание коллег и на противодействие невежественных журналистов и населения, и от этого он постоянно впадал в истерию и у него начался нервный тик.
— Да в «Ревизоре»!
— Я точно помню — «В трясине…»
— Я своими глазами видела!
— И я своими глазами видела.
— Ну давай посмотрим!
— Давай посмотрим.
Вдруг зеркало преобразилось, и словно на большом экране появилась запись спектакля «Ревизор», где я играю Хлестакова. Возникла та мизансцена, где я ухлёстываю за женой городничего. На том провальном спектакле я в этом месте как раз забыл текст. И когда на экране мой Хлестаков бездумно уставился на Анну Андреевну, сцена под ним затрещала и провалилась, и он рухнул вниз. Анна Андреевна лишь фальшиво вскрикнула и, приподнимая подол платья, чтобы ненароком не споткнуться, осторожно подошла к краю и заглянула в пропасть. Там на разломанных досках лежало окровавленное и бездыханное тело Хлестакова.
— Вот так, Иван Бешанин, надо было текст учить, — с кривой усмешкой сказала она.
Я сидел как манекен, и на моей угрюмой физиономии не отразились никакие эмоции.
— Ну что! Я же говорила! — торжествующе вскрикнула костлявая Аня.
— А в «трясине» тогда как? — хмурясь, растерянно отозвалась Маша.
— В трясине он захлебнулся от фальшивой игры.
— Ну да, я и говорю: сначала провалился, а потом утонул.
— Тонут в овациях, а он именно — захлебнулся.
— Ой, ну не цепляйся к словам! — обиделась Маша. — А на «Утиной охоте» он тоже захлебнулся?
— Там тоже. А ещё — «На дне»…
— А «На дне» Ваня разве плохо играл?
— Конечно, плохо! — распалилась Аня. — Очень плохо! Ужас как плохо!
— А где же его на куски разорвало?
— На «Женитьбе»…
— А, точно! — обрадовалась Маша. — По всему залу кровавые куски валялись, всех зрителей запачкал…
— И не говори, форменное безобразие, а не игра. Полное непонимание тонкой женской психики… Сцена тогда просто не выдержала и разорвала его в клочья...
— Да, сцена — это святое, она очень ранимая. На неё зрители смотрят — ей очень важно, как она выглядит.
— Ну да, не все равно, кто её топчет…
И тут девушки пустились в заумную дискуссию. Они забавно рассуждали о настоящем искусстве, творчестве, об актёрском таланте и мастерстве. Спорили и увлёчённо доказывали друг другу всякий вздор, а я всё сидел понурый и рассматривал свою кислую физиономию в зеркале.
Вдруг Маша спросила:
— А знаешь, почему наш Ваня в театре застрял?
— Почему?
— Потому что не горел на сцене. Тлел еле-еле, даже искр не было.
— И что?
— А то! От настоящего актёра театр может загореться. Сейчас бы не было никакого театра, одни головёшки.
— Вон что-о-о! Надо же! А сейчас поздно, что ли? Давай ему спички дадим!
— Поздно. Как мёртвому припарки.
— Ладно, — вздохнула Аня, — что уж теперь делать. Ну что, будем Ване маску накладывать или уже бесполезно?
— Давай попробуем в последний раз.
— Гамлета или Дон Кихота?
Маша задумалась.
— Давай Дон Кихота. Пусть благородным рыцарем будет. Может, благородство его как-то облагородит…
Потом какой-то провал, и вот я уже скачу в образе Дон Кихота, в доспехах и с копьём наперевес, через весь зрительный зал в сторону сцены. И конь подо мной такой ретивый — хрипит и яростно ворочает глазами, скачет не по проходу, а прямо по креслам, сокрушая и давя их в труху. Перед сценой конь резко остановился, взбрыкнул, и я кувырком полетел на подмостки. На сцене стоял гроб, и я точнёхонько угодил прямо в него…

Явление 7
Девятидневные поминки
Проснулся — и не знаю, то ли смеяться, то ли плакать. Непонятно с какой радости потянуло меня на патетику. Вышел на край авансцены, задрал голову, вытянул правую руку вперёд для пущей торжественности и с выражением выдал стихотворение Бориса Пастернака:
«Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далёком отголоске,
Что случится на моём веку́.

На меня наставлен сумрак но́чи
Тысячью биноклей на оси́.
Если только можно, Авва, Отче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю Твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идёт другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, всё тонет в фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти».
И так я, знаете ли, проникся этим пафосом и торжественностью, что и от себя добавил:
— О сцена! Какие красоты и возможности открываются перед взором ступившего на шаткую твердь твою! Скольких ты уже сгубила и скольким ещё предстоит найти погибель на тлетворных подмостках твоих! О наивные безумцы, жаждущие славы! Куда стремитесь вы? Или не ведаете, что карабкаетесь на эшафот?
— Браво, Ваня! Хорошо сказал! — услышал я голос Алаторцева.
— Какой ты, Ванечка, молодец! — вторил ему и другой знакомый голосок.
Опустил я глаза и вижу: стоят Николай Сергеевич и Ольга Резунова возле сцены, в ладоши хлопают и на меня восхищёно взирают.
— Вот… репетирую… — смущённо промямлил я, а у самого сердце от радости сжалось и застучало бойко, готовое выпрыгнуть из груди. Что и говорить, девять дней ни с кем словом не перекинулся. А тут ещё и дорогие для меня люди.
Хотя и странно было видеть их вместе. В жизни они так много шутят друг над другом, что иной раз сорятся не на шутку, потом неделями не разговаривают. Ну а тут в кои-то веки — рядышком. К тому же Ольга казалась какой-то… непосредственной, что ли… Помнится, она лет десять назад в Детском театре играла кикимору Рябуху Лихоманку. В той роли нос у неё был накладной — острый и вздёрнутый. Чтобы верхняя губа смешно выпирала, Ольга под неё вату подкладывала; шею, для пущего любопытства, вперёд вытягивала; и старательно следила, чтобы волосы уши не закрывали, чтобы они топорщились, как следует. Получался очень смешной профиль, да и весь облик — ухохочешься. Представьте, хитрую лисью улыбку и всё время смеющиеся глаза. И вот сейчас Ольга отдалённо напоминала ту Рябуху, хотя и без грима.
Алаторцев тоже выглядел необычно. На его щеках в свете софитов искрились пушистые серебряные бакенбарды — непонятно из какой роли, — отчего лицо его стало какое-то кошачье, сытое, довольное и нагловатое. Сам по себе Николай Сергеевич огромного роста, богатырского телосложения и с лохматой седой головой. Эдакий вальяжный барин с широченным лбом, но отнюдь не спокойный и медлительный, а в какой-то мере экзальтированный. Частенько бывает вспыльчив, но без всякой тупой и истеричной злобы. И подчас в такие минуты ведёт себя потешно и выпукло, где больше игры на публику, чем каких-то искренних проявлений.
…Взошли они ко мне на сцену, и тут же чудесным образом декорации в один миг поменялись. Только я повернулся, а сцена уже превратилась в уютную комнату, со столиком, мебелью и всяким обзаведением. Повеяло домашним уютом и одновременно чем-то торжественным. Оказалось, Ольга с Николаем Сергеевичем и впрямь пришли неслучайно. Не откладывая в долгий ящик, они тепло и искренне поздравили меня с прекрасным всесезонным праздником — Девять дней. И я, естественно, был несказанно растроган. Ожидал меня и ещё сюрприз.
— А мы, Вань, к тебе не с пустыми руками… — загадочно сказала Ольга и осторожно извлекла из сумочки золотую статуэтку Оскара… — Принесли твоего Аскара… За лучшую мужскую роль… Сам, разумеется, ты на церемонию не смог поехать… Просили передать лично в руки…
Я ошарашено смотрел, не зная, что и думать.
— Знаешь хоть, за какую роль тебе дали? — спросил Николай Сергеевич.
— Даже не догадываюсь, — иронично прошелестел я.
— Ну как же, Вань... — Ольга старательно стряпала обиженное лицо, но хитринки в глазах ещё больше забегали. — Ну, перед вручением всегда просмотры бывают… Ты же видел… Тебя за роль Хлестакова номинировали… В «Ревизоре»… За такую игру Аскара и дают…
— Да, Ваня, три года прошло, а как вспомню тот спектакль, сразу прям неловко… — пробубнил Николай Сергеевич.
Вот так дела, и про сон знают, и о спектакле! Всё же вида не подал и говорю:
— Рад за вас: вы хорошо информированы…
— Кота в мешке не утаишь… — важно сказала Ольга.
Николай Сергеевич раздумчиво на меня посмотрел и говорит:
— Анализируешь сейчас, значит… Правильно, анализ — вещь полезная… По полочкам разложить не мешает, по коробочкам, по мешочкам… Каждую укупорку подписать, ярлычок привесить… Наше актёрское ремесло завсегда строгого разбора требует. Только, смотри, в самоедство шибко не ударяйся, тебе другое понять надо.
— Правильно Николай Сергеевич говорит, актёрское мастерство — для тебя уже неактуально. А играл ты не хуже других — не кори себя… — захлёбываясь от сарказма, говорила Ольга, но увидев моё глуповатое обиженное лицо, тут же добавила примирительно: — А мы, Ваня, тебе и покушать принесли. Отпраздновать-то надо. Синичка твоя передала… Пускай, говорит, Ванечка мой покушает горяченького, а то он, наверно, голодный сидит. Праздник всё-таки… Борщ она тебе вкусный сварила, вот здесь в термосе, а ещё котлетки, блинчики и всякая вкуснятина…
— Да, самая вкуснятина в лице водочки… — добавил Алаторцев. — Вкусная — пальчики оближешь… Есть и вкусное вино, если хочешь.
— Какая синичка? Кто это? — растерялся я.
— Ладно, рассказывай. Ксению, любимую свою, не помнит… — нахмурился Николай Сергеевич. — Артист!
Вот так новости! Ещё и любимая! Что за шутки?
Ольга наиграно фыркнула и, молча, поставила статуэтку Оскара на серёдку стола. Николай Сергеевич взгромоздил на стул свою большую сумку и вымахнул из неё пузатый термос. Ольга тут же давай помогать, стала выкладывать из сумки всякие свёртки, контейнеры, вымахнула и большую бутылку вина, потом другую… А напоследок, к моему несказанному удивлению, выворотила большой тюк шерсти, который на вид оказался ещё больше самой сумки.
— А это, Ваня, тебе от меня, как ты и просил… — мило прочирикала она и положила шерсть на тумбочку возле стены.
— Мне бы в клубочках лучше. А эту ещё и прясть надо.
— Ничего, у тебя время полно.
Я покачал головой и вдруг почувствовал, что очень хочу есть. Такой волчий голод обуял, что сразу и про Синичку, и про Ксению забыл, и про всё на свете. Да уж, голод не тётка. В тустороннем мире, видимо, всегда так: есть вообще не хочется, но стоит только еду увидеть, и сразу аппетит появляется. Особенно у тех, наверное, кто недавно преставился. Привычки сразу не изживёшь; хоть и душа, а кусать охота. А я уже девять дней ничего не ел, схватил загогулину колбасы и отхватил сразу треть.
— Ой-ой, Ваня, изголодался, бедненький… — жалостливо всхлипнула Ольга, вышатывая зубами бутылочную пробку. Откупорила и по стаканам нам водку разлила, себе — вино.
— Шутка ли, на девять дней в театре закрыли, — вздохнул Николай Сергеевич, задумчиво разливая борщ по тарелкам. — Ужас!
Я невольно посмотрел в зрительный зал — там появилось с десяток зрителей. Всё это были девушки и молодые женщины. Смущённый и озадаченный, я растерянно потянулся к рюмке с водкой и машинально выпил. Сразу охмелел сильно, словно целую бутылку в нутро отправил.
Гости мои так рты и раззявили.
— Ну, Ваня, даёшь! — ахнула Ольга. — Ты тут совсем одичал: нас не мог подождать!
Николай Сергеевич понимающе покачал головой и услужливо снова наполнил рюмку.
Я воровато глянул в зал, а там уже под сотню зрителей, и все, не отрывая глаз, на меня пялятся. Ждут каких-то высоких творческих откровений, а я текст не знаю…
— Это я от радости,— обнимая осоловевшими глазами дорогих гостей, сказал я. — Вы не представляете, как я вам рад! Хоть вы вспомнили…
— Как же не помнить? — сказал Алаторцев. — Сейчас вот зашли в церковь, свечки за упокой поставили, помянули твою заблудшую душу...
— Спасибо, Николай Сергеевич. И тебе, Олёша, от всего сердца.
— А ты не ёрничай. Это дело сурьёзное: как только тебя поминают, так сразу здесь души и встречаются.
— По-другому мы бы к тебе не пробились, Ваня, — добавила Ольга.
— Верю… А что же мои родные, не могут за меня свечку поставить?
Гости мои переглянулись, и Николай Сергеевич неуверенно так говорит:
— Ставили, а как же, но, видать, нельзя вам пока видеться. А может, перепутали и за здравие поставили…
— К тебе, правда, никто не заходил? — удивилась Ольга.
— Вы первые. Первые живые лица после моей прекрасной смерти… Хоть бы какую-то собаку завести. В одиночестве слоняюсь и потихоньку с ума схожу.
— Ну… это… — замялся Николай Сергеевич.
Ольга его торопливо перебила:
— Ничего странного, покойникам покой прописан…
— Да ладно… — напустил я на себя равнодушие. — Ну, не нужен я никому... Не то чтобы обидно…
— Да погоди ты сопли распускать, — нарочито строго сказал Николай Сергеевич. — Родные к тебе рвутся, во все лопатки спешат… А нельзя, порядок такой… Сперва нужно все свои ошибки и промашки осмыслить, может, что исправить получится… А потом уже и родные к тебе натекут, и близкие, и дальние, и всякие разные.
— Хорошо бы… Может, хоть они объяснят мне, почему я умер, за что?..
— Тебе зачем это? — нахмурилась Ольга. — Много будешь знать, скоро состаришься…
— Я серьёзно.
— И мы серьёзно, — важно сказал Николай Сергеевич. — За что… Неправильный вопрос. Правильный — «для чего»?
— Какое уж теперь на этом свете «для чего»?
— И то верно. А всё одно есть смысл… Должен быть!
— Значит, не знаете. Так бы и сказали.
— Это мы-то не знаем? — фыркнула Ольга. — Да всё яснее ясного! Это и ежу понятно: надо тебе, Ваня, со своей любимой встретиться!..
— Боже упаси… А при жизни никак нельзя было?
— Получается, что нет.
— Забавно, и кто она?
Алаторцев украдкой подмигнул Ольге, придвинулся ко мне и этак участливо спрашивает:
— Значит, говоришь, посмотрел «Ревизора»… Ну что, узнал её?
— Кого?
— Ладно, Ваня, не притворяйся, рассказывай, — лопаясь от нетерпения, навалилась на меня и Ольга.
— Я серьёзно не понимаю. О ком вы? На сцене были все наши. Всех узнал как облупленных. Перечислять?
— Да мы тебе не про сцену, — поморщился Николай Сергеевич. — Вот ты скажи: ты благодаря кому на спектакле побывал? Чьими глазами на свою непутёвую игру взирал?
Тут-то до меня и дошло.
— Ты хоть знаешь, кто она такая? — сверкнула хитрым взглядом Ольга Резунова.
— Откуда мне знать? Зрительница какая-то.
— «Зрительница какая-то»… — передразнила Ольга. — Это твоя суженая судьбой, ты её больше жизни любишь… Вот с ней-то тебе и надо встретиться. Ты жуй, жуй котлетки…
— Ты на себя через её жизнь смотрел, а это не просто так, — назидательно вставил Николай Сергеевич. — То самое родство душ.
А я как раз котлету закинул. Полезла она было в желудок, но, услышав столь странное откровение, в изумлении обернулась и застряла в горле. Я поперхнулся. Оля заботливо стучала кулачком по моей спине, а я, судорожно ворочая ошалелыми глазами, старался что-то сообразить. С горем пополам прокашлялся и спрашиваю:
— Вы меня совсем запутали. То Ксения какая-то любимая, которую я совсем не знаю, то теперь вот ещё одна родная душа. С кем мне встретиться-то надо?
— А это она и есть, Синичка твоя, — захлёбываясь от нахлынувшего умиления, запела Ольга. — Видишь, как твоя любимая о тебе заботится — и поесть приготовила, и спектакли показывает. На Аскара тебя номинировала… Всё для тебя, Ваня, — и хлеба, и зрелища, — тут же повернулась к Алаторцеву, состряпала обиженное лицо и говорит: — Вот, Николай Сергеевич, мы, женщины, мучаемся, страдаем… Не знаем как угодить… За что, спрашивается? Что, спрашивается, взамен?
— Олёшенька, я тебя ещё соплюхой с тонкими косичками помню. Что-то не видел, чтобы ты мучилась… Ежли мы сейчас начнём твои романы считать да пальцы загибать, так ни моих, ни твоих не хватит.
— Я, Николай Сергеевич, о настоящей любви говорю, а вы какие-то пальцы загибаете.
В это время зрительный зал уже наполовину наполнился. И все так старательно внимают, и лица у всех такие одухотворённые, жаждущие откровений…
— Вы бы хоть фотокарточку показали, — с надеждой сказал я, — а то я никогда свою любимую не видел… Мне, например, тоже интересно. Может, там пиранья какая-то…
— Смейся, смейся… И так уже дошутился… Да-а, права была Ксенька. Как в воду глядела… — сокрушалась Ольга. — Так и сказала: «Не почувствует меня Ваня. Столько лет как собачка за ним бегала, почти на всех спектаклях была, и хоть бы какое-то внимание в ответ». Да, Ваня, дожил ты до преклонного возраста — тридцать четыре года! — и не удосужился свою любимую встретить... Вот повлекут тебя черти на суд божий, и что ты скажешь?
— Что-то не видать чертей ваших. Ну, придумаю что-нибудь…
— Придумает он. Да тебя убить мало! Что, совсем не знаешь её лица?
— Да откуда!
Алаторцев покачал головой и говорит:
— Эх, Ваня, не познакомился ты с Ксенией в земной жизни, теперь её душа за это тебе мстить будет. Вот и расхлёбывай на этом свете. А души страшно мстят, ох и страшно! Ну да сам виноват, наворотил делов.
Мне это показалось забавным.
— Так она, значит, мстит?
— Николай Сергеевич, вы на Ваню оторопи не наводите. Ну, помучает маленько, попугает, не без этого. Оставлять безнаказанно нельзя. А ты, Ваня, как хотел? Родной душе жизнь исковеркал. Она-то тебя, искариота, почувствовала, всё ждала, ждала… Вот и поделом тебе.
— Может, она и котлеты отравила? — спросил я.
— Не боись, усопший, ешь спокойно. На покойников яд не распространяется.
— А я и не боюсь. Я бы с удовольствием ещё раз умер. Может быть, хоть в ад попаду, в коллектив.
— Попадёшь ещё, не торопись.
— Да ладно. Ну что, фотоальбом смотреть будем? Врага надо знать в лицо…
— Обойдёшься, сам должен догадаться. И вопче, ты что такой довольный? Весёлое лицо у покойника — как это фальшиво и противоестественно!..
— Ну, это как сказать, — буркнул Николай Сергеевич, поглаживая себя по бакенбардам. — Человек рождается — плачет, а коли помёрши — самое время веселиться.
— А чего она сама не пришла? Нам вроде как встретиться надо...
— Хватит уже за тобой бегать. Теперь твоя очередь. Ничего, стрела Амура тебя настигла, теперь ты без неё жить не сможешь.
— Без стрелы?
— Смейся, смейся…
— Помочь надо Ксении твоей, — серьёзно сказал Алаторцев. — Суровая у неё судьба, одной никак не справиться. Спасать её надо, спасать, а заодно и себе поможешь. Может, ты для того и помёрши, чтобы родную душу счастливой сделать.
Вот те раз! А последняя фраза меня и вовсе с толку сбила.
— Шутите, Николай Сергеевич? Вы случайно не забыли, где я? С вами свихнёшься. Как же я её теперь счастливой сделаю? Или она тоже копыта откинула, и мы будем на кладбище друг друга счастливыми делать, в гробу? То я к ней на могилку буду ходить, то она ко мне…
Гости мои перемигнулись, и Николай Сергеевич говорит:
— Ксения твоя как раз очень даже жива. А ты погоди, может, она и тебя воскресит…
У меня всё внутри замерло.
— Это как? — еле выдохнул я.
— Как… как… Любовь, она, знаешь ли, штука загадочная, полезная, без неё никакие чудеса не свершаются, а как же. Человечка с того света только любовь выдернуть может.
— Вот и мотай на ус, усопший, — поддакнула Оля, — теперь твоя судьба целиком и полностью от любимой зависит.
Мне смешно стало, еле сдержался.
— Понимаю… И как это она меня воскрешать будет?
Николай Сергеевич напустил на себя загадочности и говорит:
— Человек за свою жизнь много раз умирает, иной раз и со счёту сбивается… В первый раз умирает для того, чтобы у него душа родилась, а потом уже для всяких судьбоносных свершений… У тебя, Ваня, уже есть душа, и сейчас происходит плавное перетекание сознания… А захочет твоя Синичка, и потечёт оно в обратную сторону… Да, хошь туда, хошь сюда. А реальность и изменить можно… Запросто может статься, скоро увидишь ты себя живёхоньким и здоровёхоньким, в кругу нашего дружного творческого коллектива. Глядишь, ещё и до «народного» дослужишься. Ну и на свадебке твоей погуляем, а как же.
— Хорошо бы…
Вы думаете, я что-то понял? А всё же мне легче стало, как-то веселее, что ли. В груди у меня благость разлилась, и потянулся я к стакану с вином — прокладку сделать. Ольга тоже меня поддержала, а Николай Сергеевич — он почему-то пить не стал. Я немного замешкался, с удивлением взирая на Ольгу. Она и впрямь на этом свете какая-то не такая. Пьёт, как мужик, сильно запрокинув голову назад (видимо, из-за носа). Укатила вино одним глотком и тоже стала меня наставлять:
— Да, Вань, ты пока что ни то, ни сё, — сказала она и с гордостью прибавила: — Вот мы с Николаем Сергеевичем — настоящие души! Я про себя точно могу сказать, что в данный момент делаю.
— Что, например?
— Ну, я в гримёрной, готовлюсь к выходу. Видишь, полный зал собрался, а значит, спектакль скоро начнётся. Не забыл, сегодня «Ящик Пандоры» у нас?
Я посмотрел в зал — и впрямь ни одного свободного места. Зрители ещё суетятся, как это бывает перед спектаклем, но уже приготовились старательно внимать. И это была обычная публика, без какого-либо намёка на тусторонний антураж, совсем не то, что я видел в день моей смерти.
— Они на нас смотрят или спектакль какой-то? — спросил я.
— Синичка твоя на тебя любуется, не сомневайся, а другие — не знаю, — развязно сказала Ольга.
— Так она в зале?
— В зале, конечно, только, наверно, подальше села от тебя, кретина.
Я почему-то вспомнил ту таинственную незнакомку, которая плакала в день моей смерти.
— Неужели это та самая незнакомка? — с надеждой спросил я, вглядываясь в лица зрителей.
— Ты о ком, Вань? — спросила Ольга.
— Первый раз я увидел её восемь лет назад… — задумчиво сказал я. — Да, восемь лет видел её на своих спектаклях. Мне всегда казалось, что нас что-то связывает.
Ольга всплеснула руками, обхватила свои щёки ладонями и картинно запричитала:
— Восемь лет! Боже мой! Боже мой! Восемь лет! Какой ужас! Кошмар! Тебя убить мало!
— Оля, не ломай комедию, — уставшим голосом сказал Николай Сергеевич. — Давай по тексту…
Я вглядывался в лица зрителей, смотрел во все глаза, преступно вытягивая шею, и никак не мог отыскать среди них таинственную незнакомку.
Ольга, видимо, решила мне помочь, перемигнулась с Николаем Сергеевичем и принялась рассказывать трогательную историю из своей жизни.
— Со мной вот тоже забавный случай был. Приснился мне однажды странный сон. Подходит ко мне необыкновенный красавец, высокий, стройный, черноволосый — словом, мечта Дездемоны. Он мне, значит, говорит: дескать, я судьба твоя и буду сегодня на твоём спектакле. Я спрашиваю: «Где же я тебя увижу, сокол мой ясный?» Он так хитро усмехнулся и сам интересуется: мол, когда я родилась? Я ответила. Ну вот, говорит, ряд — это месяц, а день рождения — это номер кресла. И что вы думаете? В тот вечер сидел на этом месте безобразный старикан, который всё время омерзительно ухмылялся.
Я чутко уловил намёк и сразу прикинул дату своего рождения на зрительный зал. Нашёл то место — и прямо-таки содрогнулся: в этом кресле сидела… моя вдовушка Лера. Какая-то уставшая и помятая, но довольная. Ну и Шмыганюк рядом с ней, а как же.
— Ваня, хочешь опять в жизнь вывалиться? — еле сдерживая смех, спросила Ольга. — Видишь, к твоей Лерусе какой-то кавалер пристроился... Ты, несомненно, должен бороться за свою любовь…
— Отвяжись. А где же Ксения?
— Ты, Вань, Ольгу не слушай: она тебя только с толку сбивает, — с грустью сказал Николай Сергеевич. — Нет твоей Ксении в этом зале, не ищи. Узнала она, что ты померши, да и сама слегла. Теперь уже никто не скажет, появится она в театре или нет… Выжила бы, и то ладно…
Оля сковырнула с очередной бутылки белую панаму, и сердце у меня дрогнуло от дурного предчувствия.
— Давайте тогда за Синичкино здоровье выпьем! — с грустью сказала она. — Поддержим её в страшных страданиях…
— Она что, из-за меня… так?
— А из-за кого же!
— Так что, Ваня, поспешать надо, поспешать… — вздохнул Николай Сергеевич. — Может, ты для того и помёрши, чтобы вы скорее встренулись.
— Ага, — поддакнула Ольга. — Только смерть соединит вас.
— Странная какая-то логика.
— А ты как хотел? — прищурился Николай Сергеевич. — Ты у нас в кино, в искусстве… Паришь себе высоко — как тебя достать? Нет, при жизни вы нипошто бы не сошлись, тут и говорить нечего. А теперь есть шанс.
— Да, Ванюша, скоро начнётся… Даже Коля? — Ольга потрепала распушенный бакенбард Николая Сергеевича, отчего бедный старик сразу съёжился, посмяк и притих.
А что начнётся? Когда? Этого Ольга не уточнила. Она совсем распоясалась, развязно, как заправского друга, похлопала Николая Сергеевича по плечу, потом и вовсе вдруг взяла пустую бутылку и, широко размахнувшись, запустила её в зрительный зал.
Я даже не успел испугаться. К счастью, бутылка, описав замысловатую траекторию, каким-то странным образом исчезла в воздухе. И всё же откуда-то с той стороны послышался звон разбитого стекла, и сразу — вопли и нецензурная брань. Но я всё хорошо видел и могу поклясться, что никто из зрителей не пострадал. Более того, я всё яснее осознавал, что для зрителей нас как будто не существует.
— Олёша, ну что ты делаешь? Опомнись…— с мольбой сказал Николай Сергеевич, но тут же замолк, сражённый блеском озорных глаз, и ещё больше погрузился в задумчивость.
Ольга, покачиваясь, встала из-за стола и, прихватив бутылку, в которой ещё немало плескалось, подошла к самому краю авансцены — чуть было вниз не брякнулась. Играючи болтая бутылкой, насмешливо окинула взглядом зрителей, подбоченилась по-хозяйски, подперев одной рукой талию, и восторженно ахнула:
— Мама дорогая! Нагнали же, лупоглазых! Почтеннейшая публика! Ну, чего уставились? Хотите знать, что творится в моём измученном, истерзанном сердце? Да знаете ли вы, какие бездны пылают у меня внутри, какие тлетворные метастазы изъели мою трепетную душу?
— Ну вот, в голове у ей забулькало, — проворчал Николай Сергеевич. — Сразу на публику потянуло. Актриса… Сейчас стихи читать будет. Токо бы песни не начала петь.
Ольга и впрямь большая любительница поэзии. Как капустник, так она со своими непревзойденными стихами. Чуть ли не каждый день выдаёт новый перл. Они ей до того легко даются, что великие поэты обзавидовались бы.
— Ладно, так уж и быть, уговорили, прочту вам своё любимое стихотворение, — кокетливо сказала Ольга. — Я его написала, когда в моей жизни случилась чудовищная измена… Я предала бессовестным образом своего молодого человека, и мне было так неловко... Чувство вины неустанно преследовало меня, угрызения совести — грызли, и моя утончённая натура всё утончалась и утончалась… Да ещё в тот день несчастья сыпались на меня с самого утра как из рога изобилия. Я порвала колготки и забыла в чужой квартире свою любимую заколку с бегемотиком. Я сидела дома одна, чувствовала себя глубоко несчастной, испытывала некий дискомфорт и боялась, что вот-вот может начаться депрессия. И в это непростое для меня время родились чудесные строчки.
Ольга выдержала паузу. Сильно волнуясь, молитвенно заломила руки, аж кисти затрещали, и завыла:
Я берегла тебя от всяких бед!
От синяков, ожогов, воспалений,
От переломов и обморожений,
От сепсиса, гангрены и чумы,
От размягченья мозга и войны,
От яда, заражений, отравлений,
От свежих ран и застарелых нагноений,
От диареи и алкоголизма,
От суеты и скуки пацифизма,
От изобилья, свинства и обжорства,
От чёрствости и проявлений сумасбродства,
От буржуазного порабощения извне…
Думаю, не стоит приводить это стихотворение полностью: там не одна сотня волшебных строчек. К тому же эта чарующая поэма, к глубокому сожалению, пока не закончена. Помнится, сначала Ольга накидала строчек двадцать, потом нашлись ещё стихоплёты, и ткут по сей день. Боюсь, это будет продолжаться до бесконечности. Да ещё Вася Глинский отобрал несколько самых лучших строчек и положил их на музыку.
Зал никак не реагировал, зрители слепо переговаривались друг с другом и ждали спектакля. Оля обиженно замолчала, но потом вдруг великодушно махнула рукой и сказала:
— Ладно, давайте я вам лучше спою.
На удивление, откуда-то полилась музыка, и Оля запела:
В жизни всё прекрасно… кроме любви.
В жизни всё красиво… кроме любви.
Ведь любовь опасна, как ни крути.
Ведь любовь ужасна, как ни смотри.

Смотрим мы на небо, ждём от него,
Чтобы от любви нас оберегло.
Ведь любовь ужасна, как ни смотри.
Ведь любовь опасна, как ни крути.
Не буду приводить текст песни полностью: там тоже не один десяток четверостиший. Опять же Олёшино сочинение.
Кстати, мало кто знает, Ольга Резунова автор стихов таких хитов как «Ты люби меня вчера», «Не забудь пополнить счёт» и многих других.
Оля допела до конца, и опять зрители никак не реагировали, и хоть бы какие жидкие аплодисменты в конце. И тут уж Ольга разозлилась не на шутку. Оскорблённая до глубины души, она в сердцах замахнулась на публику бутылкой, предварительно отхлебнув из неё несколько жадных глотков. Но вышло чёрт знает что: бутылка осталась на месте, повиснув в воздухе наперекор всем законам физике, а в зал, кувыркнувшись, полетела сама Ольга Резунова. И надо же было такому случиться, она шмякнулась на головы Леры и её счастливого избранника.
Оля странно смеялась — какое-то громкое прерывистое ржание, — извинялась и, брыкаясь, пыталась подняться. А Лере и её ухажёру, судя по всему, было уже не до смеха. Они, увы, получили травмы несовместимые с жизнью…
Я смотрел в каком-то странном оцепенении, не в силах что-либо сказать или предпринять, и чувствовал, как волосы шорохтят у меня на голове. А Николай Сергеевич треснувшим голосом, полного горечи и «констатации факта», выдал обличительную реплику:
— Вот он, Ваня, женский алкоголизм, эх-хе-хе, бутылка всегда сильнее оказывается в руках слабого пола… А главное, что обидно: пострадали ни в чём не повинные люди….
Как ни странно, уже через какие-то секунды — Оля ещё и подняться не успела — подбежали молодые и крепкие санитары с носилками. Помогли Ольге подняться и скоренько погрузили безжизненные тела. Я смотрел вслед, как мою вдовушку, такую родную и бездыханную, накрытую с головой белоснежной простынёй, торопливо и трогательно выносят из зала, и комок подступил к моему горлу.
В эти трагические мгновения мой замутненный горем взор отвлекла та самая на удивление меткая бутылка. Эта «сильная бутылка», как выразился Николай Сергеевич, будто живая, медленно опустилась на подмостки, допрыгала до стола и ловко заскочила на столешницу. Так и замерла смирехонько передо мной, как ни в чём не бывало. И я увидел, что в ней — ещё на пару рюмок, которые, несомненно, следует выпить за упокой моей вдовушки и её избранника. А ещё я почувствовал, что бутылка ждёт от меня некой благодарности или хотя бы внимания… Но я равнодушно смотрел на неё, и мне совершенно расхотелось пить. К тому же моё сознание настолько свихнулось чёрт знает куда, что на меня вдруг нашла странная мысль: «А что если эта бутылка и есть моя душа?.. Ведь она вроде как отдельно пока где-то там…» Вот и подумайте, что у меня в голове творилось.
Николай Сергеевич, видимо, уловил моё состояние и сам разлил по рюмкам.
— Давай, Ваня, выпьем за здравие твоей супруги, хоть и бывшей. Трудно ей сейчас…
— «За здравие»? — удивился я. — Так ведь она вроде того…
— Ничего, может, ещё очухается… В очередной раз. Сама виновата. Ей седня положено на девять дней быть, мужа свово поминать на кладбище, а она непонятно с кем по театрам шляется…
Мы выпили, причём звонко чокнулись наперекор обстоятельствам, и я снова посмотрел в зал: Ольги нигде не было.
— К спектаклю готовится, грим, то, сё… — хитро прищурившись, сказал Николай Сергеевич. — Ну вот, Ваня, и мне пора, скоро мой выход. А ты тоже не путайся под ногами, сходил бы в храм, что ли. Всё душе легче…
— В какой храм?
— Бог даст — ноги сами выведут. Известно, при всяком театре своя церква есть… А как же, лицедейство хоть и не грех, а душе много хлопот доставляет… Путаница всякая… Ты иди, иди, не занимай сцену. Уступи живым…
Я покорно встал и, не помня себя, как загипнотизированный, пошёл на ватных ногах невесть куда. Очутившись возле кулис, я машинально обернулся и увидел, что на сцене поменялись декорации. Изменился и весь облик Николая Сергеевича — его одежда и лицо. Пушистые бакенбарды приросли округлой благородной бородой, странный костюм… Это уже был аскетически отрешённый учёный, всецело поглощенный своими научными изысканиями и немного чудаковатый. Я узнал этот персонаж. Профессор Ламиревский из спектакля «Ящик Пандоры».

Явление 8
Ящик Пандоры
Алаторцев вот уже больше десяти лет неподражаем и, я не побоюсь этого слова, гениален в этой роли. Спектакль только начался, и Николай Сергеевич, как подобает для вступительной мизансцены, стал метаться из угла в угол декорационной комнаты, восторженный и возбуждённый, переполненный неописуемой радостью. Он настолько счастлив, что не боится казаться глупым и ведёт себя как мальчишка. И это, как выясняется впоследствии, совсем не свойственно рассудительному и убелённому сединами профессору. Размахивая руками, Ламиревский кричал в зал:
— Сегодня величайший день в моей жизни! Сорок лет я шёл к своему великому изобретению! Сорок лет! Боже! Мне даже страшно оглядываться назад! Сколько же трудностей пришлось преодолеть! Сколько страданий вынести! Как часто я оказывался на грани отчаяния и думал, что ничего не получится. И вот свершилось! И теперь человечество воздаст мне по заслугам! Никто и никогда за всю историю не смог даже приблизиться к тому, что удалось мне!
Это первый душераздирающий монолог профессора Ламиревского, есть и другие… Но на сцене Ламиревский не один. За столом, заставленным хитроумными приборами, сидит лаборантка и синий чулок Алевтина Аркадьевна, преданная науке и профессору, которую бесподобно и, я вновь не убоюсь этого слова, гениально играет Ольга Резунова… Она с восхищением взирает на Ламиревского поверх своих старомодных очков и, кажется, тоже счастлива. И всё же тень тревоги мимолётно омрачает её одухотворённое лицо… Как будто она чувствует беду…
Я с удивлением смотрел на Ольгу: как это она в кратчайшие сроки успела протрезветь и органично войти в образ? Поистине такое под силу только великой актрисе! Ещё недавно весёлая и несколько вульгарная особа безвозвратно канула в Лету. Строгий халат лаборантки — от бирюзового платья с глубоким декольте не осталось и следа, — чёрные туфли на низком каблуке, скромный облик и осанка. Вычурная и вызывающая косметика Ольги осыпалась, как тополиный пух, ярко-напомаженные губы поблекли, а шикарная причёска скукожилась до банального тощего хвоста на затылке, перехваченного чёрной резинкой.
Кстати сказать, Алевтина Аркадьевна одна из ключевых образов в спектакле, роль сугубо положительная и серьёзная. А посему, помнится, Бересклет и актёры нашего театра почти единогласно решили, что только Ольга Резунова может справиться с этим сложнейшим персонажем. И конечно же, наша Олёша справилась и вот уже многие годы блистает в этой роли всеми гранями своего таланта.
Есть в спектакле «Ящик Пандоры» роль и для меня. Я играю Андрея Звенигородского, сибарита и ветреного мажора, у которого нет души… Я сватаюсь к дочери профессора Ламиревского от четвёртого брака. Юленька меня обожает, готова идти за мной на край света, и в огонь, и в воду, готова нести на своих хрупких плечах мои в будущем гарантированные медные трубы, но между нами встаёт «папенька», зануда и ретроград профессор. Он по каким-то одному ему ведомым причинам принимает меня в штыки, брезгливо морщится при каждом моём появлении и всякий раз наотрез отказывается меня выслушать. Словом, все мои поползновения заканчиваются крахом.
Не все, наверно, читали это эпохальное произведение — пьесу Валентина Рингера «Ящик Пандоры» и тем более не смотрели спектакль в театрах… и правильно. Довольно вычурная пьеска. Уж такой в ней глубинный смысл сокрыт, такая умопомрачительная сакральность, что публика выходит из театра… в полном недоумении.
Вкратце идея пьесы такова. Известный учёный профессор Дмитрий Ильич Ламиревский изобрёл прибор, который может видеть душу. Достаточно направить прибор на человека, и сразу ясно, есть ли у того душа или нет её вовсе. Изобретение грандиозное, что и говорить. Человечеству уже не надо ломать голову по поводу бессмертия. И теперь атеизму вместе с Дарвином, естественно, грозит полный крах. Дарвин обиженно ворочается в гробу, а весь атеизм летит к чёртовой бабушке.
Прибор Ламиревского фиксирует душу как некий очень плотно сжатый энергетический объект. Причём это не электромагнитная энергия, а нечто совершенно неизвестное науке. Профессор объяснил эту энергию, как очень сжатое информационное поле. И без колебаний определил: дескать, это душа, и ежу понятно, потому что от мозга к этому объекту и обратно исходят импульсы той же неизвестной природы. Эта душа оказалась меньше сантиметра и может находиться в любой части тела.
Признаюсь, мне это показалось какой-то ахинеей, но, ничего не попишешь, так автор незамысловато представил человеческую душу и её связь с мозгом и со всем телом.
Ну и вот, профессор Ламиревский над своим прибором трудился сорок лет. Недосыпал, недоедал, отказывался от всех жизненных благ — словом, всю жизнь положил ради своего великого изобретения. Первыми на наличие души прошли испытания Алевтина Аркадьевна и домочадцы Ламиревского. Опыты увенчались успехом. Но весь трагизм истории заключается в том, что у самого профессора души не обнаружилось. Ламиревский, конечно же, расстроился, но ему хватило мудрости и самокритичности, чтобы не впасть в отчаяние. Как впоследствии выяснилось, это было не самое страшное… Профессор поступил дальновидно и не стал афишировать во все инстанции и трубить во все трубы о своём открытии. Во время своих тайных исследований он вдруг обнаружил совершенно необъяснимые вещи. Поначалу всё шло хорошо. У тех людей, которых профессор хорошо знал и которых считал честными и порядочными, он легко находил эту самую душу, а когда при встрече со своим недругом, человеком низким и подленьким, Ламиревский украдкой включил свой прибор, тот ничегошеньки не зафиксировал. Было и ещё несколько удачных экспериментов. Естественно, у профессора захлопали крылья за спиной, и он, окрылённый, уже видел себя на Нобелевской трибуне. Но потом пошли странные и непонятные вещи, всё оказалось гораздо сложнее. У какого-нибудь убийцы и насильника запросто могла быть душа, а у хорошей, доброй женщины, матери пятерых детей, души почему-то не оказалось. Таких примеров накапливалось всё больше и больше, и профессор, само собой, рухнул, как Икар с обожженными крыльями, с небес на бренную землю.
Для Ламиревского это, конечно, явилось страшным ударом. Ведь он видел предназначение своего изобретения в том, чтобы распознавать тех нелюдей, которые испокон веков приносили человечеству много горя и страданий. Известно же, чужая душа потёмки. Жизнь знает немало примеров, когда добропорядочный гражданин, прекрасный семьянин и любящий отец, потом вдруг оказывался каким-нибудь маньяком или педофилом. У таких людей, само собой, не может быть души. И профессор при помощи своего чудо-прибора планировал освещать потёмки и выводить этих чертей из тихого омута на чистую воду. И вот теперь весь многолетний труд — сорок лет! — оказался совершенно бесполезным.
Пытаясь привязать факты к какой-нибудь логике, найти некий здравый смысл, Ламиревский совсем запутался. Всё в его голове перемешалось и вера в справедливость пошатилась. Он оказался перед дилеммой, как Гамлет, открывать ли своё изобретение человечеству, получить заслуженную Нобелевскую премию, славу и признание гениальности или унести тайну в могилу. Он понимает, что в любом случае найдутся невежественные фанатики, которые увидят в наличии души некую избранность, своего рода приближённость к Богу. Тех, у кого души не окажется, приравняют к животным или к растениям, какими бы прекрасными и нравственными людьми они ни были. Человечество расколется на два лагеря, и это уже будет не нацизм или расизм, а нечто более страшное. Последствия даже страшно предугадать.
Сами посудите: те, у которых есть душа, возомнят себя избранными, а всех остальных, в лучшем случае, будут презирать и всячески ограничивать в правах, а в худшем — уничтожать. Конечно же, религиозные фанатики объявят крестовый поход на «порождение дьявола». Те же, напротив, возненавидят «избранных» со всеми вытекающими из этого последствиями. Словом, религиозные войны получат мощную подпитку.
Профессор, будучи человеком чутким и восприимчивым, с подвижной психикой, и так все несправедливости мира чувствовал очень болезненно, а тут ещё такой удар. В конце концов, мироздание перед ним явилось настолько чудовищно и цинично, что он подумывает о самоубийстве. К счастью, в один прекрасный момент его осеняет: а что если то, что он открыл, и не душа вовсе? Может, это нечто совсем другое или привнесённое извне? И вот в это судьбоносное для него время он встречается с биологом Алексеем Николаевичем Меридовым, которого очень занимает идея клонирования. Одно время он серьёзно изучал этот злободневный вопрос, но потом случилась заминка. Меридов сам приостановил свою деятельность — и всё из-за тех самых этических и нравственных проблем.
Встреча двух учёных произошла неслучайно. Они, если так можно выразиться, подошли к одной проблеме с разных сторон. Жизни Меридова и Ламиревского как бы противостоят друг другу. И в пьесе это очень тонко показано. Ламиревский всю жизнь занимался, как он думал, благим делом, но, добившись желаемого, столкнулся со страшным открытием, подтвердив старую как мир поговорку «благими намерениями вымощена дорога в ад». Меридов, напротив, всегда осознавал, что занимается чем-то нехорошим, и вдруг понимает, что, быть может, ничего особенного в его деятельности нет. Но лучше будет, если вы сами воочию, так сказать, заглянете в этот «Ящик…»
С позволения автора привожу отрывок из его животрепещущей пьесы.
«Меридов. Вы же знаете, Дмитрий Ильич, какое у нас в обществе отношение к клонированию. И особенно к клонированию человека. Позиция всех религий тоже строго отрицательная. Всё упирается в главный вопрос: будет ли у клонированного человека душа и смеем ли мы вмешиваться в самое святое таинство Бога? Спрашивается, вдохнёт ли в такого человека Бог душу и чем он будет отличаться от обычных людей? Как видите, вопросы сложные. И самое печальное в том, что, даже если мы клонируем человека, мы на эти вопросы не ответим.
Ламиревский. Да, не ответим… Ещё совсем недавно я думал, что это разрешимо…
Меридов. Могу узнать почему, если не секрет?
Ламиревский. Я пока сам не разобрался…
Меридов. Понимаю. Я тоже долго хранил то, о чём хочу рассказать, пока полностью не утвердился в своих предположениях… Так вот, я думаю, что проблемы, будет ли душа у клонированного человека или нет, просто не существует, потому что в человеческом теле душа, как таковая, отсутствует…
Ламиревский. Даже не знаю, что и сказать…
Меридов. Нет-нет, я вовсе не приверженец атеизма. Хотя ещё вчера был больше атеистом, чем верующим. Вашу позицию я знаю, вы человек верующий, хотя, как учёный, строго следуете концепции науки. Всё дело в том, что душа не находится в теле. У неё, так сказать, дистанционное управление.
Ламиревский (волнуется). Как это «не в теле»?
Меридов. Очень просто, Дмитрий Ильич. Никакого противоречия нет. Как раз, наоборот, в религии есть это противоречие. Нас приучили считать, что у человека есть душа, а у животных её нет. Но чем мы отличаемся от животных? Бездушные животные также ходят, едят, живут. Те же собаки, кошки, коровы, лошади явно наделены определённым сознанием, способностью любить, они радуются и бывают счастливы, им присущи все чувства, которые есть и у человека. Ну, или почти все. У каждой, например, собаки свой характер, свои страхи и фобии. Вам это известно лучше меня. И единственное, чем мы отличаемся от животных, — это более развитый мозг. Спрашивается, где тут душа и какая её функция? Если только сохранить сознание после смерти, зачем ей сидеть в теле? Она может периодически прилетать, подключаться к сознанию и копировать всю жизненную информацию. А может получать эту информацию и с большого расстояния. Это совсем не противоречит нашим научным знаниям.
Ламиревский. Допустим, вы правы, Алексей Николаевич. Но я не пойму: причём здесь животные?
Меридов. Подождите, Дмитрий Ильич, я не досказал. Ещё больше противоречие возникает, если душа бессмертна и до этой жизни она прожила не одну жизнь. А это вполне возможно: ведь Вселенной уже тринадцать миллиардов лет. Вы же не будете утверждать, что за такой огромный период времени никакой жизни не было?
Ламиревский. Допустим…
Меридов. Допустим, душа оказывается в теле, и куда деётся память прошлых жизней? И нет ли здесь опасности, что эта память как-то помешает теперешней жизни? И почему она, объясните мне, Дмитрий Ильич, как чурка сидит в теле и никак не проявляет себя?
Ламиревский (улыбается). Здесь я вам не помощник.
Меридов. Душа, несомненно, есть. И если душа на свободе, у неё появляется масса возможностей. Тогда мироздание может быть совершенно другим. Более сложным, многообразным и справедливым. А ещё это сразу многое объясняет…
Ламиревский. Интересно. Это как же, дорогой коллега?
Меридов. Свободная душа помнит все свои прожитые жизни. И если у неё такая способность, почему бы ей не жить параллельно одновременно несколько жизней? Если материальный мир вторичен, всю материю можно копировать, в том числе и живые организмы, и человеческое тело. Почему бы нет? Тем более что науке это не противоречит. Принцип неопределённости Гейзенберга, уравнение Шредингера. Насколько я знаю, вы сами приверженец «Теории струн», поэтому для вас приемлемо, что существует множество измерений. И как раз наоборот: если душа находится в теле, многомерность пространства и времени невозможна.
Ламиревский (задумчиво). Параллельные жизни… Это как-то… ещё больше всё усложняет… А почему вы, собственно, заинтересовались «Теорией параллельных жизней»?
Меридов. Видите ли ка, клонирование — это, по сути, то же самое создание параллельных жизней.
Ламиревский. Я, пожалуй, соглашусь: всё это очень интересно. Надо подумать… но в чём же справедливость?
Меридов (вдохновенно). Очень даже просто. Если в одном мире человек неожиданно погибает, из-за несчастного случая или ещё по какой-нибудь причине, в другом мире он живёт дальше и выполняет своё предназначение. Или, например, в одном мире человек несчастен, много в его жизни зла и бед, в другом мире ему всё восполняется сторицей. И рая никакого не надо. А ещё человек может реализовать себя в самых разных направлениях. И ошибки уже не кажутся такими фатальными, всё можно исправить. В другом мире человек просто не совершит эти ошибки. И не надо спасать души никаких маньяков, педофилов, убийц. Они закончат свою жизнь по закону атеизма. Душе просто не нужна информация таких жизней — если у таких жизней вообще есть душа, в чём я сомневаюсь. (Ламиревский реагирует болезненно.) Мы — учёные, и полагаемся только на факты, но я, например, верю в высший разум, в Создателя. И уж если Бог есть, то он должен был создать мир именно таким. Тогда исполняется и свободная воля человека, и промысел Божий. А религия нас учит, что несчастным на том свете всё воздастся, — я это не понимаю. То есть неравенство людей переходит и в загробный мир?! Нет, это неправильно, я с этим никогда не соглашусь! И с другой стороны, если есть параллельные жизни, Бог, по сути, занимается тем же клонированием. Поэтому, если мы когда-нибудь создадим клонированного человека, я думаю, это будет бесполезным, но и безвредным экспериментом.
Ламиревский. Да, но с этической стороны…
Меридов. Извините, Дмитрий Ильич, я неточно выразился. Я думаю, для Бога, для человеческой души и для жизни, во Вселенском понимании, — вреда никакого, хотя, конечно, могут быть кое-какие негативные последствия.
Ламиревский. Какие, например?
Меридов (уклончиво). Пока трудно об этом говорить…
Ламиревский. Бог, душа... вы хорошо говорили, Алексей Николаевич. Меня, как учёного, сейчас волнует то же самое — как это ни парадоксально звучит. В наше время уже многие физические исследования говорят в пользу существования высшего разума. Но учёные, конечно, это не афишируют. Мы должны строго следовать фактам, а их получить практически невозможно. Ещё вчера я думал, что близок к разгадке…»
Прошу прощения, приходится просунуться в пьесу, а то она целиком на страницы залезет. Дальше Ламиревский открывает тайну своего изобретения. Меридов потрясён и просит профессора провести на нём эксперимент. У Меридова душа оказывается в теле и тот сконфужен, что его гипотеза не оправдалась. Но Ламиревский честно рассказывает о своих опытах. О том, что у него да и у многих людей, этого объекта (он не называет это душой) не существует. Но обратимся дальше к пьесе.
«Меридов (озабоченно). Да задали вы мне загадку. Получается, религия права: душа находится в теле. А с другой стороны, некоторые люди спасают душу, которой нет… Ой, извините, Дмитрий Ильич, я не хотел вас обидеть.
Ламиревский. Пустое… Я ещё раз повторюсь, Алексей Николаевич: я не считаю это душой.
Меридов. Что же это тогда?
Ламиревский. Вот на этот вопрос нам и надо ответить. Я не нашёл никакой логики, какую-либо систему мне создать не удалось. Может быть, вам повёзёт больше. А ваша гипотеза очень и очень интересная. Она кое-что проясняет…
Меридов. А не может ли такого быть, Дмитрий Ильич, что те души, которые уже жили раньше, они на свободе, а те несформировавшиеся души, которые живут свою первую жизнь, они проводят свою первую жизнь в теле?
Ламиревский. А как же ваша идея о параллельных жизнях? Если душа находится в теле, об этом придётся забыть.
Меридов. Да, вы правы…»
По правде сказать, этот отрывок и ещё пара-тройка мест в пьесе несут некий глубокий смысл, а остальное — замысловатая жизненная история, со страстями и даже криминалом. Пьеса напичкана всякими душераздирающими штуковинами и корявыми мизансценами, которые несообразно лепятся друг к другу в угоду театральным подмосткам, отчего вся сюжетная конструкция выглядит, мягко говоря, нелепо и неорганично. А с другой стороны, я слышал много хвалебных отзывов маститых критиков: дескать, необычные и колоритные герои, живое действие и неожиданное хитросплетение сюжета, есть и интересные находки, связанные с психологической эквилибристикой и т.д. Впрочем, я всё-таки доскажу.
После дискуссии Ламиревский задумывается над гипотезой Меридова и находит её весьма привлекательной. Во всяком случае, это даёт ему некое успокоение насчёт себя самого в плане бессмертия. Правда, он нисколько не меняет своё отношение к Звенигородскому, у которого, как я уже говорил, тоже нет души — ну, или этой светящейся штуковины меньше сантиметра, — и категорически против его брака со своей дочерью Юлей — её восхитительно играет красавица Зина Караева.
Юленька рыдает, умоляя отца не разлучать её с возлюбленным Андрюшей, и даже грозится покончить с собой. Профессор — непреклонен, но, видя решительность дочери, вынужден раскрыть тайну своей столь непримиримой позиции. Он рассказывает, что за фрукт (ну, или овощ) её Андрюшенька. И даже в присутствии дочери украдко от Звенигородского сканирует того на наличие души.
Юля — в ужасе. И чтобы хоть как-то развеяться и насолить папеньке, решает выйти замуж за ветхого Меридова, с которого сыплется песок, клочками выпадает шерсть и на ниточке висит чёрт знает что. Ибо он почти ровесник её отца.
Меридов воспринимает как должное неожиданно свалившееся на него счастье и весьма рад поменять свою постаревшую супругу, тихую и безответную, всю свою жизнь посвятившую ему и детям, на молодое и хрупкое женское тело. К тому же он прагматично просчитывает все «за и против» и решает, что при помощи этой нехитрой комбинации он привяжет Ламиревского, и дальше они уже пойдут к великой научной цели рука об руку, плечом к плечу, ноздря к ноздре.
Папаша Ламиревский, естественно, противится столь странному и уродливому браку, но Меридов оказывается редкостным мерзавцем. Он шантажирует Ламиревского, угрожая поведать всему миру о его изобретении и что у того нет души.
Когда впервые читал пьесу, мне эта сюжетная линия с женитьбой представилась притянутой за уши, а проще сказать, несусветной ахинеей. Но видимо, автор хотел показать, что и среди учёных есть такие, как Меридов, которые, несмотря на свою высокую образованность и интеллигентность, порочны, эгоцентричны и тщеславны, как, видимо, и большинство личностей, одержимых идеей переустройства мира. К тому же, выходит, все благие стремления Меридова сводились лишь к тому, чтобы оправдать свою научную деятельность, связанную с клонированием.
…Словом, Ламиревскому приходится смириться и пожертвовать счастьем дочери. Несостоявшийся жених Звенигородский, естественно, недоволен, чувствует себя обманутым, переживает, как он выражается, нравственный надлом и никак не может смириться с потерей любимой и «выгодной партии». И вот он как чёрт из табакерки является на свадебное торжество, которому посвящено всё четвёртое действие.
Впрочем, скандала особенного не происходит, потому что учёные, будучи культурными и цивилизованными людьми, ориентированные на европейские ценности, не опускаются до оскорблений и мелочного выяснения отношений. Звенигородский всё что-то бессвязно и взволнованно говорит, говорит… И есть, наверное, всего лишь одна интересная фраза, которую он, обиженный и несчастный, бросает в лицо Ламиревскому. Будучи сам пустым человеком, взывает к некой справедливости.
«Звенигородский. Совесть отменили проходимцы для себя, для своего спокойствия. Чтобы им было ещё более комфортно, они и других стараются убедить в правоте своего цинизма…»
После сих слов Звенигородского выставляют на посмешище, а попросту культурно говорят: «Шли бы вы, молодой человек, не мешайте, у нас тут такой день…» И молодой человек, обезумев от… незаслуженно пренебрежительного к себе отношения, выхватывает из-за пазухи пистолет и стреляет в Меридова. Тот падает как подкошенный. На этом сиюминутное помешательство Звенигородского не заканчивается — он целится в Ламиревского. Но того грудью закрывает Алевтина Аркадьевна, и пуля попадает в неё. И только после этого Звенигородский приходит в себя. Он, цепенея от ужаса, смотрит на дымящийся пистолет и на плоды рук своих. Алевтина Аркадьевна, умирая, признаётся Ламиревскому в любви, и тот в потрясении. Долгие годы рядом с ним была любимая женщина, а он упорно не замечал её, время от времени женился то на одной, то на другой, которые сбегали от него через какое-то время, прихватив часть состояния, а чаще он уходил сам. И вот теперь прояснилось… Несчастный и оглоушенный профессор, не выдерживая столь страшного удара судьбы, хватается за сердце и замертво падает на Алевтину Аркадьевну. И они, как Ромео и Джульетта, затихают на театральных подмостках. Но на этом череда смертей не заканчивается. Звенигородский, не в силах вынести столь ужасного зрелища, обуреваемый леденящими мыслями о неотвратимости возмездия, окончательно теряет рассудок и удачно стреляет себе в висок.
В общем, на сцене гора трупов, среди которых чудом живая Юля рыдает в безутешном горе, ибо она нелепо потеряла отца, мужа, «любимого человека» и преданную подругу в лице Алевтины Аркадьевны. И самое страшное, что всё это произошло в чудесный и светлый день, который должен был стать счастливым и запоминающимся на всю жизнь… Она ползает в свадебном платье между бездыханными телами, нещадно пачкает белоснежный наряд бутафорской кровью, и взывает к небесам: за что? И вот на пике трагизма и непоправимой беды медленно опускается занавес. Весь зрительный зал неистово рыдает и плавает в слезах, а между проходами текут ручьи. То тут, то там слышатся крики, что кому-то стало плохо, и врачи в резиновых сапогах с носилками спешат на помощь.
В спектакле, по сути, счастливый финал. Ламиревский уносит тайну своего изобретения в могилу, и человечество может перевести дух. Благополучно остановлен и Меридов со своим идиотским клонированием, и, следовательно, ящик Пандоры остаётся наглухо закупорен.
Ну вот, получается, пересказал всё от корки до корки, хотя любой желающий может найти пьесу в свободном доступе или посмотреть постановку в театре.
…Я стоял за кулисами и с волнением наблюдал за происходящим на сцене. Причём был совершенно уверен, что идёт обычный спектакль в том мире, где ещё недавно жил. Все реплики, которые я знал наизусть, произносились без запинки, без сучка и задоринки, и незнакомых фраз я не услышал. Никаких сюрпризов и каких-либо сюжетных новшеств. Я видел нашего худрука Бересклета и многих актёров, которые привычно и суетливо готовились к своему выходу. А вот они меня, увы, не видели и не слышали. Некоторые проходили совсем близко, никак не реагируя на моё присутствие, а наша красавица Зина Караева умудрилась проскочить на сцену сквозь меня.
При жизни я равнодушно относился к этому спектаклю да и к самой пьесе, которая слишком заносчиво, как мне казалось, названа «Ящик Пандоры». Сложные вопросы, которые топорщатся в пьесе то тут, то там, я не понимал, а душевные переживания профессора Ламиревского и его антипода Звенигородского меня не трогали. И вот оказалось, что именно этот спектакль стал неким мостиком между миром живущих и моим нынешним пристанищем — тусторонним миром. Теперь я воспринимал происходящее, как откровение свыше, во всяком случае, чувствовал определённую подсказку для себя, какой-то знак. Я чутко ловил каждое слово, пытаясь проникнуться, и надеялся увидеть нечто необычное, а ещё с волнением ждал, кто выйдет в роли Андрея Звенигородского вместо меня.
И вот наконец из бутафорских декорированных дверей на сцене появился Звенигородский — и волосы всколыбнулись у меня на голове. Что за чертовщина! Я опять вижу самого себя, живёхонького и здоровёхонького, вижу собственными глазами, и теперь это не какая-то запись из прошлого, а самое что ни на есть настоящее.
Ну да, так и есть, я не мог ошибиться. Всё, о чём только что говорили мои друзья и коллеги тут, за кулисами, могло относиться лишь к настоящему времени. Аркаша Стылый весело вспоминал кое-какие эпизоды моих именин. Все кому ни лень зубоскалили по поводу подаренной картины. Геля Смирнова-Коркина потешалась над моей супругой Лерой, вегетарианкой, вспоминая, как та декларировала о вреде всевозможных продуктов (этого я не помню). А помреж Лиза Скосырёва очень жалела, что на «прекрасном празднике», который закончился под утро (!), не было её мужа Володи Шалоберкина (я его не пригласил). Ей, мол, потом сильно досталось от ревнивого супруга. Конечно, многое мне казалось странным: какие-то неизвестные факты, вся эта неуместная ирония и непонятное ёрничество, а главное, ни слова по поводу моей безвременной кончины. Я-то думал, все должны плавать в слезах, стенать и исступлённо рвать волосы, а тут — ни тени грусти. Прошло всего девять дней после страшной трагедии, а все живут как ни в чём не бывало. Не скрою: мне было обидно. И всё же я был поглощён спектаклем и не заподозрил ничего необычного, пока на сцене эффектно не появился Иван Бешанин, то есть я.
Да, вот так загадка! И что теперь получается: я не умер и никакой трагедии не было? Это как? И если это — настоящий Иван Бешанин, тогда кто я такой? И ещё куча всяких вопросов навалились на меня, отчего я просто потерялся.
Самое обидное, что я не смог досмотреть спектакль до конца. Как только я увидел самого себя, моё сознание начало рваться и путаться. Я оказывался то тем Бешаниным, то этим. И где-то в начале четвёртого действия моё сознание отключилось, и я просто уснул.
Приснились мне, как гримёрши Аня и Маша спорят, есть ли у меня душа.
— Да нет у Вани души! — кипела Аня.
— Как это нет? — насупилась Маша.
— А так! Профессор Ламиревский его сам лично прибором смотрел.
— И что?
— А то! Даже малюсенькой душоночки, вот хоть бы с гулькин нос, не обнаружил.
— А что мы тогда гримируем постоянно? Это не душа, по-твоему?
— Я сама раньше думала, что душа, а оказывается — нет. Прибор не обманешь. Он человека насквозь видит. Профессор его сорок лет конструировал.
— Знаешь, а ведь это многое проясняет, — задумчиво сказала Маша. — Не было у Вани полёта души… Больше прагматизма. Даже старичку красивый гроб не уступил, себе забрал…
Потом снилось и вовсе чёрт знает что. Будто на кладбище случился необычайный наплыв гробов, и я никак не мог занять причитающееся мне тёпленькое место или, другими словами, холодную ямку. Мой красивый гроб выстоял огромную очередь, но его наотрез отказались принимать. И я так и не понял: то ли места не было, то ли меня не пустили по чьей-то указке. А ещё была там какая-то незнакомка в бежевом пальтишке (лицо я не запомнил). Она всё время крутилась вокруг моего гроба и явно что-то замышляла.

Явление 9
Таинственная незнакомка
Проснулся на сцене уже опустевшего театра. Зрительный зал зиял черной ямой, но на подмостках ещё оставались кое-какие декорации «Ящика Пандоры». От сна я сразу отмахнулся, как от беспросветной глупости, а сразу раздумался о случившемся на спектакле. А вдруг и впрямь, размышлял я, меня ещё можно воскресить, как говорили Оля и Николай Сергеевич? И всё дело в таинственной Ксении? А с другой стороны, кого, спрашивается, воскрешать, когда я там и так вроде как живой. Ум за разум заходит!
Неужели я и правда остался жив? Странно как-то… Когда человек живёт, он озабочен своим бессмертием и всё гадает: а существует ли душа? А здесь всё перевернулось вверх ногами, и я ломаю голову: существует ли моё материальное тело? Вот, стало быть, я увидел себя живого в мире живых, и как прикажете понимать? Это реальная жизнь моего бренного тела или это просто мираж? Игры чужого разума, который потешается надо мной, или фокусы моего ещё не обвыкшегося сознания? Согласен, всё это глупые вопросы на грани помешательства, но тут сам чёрт голову сломит!
Я бродил по обезлюдевшему театру и сетовал на трудности тустороннего бытия. Как же невыносимо быть душой! Самое скверное, что нет никаких плюсов супротив бренного тела. Также маешься в одиночестве, и мучаешься, и страдаешь, и никаких сверхъестественных способностей, и никакой даже мизерной прибавки. Впрочем, мне тут говорили, что я ещё не совсем душа и якобы со временем эта заминка будет устранена.
Постепенно я стал забывать о спектакле. Вроде как надо разобраться с откровениями, постичь тайный смысл самого спектакля и всего произошедшего, но так уж устроен человек, что не очень-то он прислушивается к подсказкам свыше. А может, и не нет никакого сакрального смысла, и всё было затеяно лишь для того, чтобы я увидел себя живым и перестал роптать на судьбу? Видимо, мне нужно решительно отсечь все нити, связывающие меня с прошлой жизнью, отгрызть пресловутую пуповину и постараться наломать новых дров.
Помнится, Николай Сергеевич и Ольга говорили: мол, я кровь из носа обязан помочь таинственной Ксении. Она, если верить им на слово, моя любимая и суженая на небесах. А мне и самому невыносимо захотелось с ней встретиться или хотя бы увидеть мельком, узнать о ней, как можно больше.
Неужели эта Синичка и есть та самая милая незнакомка, моя таинственная зрительница? — думал я. Хорошо, если она. Мне уже кажется, что «Ревизора» я увидел её глазами. Эх, вот бы ещё раз, — может, повезёт, и я смогу её как-то рассмотреть.
Сел я, полон дум и раскаяния, на то самое место в зрительном зале, где на своего Хлестакова любовался. Сижу себе, мечтаю, а ничегошеньки не происходит. Пересел в соседнее кресло, потом — в другое, в третье... Словом, стал метаться по всему залу, как солнечный зайчик. И вдруг что-то заставило меня оглянуться. Повернул голову и вижу: на спинке кресла в пятом ряду… рыжая кошка сидит. Пушистая такая и хвост пушистый и чересчур длинный, как у лисы. Смотрит эта странная кошка на меня и глаз не сводит.
Весь такой радый, я пошёл к ней и прошелестел что-то вроде: «Кис-кис, кис-кис…» Мне показалось, что кошка даже улыбнулась, а в её взгляде будто читалось: «Да… И носит же земля таких…» Кошка подпустила меня совсем близко, и я уже мог достать её рукой и погладить. Но она тихо соскользнула вниз и скрылась под сиденьями кресел.
Я что-то крикнул — не помню, а в ответ хоть бы словечушко. И тишина точно ещё зловещей стала. Всё же у меня хватило ума понять, что кошка неспроста явилось, вроде как знак какой. Может, это и сама Синичка была? Должна же она, в самом деле, мне как-то помочь. Ну, чтобы я ей помог… И как-то мне это кресло особенным показалось. И правда, только в него бухнулся, и тотчас же утащило меня в прошлое.
На этот раз довелось мне посмотреть спектакль «Волки и овцы» А.Н.Островского (этот спектакль сняли из репертуара театра пять лет назад), где я играл Аполлона Мурзавецкого — или, правильнее сказать, пытался играть. Та же роль кривляки, и никакой глубины.
Стоит ли говорить, как я бездарно играл? Однако речь не об этом. В главном промашка вышла — не удалось мне разгадать тайну моей незнакомки. Видимо, решила Ксения помучить меня, довести до белого каления — такой шанс, как известно, ни одна женщина не упустит. Вот и повелось в моём театре: увижу рыжую кошку на спинке какого-нибудь кресла и сразу, готовый к нелицеприятным откровениям, на это место сажусь.
Где только моя кошечка ни сидела — и в первом ряду партера, и на последнем ряду амфитеатра, — видимо, на какое место моя зрительница билет брала, там и я оказывался. Может, и ошибаюсь, но, говоря по науке, выходит, точка в пространстве сохраняет информацию, а время можно туда-сюда двигать, как хошь и как угодно.
Ну и вот, спектакли я смотрел один за другим, с утра до вечера, «наслаждался», так сказать, своей бездарной игрой, а после собирал Синичку по крупицам и по крохам. И вроде как уже много чего собрал, а лица всё нет и нет. Пробовали ли вы полюбить кого-нибудь без лица, без глаз? Оказывается, можно и так…
Ксения всякий раз себя глазком окидывала — так что приметил я кое-какие детали. Всегда с одной и той же сумочкой была. Да и руки её я хорошо запомнил. Приходила одна, а с соседями если и разговаривала, то всё больше по случаю. Видно было: это всё чужие, случайные люди. А ещё я понял, что к этому, будь он неладен, беспутному актёру Ивану Бешанину, то есть ко мне, она как-то по-особенному относится. Если я на сцене, она только на меня смотрит. А в фойе подолгу перед моим портретом стоит — как вкопанная. Ну, хошь не хошь, приходилось и мне на самого себя любоваться.
В один из перерывов между спектаклями приснился мне странный сон, какой, наверное, можно только в тустороннем мире увидеть. Яркий и красочный, но совершенно непонятный для человеческого разума. Увидел я все свои роли разом в одном спектакле. На сцене одновременно находились больше десятка Бешаниных. Каждый в своём сценическом костюме и загримирован по своей роли. Согласитесь, странное зрелище. Казалось, они друг друга не замечают — играют свои мизансцены, как и подобает для каждой роли, в точности декламируют свои реплики. Со стороны это выглядело бестолковой мешаниной, смысл которой совершенно невозможно понять. В зале сидела лишь одна зрительница, лица которой я никак не мог рассмотреть.
Где-то на пятнадцатом спектакле мне моя поверхностная игра совсем опостылела. Да и то сказать, на этом свете я так чутко стал чувствовать всякую фальшь в актёрской игре, отчего у меня прямо всё нутро переворачивалось. И прерваться-то нельзя. Да и как же иначе! Зрительница-то моя с восхищением смотрит, это её жизнь, её прошлое, а управлять своими чувствами я начинал, только когда в себя приходил. Но больше всего обидно, что я никак Ксению разглядеть не мог. Несколько раз, правда, смотрелась она в маленькое зеркальце. А что я там мог увидеть, да ещё по памяти? Ну, блондинка. Ну, щёки на спину не захлёстывает — что стройная, я уже и по ногам понял. Словом, после каждого спектакля жить не хочется… Никакого просвета, только мрачные думы одолевают — и грызут, и царапают, и рвут на куски.
После очередного просмотра сморил меня сон. И снится мне, будто сижу я за старинным столом с дугообразными ножками и своей душе письмо пишу. Старательно вензеля выписываю, перо грызу, как Пушкин, и лицо у меня такое… дебиловатое, что ли.
Вот это письмо. «Здравствуй, милая душа моя! Хоть и говорят все, что ты в теле сидишь, и до поры до времени нет тебе никакой возможности на свободу выбраться, только я в это уже не верю. Знаю, летаешь ты себе где-то там… в небесах или ещё где и смотришь на меня свысока, на несчастную и неприкаянную жизнь свою. И конечно, знаешь, куда я теперь попал. Представляю, как тягостно тебе было и невыносимо житьё моё. И сколько раз, наверное, порывалась ты прекратить никчёмную жизнь мою. А может, и не в твоей это власти, и у кого-то повыше тебя терпение лопнуло — и теперь уже ничего не поправишь. Поначалу обидно мне было и невесело, и много думал я над несправедливостью бытия. Но сейчас достиг понимания, что всё в жизни устроено правильно и просто так даже волос с головы не упадёт. А недавно узнал я, что не один я у тебя. Даже не знаю, веселиться или радоваться. С одной стороны, теперь я спокоен за тебя, за нас. Рад, что ты, наверно, не скучаешь. И если я непутёвый у тебя получился, и не было от меня никакого прока, то, верю, есть у тебя другой я, который оправдывает твои надежды. И всё же мне грустно и тоскливо. Ты, наверно, совсем на меня внимания не обращаешь, стыдишься такого бездарного и никудышного и мечтаешь, наверно, чтобы не было меня вовсе. Я очень виноват перед тобой. Даже не знаю, смею ли писать тебе это письмо. Но пойми: мне не к кому больше обратиться. На тебя вся надежда. Напутал я в своей, а значит, и в твоей жизни. Сама, наверное, видела, как я любимую проморгал. Моргал восемь лет… Шарахнуло нас в разные стороны, а меня ажно на этот свет забросило. И ума не приложу, как же нам быть вместе? Видимо, не быть нам уже вместе, так хоть повидаться. Ты бы там поговорила с её душой по своим каким-то связям. У вас там про родство душ, наверное, не понаслышке знают. Вы там у себя, наверно, общаетесь, видитесь непременно и побольше нашего понимаете.
Жду от тебя весточки и уповаю».
После этого сна и случился прорыв: узнал я, кто такая Ксения, ну, или Синичка моя. Видимо, душа письмо моё получила. Прочитала и перечитала несколько раз подряд, облилась слезами — ну и сжалилась. Более того, она, видимо, решила, что будет правильней, если я «познакомлюсь» с Ксенией на том же самом спектакле, на котором она меня первый раз увидела. Это произошло восемь лет назад на спектакле «Неопреновый костюм» по одноимённой пьесе В. Воскресенской, где я играл Игоря Карасёва — не главная, но вполне приличная роль. Тогда я был начинающим актёром, но Ксения почему-то просидела весь спектакль в каком-то очарованном оцепенении, не сводя глаз с вашего покорного слуги. Хотя это и не была любовь с первого взгляда: просто… как бы это сказать… в ней я пробудил некий образ, тронул какую-то тайну… Видимо, она что-то уже знала.
После спектакля Ксения, вся такая задумчивая и странная, говорила подруге:
— Сама не знаю, что со мной. Я ведь его совсем не знаю, но почувствовала… Почувствовала что-то настоящее, что-то из прошлого и… хрупкое. А ещё почувствовала, как мой ребёнок… моя дочка… ну, будущая, обвивает мою шею ручонками… Я сумасшедшая, правда?
— Это всё глупости, завтра уже забудешь, — сказала подруга. — В артистов часто влюбляются. Может, ты его по телевизору видела, в фильме каком-то?
— Да нет вроде, не видела. Что-то не то… странно… Мне кажется, я его знаю… Кажется, именно его во сне видела… А ещё — не уверена, но… встречала однажды…
К сожалению, в этом месте меня выкинуло обратно в театр, и я так и не узнал, откуда Ксения могла меня знать.
А увидел лицо Ксении вот как. Обычно, я возвращался в сознание, когда спектакль заканчивался и занавес опускался, а тут я мою зрительницу до выхода из театра «проводил». В вестибюле она шубейку на себя накинула и перед зеркалом покрутилась… Зеркала у нас в полный рост, глядись в них — не хочу, и в фас и в профиль. Вот тут-то я её и подстерёг, и запомнил со всякой подробностью. А ещё в этот раз произошёл некий прорыв сознания. Если раньше я начинал соображать, только когда приходил в себя, то в этот раз я мыслил и чувствовал с самого начала. Мыслил как бы параллельно с милой незнакомкой. И вот когда она посмотрелась в зеркало, я сразу узнал её. И когда пришёл в себя, мне уже не надо было сомневаться в своих воспоминаниях.
Ну и вот, Ксения, Синичка моя, моя любимая и суженая на небесах, — оказывается, та самая девушка, которая плакала в день моей смерти. Она же и милая зрительница, которую я последние восемь лет видел на своих спектаклях. Такие вот дела.
Конечно, это счастье, что оказалась именно она, а с другой стороны, чувство вины и отчаянной горечи сжало мне сердце. Я лихорадочно метался по сцене, гонимый хлёсткими мыслями о том, как я виноват перед своей суженой, посланной, получается, мне судьбой.
Я вспоминал себя и понимал, насколько невозможна была наша встреча с Ксенией. Ведь я был женат, пусть и на нелюбимой. И если бы вдруг у нас с Ксенией что-то сложилось, это было бы, думаю, издевательство над любовью. Над Ксенией и над её ребёнком, который обвивает её шею ручонками. Я, как женатый, составлял бы пошлый график, и наша любовь начала бы шелушится, трескаться, пока совсем не рассыпалась бы в труху. И нас отбросило бы друг от друга, полных ненависти и опустошенности. Хотя, конечно, Ксения вряд ли согласилась бы встречаться с женатым. А если бы я развёлся ради Ксении, то тогда получилось бы, что она построила своё счастье на чужом несчастье. Хотя… может, для Леры это наоборот бы обернулось новой счастливой жизнью с тем же Шмыганюком. А так я у неё семь лет отнял.
Ещё я думал и не мог понять: чем я мог покорить Ксению? А вдруг это та самая любовь? Может, стоит в этой стороне покопаться? Глупо считать, что вот Ксения пришла в театр, увидела меня на сцене, такого красивого и талантливого, и влюбилась по уши. Нет, конечно: настоящая любовь так банально и пошло не начинается. У любви всегда есть какая-то тайна, которая может мучить влюблённых с младых когтей, когда они ещё и не знают друг друга. И вот они встречаются, и эта тайна потихоньку начинает раскрываться, начинают объясняться кое-какие истории из прошлого, какие-то былые минусы превращаются в плюсы… Но полностью всё проясняется только тогда, когда влюблённые наконец-то вместе. Где-то слышал, что любовь даётся не благодаря чему-то, а — вопреки. Как и по той затасканной поговорке — «любовь зла…» А посему страдания влюблённым гарантированы.
Но получается, Ксения страдает уже восемь лет, а меня решили просто усыпить…
Где же Ксения могла видеть меня раньше? Разве что во сне… Она и сама об этом говорила. Женщины серьёзно вроде как относятся к вещим снам и ко всяким там знакам свыше. Но вещие сны, по-моему, вообще как раз несерьёзно. Невозможно с точностью утверждать, что это тот самый (или та самая) из сна. Память может и обмануть, выдавая желаемое за действительность, а цепляться за какие-то совпадения…
Стоп! А ведь и у меня был «вещий» сон, связанный с Ксенией. Это случилось где-то спустя год, после того «Неопренового костюма». Помню, снилось мне, что я на празднике или на какой-то вечеринке, — словом, застолье. Как ни странно, вокруг совершенно незнакомые мне люди. Рядом со мной сидит пожилой мужчина, который что-то мне доверительно рассказывает. Мы так увлечённо беседуем, как будто давно и хорошо знакомы. Он меня намного старше, но я к нему почему-то на «ты» обращаюсь. Несколько раз даже батей назвал. «Батя» сидел слева от меня, а по правую руку — стул, на котором никого не было. И вдруг я вижу её, мою таинственную незнакомку. Она пушинкой опустилась рядом на тот свободный стул, посмотрела на меня влюблёнными глазами, а потом и вовсе в каком-то влюблённом и страстном порыве обняла меня за шею, на мгновенье прижалась своей щекой к моей щеке, поцеловала и что-то шепнула мне на ухо. В этот момент я и проснулся. Спросонья даже и не вспомнил, что она там сказала. Но сон был на удивление ясный, и даже не собирался улетучиваться. Я мог вспомнить любую деталь. И всё же… думаете, я придал ему какое-то судьбоносное значение? Как бы ни так! Была, конечно, мысль, что сон не иначе вещий и вроде как надо что-то делать… Но, видимо, мой ясный жизненный уклад оказался сильнее любви.
Больше скажу: в тот же день я спешил в театр на утреннюю репетицию и, когда вышел из автобуса, случайно увидел на остановке Ксению, которая странно и пристально на меня смотрела. Я сразу как-то замешкался, меня даже толкнуло к ней, но уже в следующую секунду я опомнился и только ускорил шаг. Потом я постоянно вспоминал милую незнакомку, но всякий раз отгонял эти мысли прочь.
Интересно, неужели этот сон приснился нам одновременно? И Ксения с самого утра, веря в вещие сны, прибежала в каком-то таинственном и самоотверженном порыве на остановку?
Может, хоть на этом свете я разгадаю эту тайну?
Но теперь я уже, конечно, не так ясно помнил тот сон, стёрлись и детали того утреннего происшествия. Я старательно напрягал память, но у меня ничегошеньки не получалось. И когда я совсем отчаялся, махнул рукой и постарался думать совсем о другом, в голове моей вдруг помутилось, и моё сознание свалилось в какое-то странное прошлое.
Я очутился на том самом празднике, который увидел во сне. Справляли день рождения Ксении, и мой Бешанин сидел за столом между нею и её отцом, тестем Дмитрием Фёдоровичем. А незнакомые мне люди были близкими и родными моей дорогой и любимой супруги… Да, как будто я попал в какую-то параллельную реальность, где мы с Ксенией — муж и жена. И всё, что я видел раньше во сне, действительно произошло в этой жизни. Я с удовольствием открыл, что у меня мировой тесть. Он не богатый и не влиятельный, как отец Леры, но зато сам по себе человек интересный, в общении весёлый и остроумный. Вот и здесь, разговаривая с моим Бешаниным, он много шутил и рассказывал занятные истории из своей непростой и увлекательной жизни капитана речного плавания.
Забавно, но моя память, оказавшись в этом прошлом, сразу воспрянула и давай накладывать тот сон на эту реальность, словно пытаясь мне доказать, что это одно и то же. Едва мой тесть Дмитрий Фёдорович открывал рот, и я уже знал дословно, что он скажет. А уж про мои реплики и говорить нечего. Странно, но получается, сны иной раз банальная копирка из прошлого. Но какое же это прошлое, ведь этого не было! Или это какая-то параллельная реальность? Тогда вещие, красочные и цветные сны, похоже, всего лишь уже произошедшие события.
Я как-то сразу упал духом. Получается, дурят нашего брата человека, ох и дурят. Вот так верят влюблённые в вещие сны, думая, что теперь им в любом разе вместе быть. А получается, никакое это и не будущее, а самое что ни на есть прошлое. И если искать в таком сне какой-то знак свыше, то, скорее, его можно растолковать так: мол, уже существует жизнь, где вы вместе, а посему ваша новая встреча маловероятна и нецелесообразна.
Недаром говорят, что когда человеку собственная смерть приснилась, то это, наоборот, к долгой жизни. Верная примета. А ведь и правда, если человек в одной жизни умирает, другим жизням это, как правило, в ближайшее время не грозит — в целях экономии, так сказать. А то, что документальная хроника просочилась в виде сновидений, так ведь смерть — событие особенное, важное, как не проинформировать?
К сожалению, в той своей «командировке» на дне рождение моей любимой жены Ксении я пробыл недолго. Вышвырнуло меня обратно в театр, и самое обидное, всё прервалось, как и во сне, в тот же самый момент. Я опять так и не узнал, что Ксения прошептала мне на ухо.
Не в силах усидеть на месте, я вышагивал вдоль проходов и старался хоть что-то понять. Получается, у нас с Ксенией не всё так плохо… Ведь где-то, оказывается, мы всё равно вместе.
Но оказалось, я рано обрадовался. Как обычно, в минуту сильного возбуждения я вдруг ухнул в сон. И то, что мне привиделось, было поистине страшно…

Явление 10
Горько

На ней было белое платье,
Венок был приколот из роз,
Она на святое распятье
Смотрела сквозь радугу слёз.
«У церкви стояла карета», русская народная песня.
Сон мне приснился вот какой. Будто я присутствую в качестве гостя на свадьбе Ксении. Она в прекрасном свадебном платье, и такая красивая, что все вокруг любуются и восхищаются, а у меня и вовсе дыхание перехватило. Фигурка стройная и как тростинка хрупкая, а от лица словно свет исходит. А рядом с ней жених — какой-то старик с глупой физиономией; испещрённое морщинами лицо, длинные седые волосы до плеч, чванливо оттопыренная нижняя губа и глаза навыкате. Видно, что старый ловелас, с которого песок сыплется, капает трупный яд, а он всё молодится, одевается по молодёжной моде и старается прыгать в ножку со временем.
То и дело кричали «горько», но я не смотрел в ту сторону, а весь такой грустный и понурый сосредоточенно думал о жизненных перипетиях и ковырял вилкой в салате.
Со всех сторон хихикали и приставали ко мне с дурацкими вопросами:
«Вань, ты не знаешь, почему такая прекрасная невеста выходит замуж за это антикварное паникадило?» «Вань, не в курсе, зачем молодой красавице развалина, напичканная транквилизаторами?» «Ваня, как думаешь, старый мерин борозды не испортит?» И всё в этом духе.
Да ещё сыпались ехидные реплики:
«Стар, да петух, а молод, да протух», «не то худо, что старо и хило, а то худо, что молодо, но сгнило», «старый пень лучше новых двух…» и т.д.
Я всех старательно игнорировал, упорно молчал, за весь сон не проронив ни слова, и лишь изредка воровато поглядывал на невесту.
Сидел я за одним столом с Ольгой Резуновой и Алаторцевым, Бересклетом и Лизой Скосыревой. С ними я тоже не разговаривал, да и они меня словно не замечали. Мило между собой беседовали и тоже похохатывали, перемывая подспудно мои косточки.
— Как же так? — наигранно сильно волнуясь, говорила Ольга Резунова. — Ведь это неправильно. Ксеничка ведь намного моложе его. Он же старик. И по всему видно — больной человек. Зачем же молодой девушке так жизнь коверкать?
Бересклет хихикал мелким бесом и отвечал:
— Ох, Оленька! Любовь бессмысленно понять. «Любовь нечаянно нагрянет…» — приторно пропел он. — Любви все возрасты покорны. Пойми, Оленька, пары соединяются на небесах. Это тебе не какой-то земной брак, а небесная свадьба. А на небе всё по правде, здесь только по любви венчаются.
Ольга пожала плечами.
— И всё равно я этого никогда не приму. Ну ладно разница в десять лет, ну — в одиннадцать, но ведь этот старый сатир лет на сорок старше, если не больше. Просто извращение какое-то…
Тут просунулась и Лиза Скосырева.
— Просто, Оля, надо сердцем понимать, а не разумом. Сердце никогда не обманет.
— А я не пойму — о чём вы, — сказал Николай Сергеевич. — То ли у вас с глазами что-то не так, то ли ещё с чем… Разве не видите, что они ровесники?
— Как это «ровесники»? Что за чушь?
— А вот так… По-моему, он даже младше её на два месяца.
Я вместе со всеми посмотрел в ту сторону, а на месте дряхлого жениха — уже и правда молодой сидит. Толстый, как скомканная стоячая перина, весь из себя стылый и довольный, и брюхом могуч, и в тазу плечист. Вместо лица бульдожья морда, с провисшими щеками и распухшим пятаком посередине. Дорогой костюм, а на шее кроваво-красный мраморный галстук. Наверное, этого жениха и впрямь можно было назвать ровесником, и всё же рядом с Ксенией он выглядел чудовищным фарсом.
Кстати сказать, вместе с женихом и многое на этой свадьбе изменилось. Поменялись и все родственники со стороны жениха. Все они такие же туловорыхлые и мордастые — что мужчины, что женщины. А вот Ксения нисколько не изменилась. Осталась всё такая же красивая, но поникшая и несчастная. Ужалась ещё лише, гляди, вот-вот заплачет.
И опять со всех сторон посыпались в мою сторону едкие замечания и вопросы.
— Час от часу не легче! — воскликнула Ольга и с усмешкой повернулась к Бересклету. — Это тоже возлюбленный?..
— Ой, как это низко и некрасиво с твоей стороны! — простонал Бересклет. — Молодой человек смог покорить сердце красавицы — вот что главное! Здесь собака зарыта. Да, в нём видны кое-какие недостатки, но любовь выше всего этого! А я вот знаю одного тоже молодого человека, симпатичного и привлекательного… не будем показывать пальцем, — так он этому жениху и в подмётки не годится...
— А я что-то особенного счастья не вижу, — задумчиво сказал Николай Сергеевич. — Нет, ну этот толстозадый, конечно, весьма доволен — таку девку отхватил! А на невесту и смотреть-то больно — гляди разревётся. Видать, насильно под венец волокли…
— Как можно насильно кого-то влюбить в себя?! — ахнула Лиза. — Вы, Николай Сергеевич, как что скажите, так хоть стой хоть падай, хоть святых выноси…
— Правильно Лизонька говорит, — поддакнул Бересклет. — Насильно мил не будешь. Любовь и злодейство — две вещи несовместны… Как правило…
Тут начали кричать «горько», невеста вздрогнула, медленно поднялась, словно на казнь. Жених тоже встал и в предвкушении плямкал толстыми брылами.
— Горько! Горько! — ревели со всех сторон.
Меня словно оглушило. Я не успел отвести глаза, и взор мой помутился, и я тотчас же проснулся, как это бывает, когда кошмар достигает своего апогея. Но едва я отпышался от дремотного морока, как сон снова накрыл меня.
На этот раз вместо упитанного жениха сидело совершенно спившееся существо на последней стадии алкоголизма и умственной деградации. Внешность совершенно ограниченного человека и уголовника. Мёртвые желтушные глаза навыкате, узкий лоб, спутанные грязные волосы и грубая щетина на щеках. На нём старый мятый и грязный костюм, в нагрудном кармашке увядшая розочка.
Ксения уже чуть не плакала. В глазах у неё блестели слёзы, плечи дрожали, и видно было, что она еле-еле сдерживается.
— Истинную любовь сразу видать!.. — восторженно пел Бересклет. — В земной жизни нечасто увидишь настоящих влюблённых, а у нас есть редкая возможность полюбоваться…
— Я сейчас расплачусь от умиления… — дрогнула голосом Лиза и потащила платок к глазам. — Как это прекрасно, когда влюблённые преодолевают все препятствия, беды и коварство судьбы и счастливые идут под венец. Как хочется, чтобы теперь у них всё было хорошо, чтобы они жили радостно и счастливо и чтобы детишек у них было как можно больше.
— Представляю их историю любви… И долго они шли к своему счастью? — насмешливо спросила Ольга.
— Несомненно, были препятствия, — торопливо отозвался Бересклет. — А как без трудностей? Настоящая любовь всегда поначалу несчастна. Преодоление, ещё раз преодоление, и в первую очередь преодоление своих страхов и предубеждений. И Ксения прекрасно с этим справилась — сделала правильный выбор…
— Да уж куда там! — воскликнула Ольга.
— Осталось только преодолеть одну малость — не разреветься… — сказал Николай Сергеевич.
— Вот-вот, и ещё одну малость — не повеситься...
Закричали «горько». Ксения вздрогнула, испуганно посмотрела на жениха, закрыла лицо ладошками и какое-то время так и сидела, вздрагивая плечами. Но потом, после увещеваний родных и близких, всё-таки поднялась. К счастью, в этот момент я опять проснулся.
Опасаясь снова уснуть, я попытался сразу же подняться, но «оступился» и вновь ухнул в бездну кошмара. И снова эта сюрреалистическая свадьба, будь она неладна, и опять новый жених. Этот вообще вобрал в себя все черты промелькнувших женихов. Он был такой же старый, как первый жених, плюс ещё толстый и на вид дебиловатый, с кривой усмешкой и колкими, предательскими глазами матёрого преступника. Всё в его обличии было подленько и суетливо — и чёрный костюм, с намёком на смокинг, и белая рубашка, и чёрная бабочка.
— А вот наконец-то и настоящий женишочек! — обрадовался Бересклет. — Мечта всех женщин! Вот это я понимаю!
— А раньше что, ненастоящие были? — спросила Ольга.
— Эх, Оленька, чтобы влюблённым вместе быть, очень много должно совпасть. Судьба двух влюблённых — это тебе не дешёвая антреприза, где играют два актёра. Многие тайные силы участвуют, а главное, режиссёр всегда незримо присутствует. Мне ли это не знать… Иногда даже любви недостаточно. Надо чтобы судьба свою силушку показала. Чтобы явилась она, торжественная и неумолимая, и чтобы земля содрогнулась. Чтобы никакими оглоблями — ни кривыми, ни косыми — объехать нельзя было! От судьбинушки не уйдёшь! Вот это мудрость! А здесь как раз такой случай! Сразу видно — истинный суженый, самый который по судьбе Ксении назначен…
— По какой судьбе? — вспыхнула Ольга. — Это вот он — по судьбе? Что за чушь несёте?!
— Ой, извини, Оленька, не так выразился, слова перепутал… Не по судьбе, а по суду… Ваня наш сам лично приговор зачитал... И теперь это настоящая любовь Ксении… Любовь всей её жизни…
— Что за бред?! Да какая любовь?!
— Оленька, ну, не будь занудой. Понимаю, тебе его внешний облик не нравится. Но не это главное. Вот хоть нашего Ваню взять. Он не дождался своей настоящей любви, покинул прекрасный и удивительный мир, а Аркадий Андреевич дождался. Он свою любовь выстрадал. И теперь его ждёт счастливая семейная жизнь, полная любви, гармонии и упоительных минут… Понятно, кому-то завидно…
— И как это он выстрадал? Он что, в первый раз женится?
— Ну, почему сразу «в первый»? Были у него до этого восемь неудачных браков… Это всё без любви. А сейчас наконец-то он испытал это великое чувство…
— Прекрасно… Рада за него… Он-то, может, и испытал, а Ксения причём? Скажите ещё, что она его тоже любит.
— Любит до безумия! — вклинилась Лиза. — Они жить друг без друга не могут! Он ведь не хотел жениться, — голос её задрожал, а в глазах блеснули слёзы. — Он ей говорил: «Любовь моя, я уже не молод, я погублю и тебя и себя. Я боюсь, что не смогу сделать тебя счастливой, и это для меня невыносимо. Я люблю тебя больше жизни, больше всего на свете!» Гнал от себя Аркадий Андреевич Ксению, всё делал, чтобы порвать с ней навсегда. И тогда она вскрыла себе вены, и её еле-еле спасли. И только после этого Аркадий Андреевич сделал ей предложение руки и сердца. Вот так, невозможно, невозможно бороться с настоящей любовью! От себя не убежишь!
Николаю Сергеевичу, видимо, надоело слушать эту бредятину, а может, он пожалел Ольгу или меня, и решил вмешаться.
— Да перестаньте вы! Опять Ваньку валяете! — сказал он, искоса поглядывая на меня. — Гляди, уши развесил… «Настоящая любовь, вены резала…» Ничего она не резала!
— А я чё… — кокетливо замялась Лиза. — Я, может быть, свою историю вспомнила…
— Знаю я этого Аркадия Андреевича. Этому, старому ловеласу, молоденьких подавай. Чуть постарела — и в сторону. Наскучила — и в сторону. Человек он — совершеннейшая дрянь, да к тому же продажный чинодрал, трутень и приспособленец, всю жизнь возле государственной кормушки просидел и никакой пользы не принёс. Зато самомнение зашкаливает; главное, грит, любить себя… Поёт направо и налево, какой он умный и исключительный.
— Ксения разве не знает, кто он? — спросила Ольга.
— А куда ей деваться: решение суженого… — вздохнул Бересклет. — Ничего не сделаешь.
Тут откуда-то ни возьмись появилась моя вдовушка Лера. Она гладила меня по плечу и утешала:
— Что поделаешь, Ваня. Ты покинул наш несправедливый мир, а ей жить дальше надо. Ждала она тебя, ждала, а ты возьми и помри. Свинство, конечно, с твоей стороны. Теперь ей всё равно, хоть за чёрта лысого…
У меня в глазах от слёз помутилось, и вижу я сквозь фиолетовую рябь уже не гадкого старика, а самого настоящего старого чёрта с рогами, и лысина у него блестит, как намасленный блин, а на лбу смешной чуб, как у запорожского казака. Увидел этот чёрт, что я на него смотрю, повернулся в мою сторону, подмигнул и рукой помахал.
Лера вообще оказалась в этом сне необычайно добрая и ласковая. Она подсела к Ксении за свадебный стол и, как лучшая подруга, полезла в душу.
— Ксеничка, милая, хорошая моя! Я так хочу, чтобы ты была счастлива! — ворковала она ласковым и трогательным голоском (а с жала всё равно капал едкий сарказм). — Вольно или невольно, но я виновата перед тобой. Ты ведь раньше могла обрести своё счастье. Гораздо раньше. Не буду кривить душой, я с самого начала знала, что вы с Ваней суженые друг для дружки. Но у меня такой несносный характер. Ваня сам виноват. Нельзя жить со злой женщиной. Это ведь страшный грех перед Богом! Преступление перед родом человеческим! Ума не приложу, зачем ему это надо было? Только это не я злилась, это судьба через меня злилась. Ксеничка, хорошая, добрая моя, я в долгу перед тобой. Я не успокоюсь, пока ты не будешь счастлива, — и дальше она обратилась к жениху, к этому уродливому старику: — Вы даже не представляете, какой бриллиант вам достался! Берегите нашу Ксеничку, пожалуйста, любите её. Она очень хорошая! Вот увидите, она родит вам много хороших детишек. Вы её просто на руках должны носить, пылинки сдувать. Обещайте мне, пожалуйста!
Лера говорила и всхлипывала от умиления, и слёзы, как осы с высунутыми жалами, расползались по её щекам в разные стороны. И было удивительно, как это моя вдовушка осилила столь длинный монолог и ни разу не поперхнулась и не захлебнулась от неискренних слов.
Ксения, казалось, её не слушала, она рассеянно и задумчиво смотрела перед собой. Потом неожиданно встала и попросила тишины. И когда гости более-менее притихли, прочитала стихотворение Беллы Ахмадулиной:
«О, мой застенчивый герой,
ты ловко избежал позора.
Как долго я играла роль,
не опираясь на партнера!

К проклятой помощи твоей
я не прибегнула ни разу.
Среди кулис, среди теней
ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду
я шла пред публикой жестокой -
всё на беду, всё на виду,
всё в этой роли одинокой.

О, как ты гоготал, партер!
Ты не прощал мне очевидность
бесстыжую моих потерь,
моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада
напиться из моей печали.
Одна, одна - среди стыда
стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе
герой действительный не виден.
Герой, как боязно тебе!
Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль - моя лишь роль.
Я проиграла в ней жестоко.
Вся наша боль - моя лишь боль.
Но сколько боли. Сколько. Сколько».

Ксения читала со слезами, трогательно и жалостливо, и всё время в упор смотрела на меня. А я прятал глаза и кромсал котлету в крошево.
Как только Ксения замолчала, тут же закричали «горько». Кричали исступлённо и надсажено, орали до одури и хрипоты, и Лера старалась громче всех. Старик жених шамкал беззубым ртом, пялил свои слезящиеся мутные глаза и корчил корявую улыбку, а Ксения, оперев локти о стол, закрыла лицо руками и плакала навзрыд.
К счастью, я проснулся, так и не узнав, чем закончилась свадьба. Но и увиденного хватило, чтобы впасть в отчаянье.
Эх, как всё-таки ответственны наши жизненные решения! Мы кричим: «Это моя жизнь! Как хочу, так и живу!» Я искренне думал так же, считая, что вправе распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению. Конечно, свобода выбора и впрямь высшая ценность. Так-то оно так, но в итоге я угробил не только свою жизнь, но и жизнь той, которая была предначертана мне судьбой. И теперь дети наши не родятся, а Ксения выйдет замуж чёрт знает за кого, потому что я уже умер…
Я не мог успокоиться и всё вышагивал взад и вперёд по сцене. Я вдруг вспомнил автобиографическую (ну, или почти) повесть К.Г.Паустовского «Беспокойная юность». В этой книге тоже очень странная и удивительная любовь между писателем, тогда ещё молодым Костей, и медсестрой Лелей.
Леля любила, как может любить только женщина, трепетно и тайно, не требуя ничего взамен. А Костя был чересчур сдержан, без всяких искр из глаз и проявлений безумства. Правда, до тех пор, пока Леля не умерла от чёрной оспы…
Меня всегда удивляло, почему режиссёры обходят эту необыкновенную историю любви. Книга полна жизни и событий. Жадность и продажность высокопоставленных вельмож, поставлявших на фронт бракованные снаряды, от которых разрывались дула у орудий. Отчаяние солдат, которым просто нечем было воевать. Бездарное командование, с его изменами и предательствами. Бессмысленная война, с её неисчислимыми убитыми, искалеченными и ранеными. Смерть ни в чём не повинных людей — детей, женщин, стариков. Обезумевшие и голодные беженцы. Страшные эпидемии, опустошающие целые деревни. Больные дети, которым невозможно помочь. Сироты, потерявшие своих родителей и напуганные до смерти этой войной. И есть любовь, трагическая и таинственная, когда и он, и она не решаются признаться. Отодвигают все свои стремления, мечты и чувства куда-то далеко, отдавая всю свою жизнь больным и раненым. Отодвигают до тех пор, пока, как говорится, смерть не разлучила…
Я прочитал эту книгу в далёкой юности, и тогда смерть влюблённой девушки Лели меня сильно потрясла. Я сокрушался над несовершенством мира, над вопиющей несправедливостью и почему-то решил, что было бы гуманнее, если бы они умерли вместе, как Ромео и Джульетта. Мне казалось странным, что Костя не заразился чёрной оспой. Он вёл себя безрассудно и совсем не берёгся, как будто искал смерти. В этом я видел кривую усмешку судьбы, которая берегла его для каких-то своих наблюдений и опытов, или просто ради развлечения. Я поражался каким-то неслучайным стечениям обстоятельств и везде видел могучую руку судьбы. Той всесильной судьбы, которая не потакает человеческим желаниям, а всю дорогу гнёт свою линию и мечтает, как бы кого-нибудь из влюблённых на тот свет отправить. Я находил зловещий умысел и в том, как сводила судьба влюблённых и разводила. После Одессы мне казалось, что они расстались навсегда. И всё же они встретились, чтобы оказаться вместе в деревне, где чёрная оспа не оставляла никаких шансов. И судьбе, довольно потирающей руки, оставалось только выбрать: он или она? А потом, когда уже ничего нельзя поправить, эта самая судьба садится в сторонке и думает: что же я наделала? Что на меня нашло?
И вот сейчас на этом свете я вспомнил эту книгу и роптал: почему нас с Ксенией судьба не заставила встретиться? Разве нельзя было толкнуть меня более настойчивей? Почему я умер так глупо, а не на руках моей любимой?.. И почему жребий пал на меня?.. Я старался всеми фибрами души почувствовать Божий промысел, но видел лишь прихоть судьбы и роковое стечение обстоятельств.
Вдруг я услышал шорох. Повернул голову и увидел в первом ряду партера таинственную рыжую кошку. Теперь она, казалось, смотрела на меня с жалостью.

Явление 11
Безголовый жених
Я долго не отводил глаз, и кошка, видимо не выдержав, спрыгнула вниз и убежала. И в этот расчудесный момент всё перед моими глазами поплыло. А когда зрение вернулось, я увидел, что нахожусь в самой настоящей церкви — ну да, никаких бутафорских декораций и зрительного зала. Я стою перед иконой Ксении Петербуржской, а посреди храма идёт венчание.
И только я посмотрел на жениха и невесту, сердце моё поперхнулось, а по спине мурашки сыпнули. В женихе я увидел самого себя, а в невесте узнал Ксению.
Я смотрел на Ксению, светящуюся в сеянии свечей, на её такое любимое и родное лицо, и не мог оторвать глаз. «"Пары соединяются на небесах", — вспомнил я известное изречение и подумал: — Мы венчались на небесах, а в жизни так и не встретились». И венчались, кажется, давно. Выглядел я гораздо моложе. Наверное, это случилось, когда я первый раз увидел милую Ксению, — примерно восемь лет назад.
Да, я сразу понял, что это видение из какого-то таинственного прошлого, странного и необъяснимого, которое так и не стало реальностью. Удивился, конечно, но вовсе не растерялся. А тут ещё воспарил под купол храма словно душа. Я летал невидимый даже для самого себя и видел маму, задумчивую с тихой радостью в глазах, давно умершего отца, одухотворённого и со свечкой в руках. Тут были мои друзья, и самые близкие родичи, родители Ксении, её родственники и дорогие люди.
Всего таинства я не увидел, а зацепил совсем малую часть. Началось вот с чего. Стоят, значит, мой Иван и Ксения на белом плате лицом к царским воротам алтаря, в руках у них венчальные свечи, и батюшка спрашивает жениха:
— Имеешь или твёрдое расположение, твёрдую решимость взять себе в супруги сию рабу божию, её же видишь перед собою.
— Имею, честный отче, — отвечает мой Иван.
— Не обещался ли иной невесте?
— Не обещался, честный отче.
Затем батюшка обратился с теми же словами к невесте. Потом читал молитвы, связанные с обрядом венчания. А затем возложил на головы жениха и невесты венцы и, обратив к небесам взор свой и подняв руки, произнёс:
— Господи, Боже наш! Славою и честью венчай их!
И только он это промолвил, какой-то таинственный вихрь подхватил меня и швырнул так, что я в мгновение ока оказался в своём театре.
И опять чёрт знает что! Закинуло меня в кресло первого ряда партера, где-то посерёдке. Справа от себя я увидел Николая Сергеевича Алаторцева, который сосредоточенно и напряжённо о чём-то думал и даже не повернулся в мою сторону. Слева от меня сидела Ольга Резунова. Она скосила на меня хитрые глаза и, казалось, совсем даже не удивилась моему внезапному появлению. Завес был опущен, как перед спектаклем. Я посмотрел по сторонам, назад обернулся и увидел, что зал полон зрителей, даже в проходах стоят. Мало того, в непосредственной от меня близости в первом, во втором и кое-где в третьем рядах сидели актёры и актрисы нашего театра. Прямо за своей спиной я увидел Лизу Скосырёву в окружении Васи Глинского и Кирилла Геранюка. Её муж Володя Шалоберкин сидел немного в стороне рядом с Анжелой Дымовой. Все они о чём-то переговаривались друг с другом, а меня словно не замечали. Но больше меня удивили зрители. Я растерянно смотрел на них и каким-то чувством понимал, что всех этих людей я более или менее знаю. И даже вглядываясь в незнакомое лицо, я мог поклясться, что моя жизнь каким-то образом связана с этим человеком.
— Ваня, у тебя программки нет? — мило улыбаясь, спросила Ольга. — Не знаешь, что за спектакль?
— Не иначе премьера, — подмигнул Николай Сергеевич. — Шутка ли, полный зал!
— Ой, я так волнуюсь, — с придыханием всхрапнула Ольга. — Как будто самой сейчас на сцену.
А меня тихая грусть сковала, совсем не хотелось ни шутить, ни смеяться.
— Почему все наши в зале? — тихо спросил я, и не узнал своего голоса. — А играть кто будет?
— Был бы цирк, а клоуны найдутся. Сцена пустоты не терпит.
— Всё загадками говорите, Николай Сергеевич, — вяло усмехнулся я и вдруг неожиданно для самого себя произнёс: — А я только что с Ксенией повенчался. Или, лучше сказать, видел, как это бывает… Она правда моя родная душа?
— А ты что, сам не понял?
— Понял.
— Ксения не только твоя любимая и родственная душа, — захлёбываясь от некой таинственной радости, сказала Ольга, — вас очень и очень многое связывает!
— Так много, что я ничего об этом не знаю…
— Это всего лишь нюансы… Ну что, Николай Сергеевич, я же говорила! Какой же молодец наш Ваня! — ликовала Ольга. — И любимую свою нашёл, и венчанье посетил… Суженую и кривыми оглоблями не объедешь!
Николай Сергеевич сдержанно улыбнулся и покачал головой.
— Ну, достижение пока скромное. Поглядим, что дальше будет.
— А мне кажется, как раз сейчас и увидим продолжение. После венчания всегда праздничное застолье бывает. Мне вообще по секрету сказали, что это Ванин бенефис будет.
Я молчал. Занавес всё не поднимался, и Ольга опять на меня насела.
— Вань, не темни, выкладывай: как венчание прошло? Ты в Синичку сильно влюбился? Я страсть как такие истории люблю!
Что я мог рассказать? И так на душе муторно, а тут ещё надо пересмешников забавлять. Покачал головой отрешенно и свильнул в сторону.
— Эх, Николай Сергеевич, скажите лучше… как же так, вы мне какое-то воскрешение обещали, а я видел себя живым и здоровым в роли Звенигородского?
— Что же тут удивительного: твоя лучшая роль…
— Да, но я вроде как умер.
— Вань, брось, о венчании расскажи! — не унималась Ольга. — Тебе понравилось? Невеста счастлива?
— Вряд ли… Словами не передать… — отмахнулся я и опять обратился к Алаторцеву: — Так я жив или мёртв?
— А кто ж тебя знает! Твоя душа в потёмках…
— Николай Сергеевич, ну, мне уже совсем не до шуток!
Алаторцев посмотрел на меня внимательно и стал серьёзный, как сизый лунь.
— А что тут странного… Бывает, жизнь раздваивается для какой-то надобности. Человека никак не вразумишь, пока смертью не ушибёшь… Так и есть: ты одновременно и жив, и мёртв. От тебя зависит, какой вариант останется.
От такого объяснения у меня ещё больше перепуталось в голове.
— Да-а, яснее не бывает… успокоили… Странно я как-то живу — и там, и сям. Что-то между нами никакой связи не чувствуется.
Ольга хмыкнула и сказала:
— Вот когда почувствуешь себя душой, тогда везде будешь себя инден… инфен… иден-фи-ти-цировать. Чуть язык не сломала!
— И зачем это всё надо?
— Зачем, зачем… — проворчал Николай Сергеевич. — Чтобы избежать человеческой глупости. Разве этого мало? Бывает, из-за какой-то малости, нелепицы человек может полностью поломать свою судьбу, а то и — чужую, в один миг сделает нечто такое, что уже никогда поправить нельзя.
— Да… не исправишь… — задумчиво сказал я. — Не исправишь…
— Ну-у, у тебя-то пока не всё потерянно… Я же тебе говорю: там бы ты и впрямь ничего не вернул, а здесь, глядишь, что-то и выправится.
— Здесь это запросто, — поддакнула Ольга.
— Ну да… С чего, прикажете, начать?
И в этот момент стал подниматься занавес.
— Давай лучше спектакль смотреть, — устало сказал Николай Сергеевич. — Может, и для тебя подсказка вывернется.
А мне и так уже не до разговоров стало: открылась сцена, и оторопь пробрала меня до самых косточек.
Я узнал тот самый банкетный зал ресторана «Русская душа», где семь лет назад проходила наша с Лерой свадьба. Увидел всех, кто присутствовал тогда. Родителей и друзей, родственников, и конечно же, себя и Леру — таких молодых и счастливых жениха и невесту… Всё выглядело настолько реально, словно никакого намёка на бутафорские декорации, и люди самые настоящие, а не тщательно загримированные актёры.
— Что-то не пойму, — озадаченно вопрошала Ольга. — Говоришь, венчался с Ксенией, а здесь какая-то другая невеста…
— Это Валерия, жена Вани, теперь уже вдовица... Неужели не узнала?
— Узнать-то узнала, но я думала…
Николай Сергеевич вздохнул и задумчиво произнёс:
— Думать никому не запрещается… Эх-хе-хе… как же всё-таки прекрасно окунуться в прошлое, увидеть себя молодым, преисполненным сил и стремлений... Снова побывать на своей свадьбе — это ли не мечта?..
— А почему… на сцене? — заплетаясь языком, спросил я.
— А как же, нет ничего честнее, чем суд зрителей… Публике угодить трудно, её не обманешь.
Что я мог ответить? Я отрешённо смотрел на сцену, и волосы на моей голове шорохтели.
Позади одна за другой сыпались реплики:
— Надо же, пьесу Бешанина всё-таки инсценировали. Вот так сюрприз!
— Кто-нибудь видел этот спектакль раньше?
— Я видела. Ничего особенного, обычная мажорная пантомима, с буффонадой и фейерверками.
— А как вам невеста? Правда, очень хорошенькая?
— Невеста была хороша…
— А мне уже нравится. Какой забавный подбор актёров! Колоритнейшие типажи… нет, ну что за лица!
Я не мог даже обернуться. Потрясённый и растерянный, я взирал на сцену, и мысли мои унеслись в прошлое, на семь лет назад. На той свадьбе было очень много родственников и близких людей Леры и совсем мало с моей стороны — им просто не хватило места. Очень хорошо помню всех, кто присутствовал тогда на свадьбе. Каждого могу назвать поимённо. И мы с Лерой такие же, как тогда. Мой Иван Бешанин — нарядный и счастливый, с красной в блёстках щегольской бабочкой на шее. И Лера — в искрящемся белоснежном платье с розовыми и бирюзовыми узорами. Вот только у неё откуда-то взялся огромный живот, и срок как будто где-то 10 — 11месяц.
Ну да, на сцене была не совсем та свадьба. Тогда мы с Лерой бабушек и дедушек своих не пригласили… ну… так получилось. У меня только бабушка Аля была ещё живая, но она сильно болела, еле ходила. А Лера своих бабушек и одного дедушку почему-то решила не звать. Она мне тогда сказала: «Свадьба — для молодых. Мне тошно от всех этих церемоний в дань традициям». Вот и понимайте, как знаете. Но так, видимо, положено на небесной свадьбе, что все бабушки и дедушки, будь они хоть живые, хоть мёртвые, присутствуют в обязательном порядке на свадьбах своих внуков и внучек. Самое им почётное место. А ещё на сцене были знакомые и незнакомые мне люди, которых не было на той свадьбе.
Сами понимаете, как меня потянуло на сцену. Так захотелось обнять отца и маму, бабушек с дедушками и всех дорогих и близких для меня людей. Но я словно прирос к креслу, и даже не чувствовал своего тела. Да и Николай Сергеевич сразу же предостерёг от каких-либо поползновений.
— И не думай, Вань! — строго сказал он. — Смотри и слушай старательно, внимай всеми фибрами души. А ежли станешь мешаться, сразу всё исчезнет.
Но главное, на сцене, на этой странной свадьбе я увидел Ксению. Она сидела за праздничным столом в том же самом белом красивом платье, что и на венчании, и смотрела на жениха, такого весёлого и счастливого. Ну и на не менее счастливую невесту тоже смотрела… Она как-то загадочно и виновато улыбалась, и в её глазах не было обиды или осуждения. Мне даже показалось, в её глазах я прочёл пожелание, чтобы роды прошли благополучно…
Знаете, вообще-то на той свадьбе, семилетней давности, весело было, пьяные шутки и смешные розыгрыши. Я был искренне счастлив, думая, что выдернул счастливый билет. Светилась и Лера, смеялась и с гордостью поглядывала на своих подруг.
И сейчас на сцене было весело, но как-то не так.
Всё происходящее, казалось, подчинено законам сценического искусства. Я пристально смотрел на Ксению, надеясь поймать её взгляд. Но ни она, ни кто-либо другой со сцены на меня не смотрели. Иной раз мне казалось, что кто-то мельком глянул в мою сторону, но я думаю, это случалось невольно.
— Какой интересный спектакль, — с болезной улыбкой сказал я. — Это правда Ксения или актриса какая-то?
— Я так думаю, ты сердцем должен чувствовать… — ответил Николай Сергеевич.
— Сердцем-то я чувствую, да глаза не верят. Какая-то несуразица.
— Это как сказать… Ксения и тогда была на твоей свадьбе, только ты её не видел.
— Забавно… И как называется этот спектакль?
— «Иван не помнящий родства».
— Понятно…
Ольга оцепенело взирала на сцену и старательно играла раздавленную и убитую горем.
— Как всё-таки авторы не правы! — с дрожью в голосе говорила она. — Какой ужас! Напишут непонятно что, а актёрам потом приходится воплощать в жизнь их гадкие инсинуации...
Николай Сергеевич мельком глянул на Ольгу, затем раздумчиво — на меня и заговорил с горечью в голосе:
— Автор как раз всё правильно написал, он вообще Ксении главную роль отвёл. Это уже потом какой-то «гений» всё переиначил, исковеркал, изуродовал… Так оно и бывает. Всё лезем со своими импровизациями, думаем, лучше автора знаем. А на деле, только комплексы свои в искусство переплавляем. Оттого и совсем другой спектакль, и актёров не тех пришлось искать, а главную героиню и вовсе выкинули.
Я воровато оглянулся. Зрители внимательно смотрели на сцену и, казалось, были несказанно увлечены.
Не берусь утверждать — память лукава, — но всё, что творилось на сцене, было похоже на то, что происходило и в начале той свадьбы. Те же мизансцены, если проводить аналогию с театром, те же шутки и реплики, всё как под копирку, но до первого поцелуя…
Впрочем, странность началась с загадочного тоста, который произнёс низенький толстенький мужчина лет пятидесяти, в котором я с трудом узнал нашего худрука Бересклета. Меня поразило его лицо, которое стало какое-то одутловатое и совершенно не мужское. И одет он вычурно: жёлтый пиджак, зелёные брюки, розовая рубашка без галстука, а на голове — странная белая шапочка в виде старинного ночного чепчика, теперь уже без помпончика.
— Наш Лукавый драматург… — шепнула мне на ухо Ольга. — Узнаёшь?
«Надо же, Бересклета Лукавым драматургом окрестили», — подумал я.
Знаете, есть у худрука ещё прозвище. Женат он на молодой певице Алевтине Гороховой, которая младше его на тридцать с лишним лет. И вот с тех пор, как они поженились, к нему прилипло прозвище Шут Гороховой. А ещё мы его зовём Слава Славе, коверкая его имя и отчество. Он, конечно, об этом давно знает.
Так вот, Бересклет, манерно поигрывая рюмашкой, выдал следующее:
— В жизни не видал такую красивую пару! Нет никаких сомнений: они созданы друг для друга! Видать, по большой любви свела их судьбинушка. А любовь, сами знаете, такое животное, которому сам чёрт не брат... И вот гляжу я на наших влюблённых и свою любимую роль вспоминаю — роль Джульетты. Вы даже не представляете, как я играл Джульетту! Всю свою душу вкладывал, всё своё огромное трепетное сердце! Как жаль, что Ромео и Джульетте не суждено было дожить до свадьбы. Убило их это бешеное животное… Можно долго спорить с Шекспиром, и я спорил, я пытался вразумить Вильяма, но — ничего не попишешь. Не вырубишь топором… Печальная история. Но всякий раз, когда я вижу прекрасных влюблённых, которые преодолели все преграды, прошли все испытания, заслужили свою великую любовь — а здесь как раз тот случай, — у меня от умиления сердце слезами омывается. — Бересклет захрипел. — Извините, комок в горле, не могу сдержать слёз. Так вот я о чём. Стол не ахти какой. Блюда переперчили, перегорчили… Есть невозможно, что ни возьми, всё горько, горько… Горько!
И все сразу подхватили:
— Горько! Горько!
А я сидел как заворожённый и озадаченно думал: «С каких пор Бересклет в актёры подался и что это за чушь с Джульеттой?»
Жених и невеста дружно поднялись из-за стола и потянулись друг к дружке. Мой Иван нежно прижал к себе Леру, и они, как поют виршеплёты, слились в поцелуе (ну да, так всё и было). И тут всё свихнулось чёрт знает куда — случилось нечто страшное... Может, и ничего особенного для тустороннего мира, но у меня с непривычки холодок по спине пробежал. Да и зрители, и все гости за свадебным столом ахнули. Словом, у моего Ивана… голова отвалилась. Падая, она задела чашу с оливье и продолговатую пиалу с деликатесным грибным соусом, и весь салат, обильно политый майонезом, и грибная облива опрокинулись на белоснежное платье невесты. Подпрыгивая, голова докатилась до края стола, упала с гулким стуком на подмостки, покатилась, кряхтя, и к всеобщему ужасу в яму суфлёрской будки срухнула. Причём будка слопала её как живая с удовольствием, с каким-то восторженным чавканьем.
И в этот момент Ксения повернулась в сторону зрительного зала и пристально, с доброй насмешкой посмотрела мне в глаза. Мурашки пробежали по моей спине. А уже в следующую секунду Ксения исчезла. Тотчас же подевался куда-то и Бересклет. И никто этого не заметил за столом. Не заметили, кажется, и зрители.
— Сыр выпал, с ним была плутовка такова… — задумчиво сказала Ольга.
Я ошалело смотрел на сцену, чувствуя, как зрители обгрызают мой затылок своими взглядами.
— Вот ведь как бывает, Ваня, — с жалостью в голосе говорила Ольга, — у вас с Лерочкой сразу всё наперекосяк пошло… Прямо со свадьбы. А ты и знать не знал, бедненький…
— Да-а… смешно… — вымученно скривился я, и не узнал своего голоса.
— Скажи уж — плакать хочется, — сказал Николай Сергеевич. — Так всё и было. Документальная хроника.
— Что-то я не помню, что у меня голова на пол брякалась.
— Потому и не помнишь… — бодренько взвизгнула Ольга. — Не сомневайся, брякнулась что надо! И прямиком — в пропасть!
— Насколько я помню, в нашем театре не было суфлёрской будки. При мне, во всяком случае.
— Пришлось поставить. Вань, всё для тебя…
— Да уж вижу. Какая-то дьявольская изощрённость.
— Ты, Вань, не думай, ничего особенного, — сказал Алаторцев. — Слышал, небось, что пары соединяют на небесах? А вот чтоб разъединить, обязательно суфлёрская будка нужна, без неё никак. То мужу, то жене нужный текст старательно нашёптывают…
Я слушал краем уха сочувствующие стенания Ольги и Николая Сергеевича, а сам напряжённо смотрел на сцену. Мне было, с одной стороны, забавно смотреть на себя, безголового, а с другой — тревожно как-то, неловко за себя, что ли, свадьба всё-таки.
…Лера презрительно фыркнула, сконфузилась и, схватив салфетку со стола, стала нервно соскребать с себя оливье и грибы. А моё несчастное, обезглавленное тело как ни в чём не бывало село на своё место, положило руки на стол и стало ждать, когда голову принесут. К счастью, ни кровиночки не пролилось (как я понял, кровь тут вообще какая-то… нарисованная, что ли), а то бы, наверно, всех заляпало. Да и рана странная: срез ровнёхонький, как на картинке. Ну, очевидно, здесь это в порядке вещей.
За столом повисла гробовая тишина. Как ни странно, мои мама и папа, казалось, совсем даже не расстроились, а лишь со значением переглянулись, как будто говорили друг другу: вот видишь, что и требовалось доказать!
Мама спокойно и деловито взяла салфетку со стола, расправила её и тщательно прикрыла обезглавленную шею. Ну, чтобы мухи не засиживались.
Моя тогда ещё будущая тёща, незабвенная Зинаида Альбертовна, оправившись от шока, вдруг опомнилась, всплеснула руками и взнялась со своего места. В отличие от своей дочери она довольно грузная женщина.
— Не беспокойтесь, гостиньки дорогие, обычное недоразумение, пустяки. Сейчас всё исправим, пустяки какие… — повторяла она, растерянно озираясь по сторонам.
Пунцовая по самую макушку, Лера смущённо пыхтела над своим платьем, и руки её совсем не слушались. Вдруг её перекосило, и она, вскинув яростно сверкающие глаза и нервно дрыгая рукой с испачканной салфеткой, возмущённо выпалила:
— А что все сидят?! Вы хотите, чтобы я в яму лезла?!
— Успокойся, доченька, сейчас всё уладим.
— Что, «успокойся»?! Мне этот обрубок с бабочкой даром не нужен!
Мне стало не по себе. Семь лет назад Лера не была такой злой. Это же неразумно: у нас впереди, «до гробовой доски», долгие годы семейного счастья… А тут оскорбляет при всём честном народе, да ещё в такой светлый и прекрасный день нашей жизни. Я сидел с каменным лицом и боялся повернуть голову. Мне казалось, что весь зрительный зал смотрит на меня, а не на сцену. С моего затылка уже сыпалась стружка.
Мои родственники недовольно шикали. Тётя Валя решила заслонить наш род Бешаниных, поднялась, сверкая молниями из очей, и громыхнула:
— Это какую такую вы нам невесту подсовываете? Ежли она сейчас нашему Ване голову отломила, то чего дальше будет?
— Сами безголового жениха хотите втюхать! — огрызнулась какая-то родственница со стороны невесты. — На кой он нужен, если у него голова на соплях держится!
— Не волнуйтесь, гостиньки дороги, ничего страшного не произошло, — плаксиво голосила Зинаида Альбертовна, и её слащавая улыбка дрожала на губах. — Сейчас мы всё исправим… вернём на место… Кушайте на здоровье, пейте, — и тут же на мужа зашипела: — Ну, чего расселся? Давай голову ищи!
Тот сразу вскочил как ошпаренный и в суфлёрскую яму полез. Еле-еле втиснулся. Скрылся там — и как в воду канул, ни слуху, ни духу. Ну, Борис Николаевич и правда покладистый в жизни. Большой человек на телевидении, а жену слушается беспрекословно.
А за столом тревога поселилась. Гости друг дружке стали истории разные рассказывать, одна страшней другой. Ну и про приметы вспомнили, а как же.
Подруга семьи Леры, пожилая дама с длинными платиновыми волосами, которую со спины, помнится, все принимали за девушку, просвещала своих молодых соседок по столу:
— Неспроста голова отломилась, уж точно неспроста — знак судьбы! Самая верная подсказка! Голову жениха как арбуз выбирать нужно. Слушать надо, как голова упадает. Если с глухим стуком, значит, полная, а если со звоном — тогда уж, естественно, пустая — ни ума, ни фантазии. Такой жених разве что какой-нибудь дурочке сгодится.
— Так ведь зрелый арбуз, наоборот, звонкий, — робко спросила незнакомая мне девушка.
— Ну да, в молодости все так думают, — усмехнулась дама.
За столом странная дискуссия вспыхнула, стали спорить, как голова упала, — глухо или звонко. И каждый своё твердил. Были и такие, что говорили: дескать, ни то, ни сё, что-то среднее.
Другая пожилая дама (тоже со стороны Леры), коротко подстриженная под мальчика, с цепкими глазами, какие бывают у женщин, наделённых властью или чересчур уверенных в себе, вспомнила свой случай из жизни.
— Когда голова падает — это с любой точки зрения плохо, — назидательно говорила она. — При мне однажды ужасный скандал вышел. Голова-то у жениха хорошо упала — глухо стукнулась, а потом почему-то долго отыскать не могли. А когда нашли, оказалось — внутренности пропали.
— Какие внутренности? — озадаченно спросила пожилая блондинка, которая всем своим видом демонстрировала отсутствие какого-либо интеллекта.
— Ну конечно! Откуда тебе знать, что в голове находится! — с издёвкой воскликнула умная дама.
— А невеста что, не заметила пропажу?
— В том и дело: не стали ей говорить, — с грустью сказала умная дама. — На свадьбу большие деньги потратили, гостей много позвали, певцов известных — решили утаить. Сыграли свадьбу, а потом молодожёны, разумеется, вскоре развелись. И месяца не пожили.
Пожилая блондинка кокетливо поправила чёлку, которая лезла ей на глаза, и вдруг, будто опомнившись, спросила:
— Слушай, а ты случайно не свою свадьбу вспомнила?
— Ну… да, свою! И что с того? Обманули меня: выходила замуж за перспективного, а пожили немного — пустышка оказался.
— Настоящих женщин не обманывают…
Умная дама хотела уж было куснуть в ответ, но тут заговорила неизвестная мне старушка:
— Знамо, небесная свадьба — велико таинство, — сказала она и со значением ткнула указательным пальцем в небо. — На ней во все глаза глядеть надобно. Не токмо голову или внутренностя, но и полностью женихов воруют, и невест тоже. Потом их по частям растаскивают — и концов не найдёшь. А охотники подменить — всегда найдутся. Так и караулют, так и караулют…
— Ну, что вы панику-то нагоняете? — возмутилась тётя Леры, важная и высокая дама с объёмной, как папаха, причёской. — Я тоже на свадьбе свою голову теряла. Потом нашли. Серёжки только пропали. И ничего, мы с мужем душа в душу прожили и золотую свадьбу сыграли. Правда, Толик?
Тщедушный мужичок невысокого роста, в глазах которого давным-давно поселились неизбывный страх и тоска, испуганно глянул на даму, и его субтильное тельце точно ещё сильней ужалось, скрючилось, скукожилось. Он замешкался, словно у него ком в горле застрял.
— Правда — я спрашиваю? — грозно повторила дама.
— Всё так, Поленька, всё так, — торопливо ответил он. — Серёжки только забрали, а больше ничего ценного не тронули…
— Вот видите, мы как одно целое. Иван, конечно, подкачал, слабоголовый оказался, но ничего, стерпится, слюбится.
— Что вы на жениха напали! — сунулся в разговор какой-то неизвестный егозливый старичишко. — Вы лучше за невестой смотрите. Помню, на одной свадьбе такой же случай был. Упала голова у жениха — искали её, искали, да так и не нашли. А потом смотрят: невеста беременная сидит, притихла. А до того худющая была. Ну, потом и прояснилось: она голову-то проглотила…
Все, конечно, за шутку приняли. Над невестой давай подшучивать, словно только заметили, что у неё живот большой.
Мой дедушка Павел тоже глупость сморозил:
— Ну, это частенько бывает. Невестам, вишь, неловко без живота под венец идти. Большой срок — самый добрый знак. Вот и норовят чего-нибудь проглотить, особливо ежли что-то большое, круглое…
— Ну что вы чушь-то несёте! — возмутилась грузная тётя невесты. А сама, как и все, воровато, племянницу взглядом окинула.
— Плохая это примета, ох и плохая! — причитала моя бабушка Надя, тихая и робкая. — Не жить им вместях.
— И без примет ясно, — вторила ей баба Аля. — Ежли невеста голову откусила, нам таких ненадобно.
— Так и я про то. Ох, беда! Хищная она, ох и хищная!
Тут же вскочила как ошпаренная бабушка невесты, шустрая и высохшая, как кочерга.
— Сами вы хищные! — срывающимся голосом взвизгнула она. — Не любит наша Лера вашего Ивана, вот и весь сказ.
А бабушке Але палец в рот не клади — откусит. Сразу она вскинулась.
— Это Ваню-то не любит? Да она ему проходу не давала. Как собачонка за им бегала.
— Куды там, рассказывай! Обманом взял. Ежли б не понесла, мы бы почище жениха нашли.
Лиза Скосырёва тронула меня за плечо.
— Ваня, извини, пожалуйста, — вполголоса зашелестела она, — как ты думаешь: найдут твою голову или насовсем потерялась?
Что я мог ей ответить?
Ольга Резунова шикнула на Лизу и сама меня в бок толкнула.
— Послушай, Вань, а ведь и правда: у вас же детей не было, а тут у твоей Леры живот — довольно приличненький…
Я в сердцах отмахнулся, не желая ничего говорить.
Ну да, Лера на свадьбе беременная была. Но на раннем сроке, ничегошеньки и видно не было (это здесь, на сцене, — гротеск). Но потом, когда мы поженились, обзавелись печатями в паспортах, случилась какая-то тёмная история, в которой для меня до сих пор не всё ясно. В общем, Лера ребёнка потеряла. С неделю она грустная ходила и понурая, места себе не находила и к рюмке старательно прикладывалась. Я её успокаивал, как мог. Но сейчас, спустя много лет, думаю, она притворялась. До свадьбы очень хотела ребёнка, чирикала о всяких таких материнских мечтах и, не стесняясь слёз, делилась со мной, как она несказанно счастлива, что «ребёнок именно от любимого человека», то есть от меня. А после того злополучного случая потеряла всякий интерес к детям и вообще говорила, что материнство — это не про неё, и, как будто делая одолжение, успокаивала меня: мол, у нас обязательно будут дети, но сейчас не время, «давай поживём для себя». Или пеняла на своё «недостаточное» здоровье, которое нужно поправлять и усиливать, или кивала на неудачный период по астрологическому календарю, потому что у нас обязательно должен быть «козерог», а ещё ребёнок где-то там не вписывался по фэн-шую… В общем, всего и не перечислишь, поверьте, это бесконечный список всяких препятствий и непреодолимых преград. Ну а я как-то со временем смирился, решил, что женщинам виднее, и совсем не заводил разговоров о детях.
…Тётя Леры, та самая любящая жена Поленька, поднялась с места, уперев руки о стол, нависла, как скала, и нараспев сказала:
— Скандала нам ещё не хватало! Сначала надо жениха в порядок привести, голову на место поставить, а потом уже и языками болтайте!
Я повернулся к Алаторцеву и спросил:
— Они что там мелят? Что за фарс? Кто такие реплики писал?
Николай Сергеевич рот раскрыл, но Ольга Резунова первая поспела.
— А ты будто не знаешь! — с издёвкой сказала она. — Сам же сейчас сидишь в суфлёрской будке и диктуешь.
— Я?
— Ну, голова твоя. Какая разница!
Мне как-то сразу захотелось, чтобы спектакль скорей закончился, актёры освободили сцену, а зрители разошлись восвояси.
— Да ну вас… — махнул я рукой и отвернулся.
— В конце концов, ну сколько можно ждать! — всхрапнула невеста. — Неужели так трудно найти какую-то безмозглую голову?!
Зинаида Альбертовна опять грузно поднялась и, приговаривая «не волнуйся, доченька, не волнуйся», приковыляла к суфлёрской будке. Давай там чего-то высматривать, потом закричала в яму:
— Боря, ты чего пропал? Нашёл — нет?
— Да погоди ты, — послышался замогильный голос Бориса Николаевича.
— Да что же это делается! — причитала моя тёща. — Чем же мы опростоволосились? За что нам наказание такое? Доченька столько лет своего счастья ждала — и теперь вот такая несправедливость…
Наконец-то Борис Николаевич, кряхтя, вылез из суфлёрской ямы.
— Чушь какая-то. Пропала голова Ивана, — испуганно сказал он, в растерянности блуждая ошалевшими глазами. — Всё облазил — нигде нет. Как сквозь землю провалилась.
— Как голова провалилась, мы и сами видели… — пошутил кто-то.
— Да как же она могла пропасть! — всхрапнула Зинаида Альбертовна. — Ты хорошо смотрел?
— Каждый сантиметр излазил.
— Да куда ж она делась? — не унималась моя тёща. — Лезь обратно!
Но Борис Николаевич вдруг характер проявил.
— Бесполезно, Зина. Ничего, может, потом как-нибудь найдётся.
— Это когда потом? А как же свадьбу играть?
И тут наконец вмешалась моя мама.
— Сижу и хоть убейте не пойму: чего вы так разволновались? Ваня у нас — актёр. С ним это часто бывает. Творческий человек — что вы хотите? Он всеми своими мыслями где-то… там, в творчестве, в искусстве… В голове не умещается… Привыкай, Лерочка, непросто с творческими людьми жить, ещё и не с тем столкнёшься.
Лера обиженно фыркнула:
— Вы меня за дурочку держите? Это моя свадьба, а не ваша. У меня всё должно быть по высшему разряду!
По столу катились недовольные реплики:
— Да как же без головы-то! Как они целоваться-то будут?
— А жених что, так и будет чуркой сидеть?
— Вот так невеста, хрясь — и нет головы!
— Что с плеч упало, то пропало!
— Надо объявление дать: кто найдёт голову — миллион рублей.
На Леру было жалко смотреть. Она сидела, обхватив голову руками (видимо, опасаясь потерять её), вся такая потрясённая и убитая горем. Её близкие родичи сразу же ухватились за соломинку, пущенную моей мамой, старательно успокаивали несчастную невесту и подводили к тому, что всё случившееся, быть может, даже и к лучшему.
— Доченька, может, и не надо нам головы этой? — вкрадчиво спрашивала Зинаида Альбертовна. — Пусть уж безголовый будет. Невелика потеря, и плюсики тоже есть.
Тетя Поля тоже подключилась.
— Да, Лерочка, не гневи Бога, надо довольствоваться тем, что Бог послал. А послал немало…
Другая бабушка Леры (не та, которая кочерга) сказала:
— Ты, главное, внучка, не волнуйся, найдут головушку Вани, никуда не денется. Не иголка какая-нибудь, закатилась да и лежит себе тихохонько, дожидается. Шила в мешке не утаишь.
Я смотрел на сцену как на дурной сон.
Ольга Резунова, не стесняясь в выражениях, резала правду-матку.
— Женишок-то, конечно, — дрянь… — сокрушалась она. — Невесте так необходимы сейчас слова поддержки, а он как чужой сидит, сторонится, как прокажённую... Наверное, только о своей голове думает… Эгоист! Мне кажется, стоит усомниться в их любви.
Николай Сергеевич с другой стороны подначивал.
— Вань, может, ты свою голову одолжишь на время?
— Это как?
— Ну как… ты же спрашивал, какой смысл от твоей раздвоенности. Вот и пришло время принести пользу. Видишь, на сцене жизни у тебя — ущерб, потеря, непоправимый урон, так сказать, а другой ты — прямо-таки неисчерпаемая кладовая запасных частей.
— Да пожалуйста, забирайте, готов отдать хоть всё!
— Это хорошо, что ты такой щедрый. Вот только, боюсь, поздно уже, раньше надо было думать. Теперь уж семь лет прошло, ничего не поправишь.
— Николай Сергеевич, не путайте вы Ваню, — вмешалась Ольга. — У него и так мозги набекрень.
— А я и не путаю. Вот, Вань, и разгадка твоего нынешнего состояния. На своей свадьбе ты и впрямь голову потерял, в буквальном смысле этого слова. Твоя бедовая головушка пролежала в сыром подполье театра долгих семь лет, а в один прекрасный момент нарастила тело…
— Спасибо, Николай Сергеевич, я уже понял: так всё и было…
На сцене Зинаида Альбертовна всё уговаривала и уговаривала «дочерь».
— Ты посмотри на Ваню. Он, бедный, сидит, как неприкаянный. Думаешь, ему легко? Он тоже страдает. Кто ж знал, что всё так получится!
Мой Иван встрепенулся, словно услышал каким-то тайным ухом, нервно постучал по столу пальцами, потом вдруг схватил рюмашку да тут же её в сердцах опять поставил. Видать, чем-то сообразил, что некуда эту рюмку пристроить.
Лера нехотя посмотрела на него, и что-то хитрое блеснуло на её лице. И уже в следующую секунду лицо смягчилось, подобрело. Лера трогательно и мило улыбнулась и жалостливо сказала:
— Ваня с утра ничего не ел. И выпить, наверное, хочет.
И в этот миг я увидел идиллию. Меня поразило, какие всё-таки жених с невестой грустные, грустные, особенно жених, как будто предчувствуют, что их ждёт семь лет непростой жизни…
— Ничего, мы сейчас за него и поедим, и выпьем, и закусим, — весело прыснула тётя Поля. — А свадебку нельзя отменять. Да ну, из-за какой-то нелепицы! Это ты правильно решила.
— Я ещё ничего не решила.
Тётя Поля толкнула локтём своего тщедушного муженька, что-то ему шикнула на ухо, и тот сразу поднялся с наполненной рюмкой и тост завернул.
— Есть такое выражение: муж — голова, а жена — шея, — сказал он. — Куды шея повернёт, так и будет. А мне кажется, куда вернее, когда жена — голова, а муж — шея. Прекрасная голова завсегда лучше. А от двух голов частенько путаница бывает. Вот у драконов по несколько голов было, так они все и вымерли.
Посыпались разные возгласы, одобрительные и не очень, но все дружно выпили и закусили.
Лера ещё какое-то время сидела задумчивая, потом встала, поправила на себе платье и фату.
— Минуточку внимания, — сказала она и, когда все затихли, заговорила печально и торжественно: — Я хочу рассказать, как много я значу для Вани. Признаюсь, особой любви к нему у меня никогда не было. Ваня всегда был неудачник, жил ради каких-то призрачных ценностей. И только когда мы с ним познакомились, тогда у него и началась настоящая жизнь. Он даже сам удивлялся. Сколько раз мне говорил: ты, Лерочка, мой ангел хранитель, без тебя я — пустое место, ноль без палочки. Поверьте, мне сейчас очень тяжело, но я не могу его бросить, хотя и всё яснее ясного… Хорошо, я пойду с ним под венец, мы в любом случае должны быть записаны на небесах, — голос её задрожал. — Вы все свидетели: я приношу в жертву саму себя, свою молодость и красоту, свою бесценную жизнь. Я вижу, в отличие от Вани у вас у всех есть головы на плечах, и вы оцените мой великий подвиг, мою колоссальную жертву.
Гости одобрительно загалдели, по столу понёсся весёлый грай, посыпались замысловатые пожелания, шутки, бряканье тарелок и звон бокалов, заиграла музыка — и покатилось, полилось.
— Кушайте, пейте, гости дорогие, — радостно кричала Зинаида Альбертовна. — Если мы здесь хорошо погуляем, то и в земной жизни у молодожёнов всё ладненько будет.
И гости лезли из шкур, резвились на всю катушку, плясали то под весёлую музыку, то под грустную.
Станцевали и жених с невестой медленный танец. Я с интересом наблюдал за ними и еле-еле сдерживал слёзы умиления. Мой Иван, несмотря на свою ущербность, нежно и уверенно вёл невесту, стараясь не делать резких движений и не оттоптать ножки в инкрустированных туфельках. А Лера внимательно следила за ним и время от времени поправляла сползающую салфетку на его шее. Всё это выглядело так трогательно и настойчиво прошибало слезу. Но в какой-то момент Лере надоело постоянно придерживать салфетку, и она сняла с себя фату и водрузила её на безголового жениха. И вот это мне совсем не понравилось.
Впрочем, Лера с Иваном больше не танцевала, а понеслась во все тяжкие. Прошло совсем немного времени, и на сцене уже творилось чёрт знает что, всё смешалось — кони, люди… Лера отчаянно веселилась и разошлась не на шутку. Она совсем не обращала внимания на скучающее тело жениха своего и резво танцевала то с одним ухажёром, то с другим, которых я и знать не знаю. На той нашей свадьбе их, естественно, не было, но, как я понял, на небесной свадьбе должны присутствовать все…
В какой-то момент у Леры глаза разбежались…
— Ой, я запуталась, — запыхавшись, говорила она. — И тот хорош, и этот. Давайте жребий бросим, что ли?
— Что ты, доченька, побойся Бога, — взмолился отец. — Разве можно полагаться на случай? Ты сердце слушай. Иван уже так и так от нас не уйдёт, а другие — как знать… — Кидай, доченька, кидай! — уверенно сказала мамаша. — Твой отец умное не скажет. Жених всё равно ничего не видит и не слышит, пользоваться надо…
— А ведь правда, мама! — обрадовалась Лера. — Зачем тогда нам жребий — все пригодятся!
И вот после очередного весёлого танца Лера, запыхавшаяся и довольная, бухнулась рядом со своим безголовым женихом и стала над ним немилосердно издеваться.
— Ванечка, скушай этого восхитительного маринованного поросёнка… — ласково лепетала она. — Жених должен всё делать ради своей любимой… Ты должен пить и есть ради меня… Не хочешь? Знаешь, какой вкусный поросёночек — пальчики оближешь. Ты мой поросёночек… Может, тебе салатику положить?.. Ну, не капризничай… Ой, ну тебя совсем не поймёшь! Все любят вкусненько поесть, а ты нос воротишь...
После этого Лера начала меняться. Внешность её как-то поблекла, а потом и вовсе подурнела. Неправильные и вычурные черты лица представляли собой унылую и безобразную картину, на которой особенно выделялись крючковатый нос, нелепо пухлые губы и базедовы глаза.
Но самое странное, все присутствующие вели себя привычно, словно с невестой совсем ничего не происходило. Я не мог постичь этой непонятной всеобщей слепоты и готов был поверить, что это со мной что-то не так. Ведь даже мать и отец Леры как будто ничего не заметили.
— Какая-то чушь, ничего не понимаю, — разволновался я. — Это же не Лера. Что с ней сделали?
— Она, она, — уверенно сказал Николай Сергеевич. — Не сомневайся. Ты что, не видишь, фата — та самая? Фигура, правда, немного охавронилась… Так ведь застолье какое!..
— Подождите, вы меня не путаете. Вы разве ничего не замечаете? Лицо не её!
— Ваня, успокойся, — сказала Ольга. — Как будто мы твою Леру первый раз видим! Конечно, это она. Прям неловко за тебя… Может, ты заболел? Ты себя хорошо чувствуешь?
— Ты хочешь сказать: я на… ней был женат?
— Ну конечно! А на ком же ещё!
— Олёша, ты только дурочку не включай!
— Вань, не шуми, — вмешался Николай Сергеевич. — Твои бывшие родственнички так и ждут скандала. Может, у тебя сейчас духовное зрение открылось… К душе ступеньками пробиваются. Вот и нащупал первую ступеньку. Сам-то чувствуешь себя душой?
— Идите-ка вы с этой душой!..
— А может, ты даже на финишной прямой… на подступах… Конечно. Если уже видеть стал особенным зрением, духовным… Ещё чуть-чуть и совсем рассосёшься…
— И вообще, тебе ни всё ли равно? По-моему, жизнь уже доказала, что вы с Лерой чужие, — насмешливо сказала Ольга и загадочно посмотрела на меня. И мне показалось, что они знают нечто такое, чего я пока не понимаю.
Николай Сергеевич для пущей таинственности ещё добавил:
— Когда, Ваня, любовь фальшивая, и не такое бывает… Так что… не твоё дело, сиди и помалкивай.
Лера изменилась не только внешне, но и суть её свихнулась непонятно в какую сторону. Превратилась в беспардонную и вульгарную особу, чего за Лерой, хоть и нервной, но утончённой и воспитанной, никогда не водилось. Даже разозлившись, она не опускалась до пошлых оскорблений, а тем более мата я от неё никогда не слышал. А теперь выдавала такие реплики, что у меня уши горели. Да ещё сама себе набулькала полную рюмку и, круто запрокинув голову и поглаживая рукой большой округлый живот, одним глотком укатила алкоголь в серёдку. Лошадиная доза для Леры, которая вообще не пьет. И уж тем более слоновая доза для ребёнка…
Зинаида Альбертовна испуганно вздрогнула и с мольбой сказала:
— Доченька, так сильно голову не задирай, а то вдруг отвалится.
— За собой лучше смотри! — огрызнулась Лера.
— Да не у тебя — у ребёнка отвалится, — пошутил кто-то.
— А вас вообще не спрашивают! Я смотрю, тут одни умники собрались!..
В этот момент я почувствовал, что смотрю на сцену один. Глянул по сторонам, а все зрители, включая и Ольгу с Алаторцевым, сидят спиной к сцене, лицом совершенно в противоположную сторону. И там, куда они старательно взирали, чудесным образом появилась другая сцена, где тоже проходила свадьба. И здесь всё было куда красивее, добрее и светлее! Издалека в женихе я узнал себя, а в невесте — таинственную Ксению, Синичку. Сердце моё сжалось, но не успел я хоть что-то сообразить, как призрачная сцена исчезла. В ту же секунду и зрительный зал опустел — и сразу повисла гробовая тишина. Я повернулся — на сцене тоже никого уже не было, хотя свадебные декорации, как ни странно, остались. И словно ещё дымились на театральных подмостках.

Явление 12
Сказка про Золушку
Я поднялся на сцену, и моему взору предстала неприглядная картина. Свадебный стол с грязной посудой и объедками, сломанные стулья, разбитые бокалы, затоптанный пол с чёрными разводами, кое-где кого-то стошнило… Словом, сплошная разруха, как и наша с Лерой жизнь.
Есть и пить совсем не хотелось, хотя на столе оставалось ещё много чего. Всякие разные изысканные деликатесы и даже горячее. Я прибрался, как мог, а потом долго сидел за столом, вглядываясь в задворки зрительного зала. Смотрел до рези в глазах в надежде увидеть хоть мельком ту призрачную сцену, на которой игралась другая, неизвестная мне счастливая жизнь двух влюблённых, судьбою венчанных на небесах.
Тут же, за столом, и уснул. И опять приснилось чёрт знает что. Снова наша с Лерой свадьба, но в этот раз невеста с самого начала сияла от радости и смеялась не переставаючи. И было от чего. То тут, то там находили мои живые головы. Сначала нашли штук десять, потом их перевалило за сотню. Привозили тележками, как капустные качены, гружённые так, что некоторые вываливались по дороге. Лера с жадностью их осматривала, отбирала, сортировала и говорила, куда складывать. Тачки опрокидывали набок, и головы, стукаясь друг о дружку, катились куда попало.
Я проснулся в ужасе.
Декорации свадьбы исчезли, но я всё также сидел за столом. Теперь это уже был маленький круглый столик. И вся сцена как будто превратилась в уютную домашнюю комнату, которая чём-то напоминала мою комнатушку из детства. Я прошёлся, разминая ноги, и всё же дрёма давила на меня, и такая апатия навалилась, что даже думать ни о чём не хотелось. Я прилёг на диван, и сон вновь сморил меня.
В этот раз приснилась мне какая-то сказка про Золушку, где Золушка… это я. Ну, в образном смысле, а не в физиологическом. Я, значит, женат на Лере, Зинаида Альбертовна — тёща моя, и живём мы в каком-то сказочном поместье. Лера с тёщей нещадно притесняют меня, изощрённо издеваются, спаивают и заставляют учить наизусть «Евгения Онегина».
В один прекрасный день отправились они на бал во дворец. Меня, конечно, не взяли по причине моей полной никчёмности. У них, знаете ли, даже мысли не возникло, что я тоже живой человек и, может, всю свою жизнь мечтал попасть на бал и увидеть принцессу, которая, по слухам, неземной красоты. Куда уж там, положили перед моим носом томик А.С.Пушкина и поставили огромный бутыль самогона, строго-настрого наказав выпить его до донышка. И я, не смея ослушаться, не мешкая, приступил к исполнению сего умопомрачительного задания.
Старательно вызубривая очередные две строфы, я уж было опрокинул пару рюмок, как вдруг невесть откуда появилась… Татьяна Ларина. Она вне себя от гнева разбила бутыль об мою голову и с полчаса читала мне лекцию о вреде алкоголя, о несовместимости поэзии и пития, взывала к морали и к нравственным устоям. Говорила, что причины всех дуэлей в нетрезвом образе жизни. И всё же потом сжалилась и решила мне помочь попасть на бал. Одолжила свою карету вместе с кучером и тройкой прекрасных лошадей, а меня нарядила в прекрасное праздничное одеяние (тот самый костюм лицеиста Пушкина), да ещё дала какое-то снадобье, от которого я сразу протрезвел. Ну, фея, что и говорить. Напоследок предупредила, что к полуночи я непременно должен вернуться назад. Дескать, в полночь действие волшебного снадобья закончится, и я превращусь в привычное жалкое ничтожество. К тому же ночью ей самой нужна карета, чтобы отправиться на свидание с Онегиным. Словом, как и в сказке.
И вот подъезжаю я на карете к дворцу. Разумеется, произвожу фурор, эффект разорвавшейся бомбы, и принцесса, естественно, сразу же без памяти влюбляется в меня. Да и я при первом же взгляде на принцессу теряю голову (в переносном смысле). Ещё бы, я узнал Ксению, мою Синичку. Эх, как же она была прекрасна в этом сне!
Ну а Лера с Зинаидой Альбертовной, само собой, пучат налитые кровью глаза и лопаются от злости.
Весь вечер я не отходил от принцессы. Мы, такие влюблённые и счастливые, веселились и танцевали какие-то замысловатые бальные танцы, без продыху увлечённо занимались хореографией, и Ксения заботливо поправляла мой накрахмаленный воротничок. Но, как часто бывает в жизни, в самый пик счастья всегда что-то случается. Как гром среди ясного неба часы вдруг забили полночь. Я испуганно застыл на месте, но уже через секунду сломя голову бежал из зала. И вот когда я мчался вниз по парадной лестнице, кто-то как будто толкнул меня. Я споткнулся, но каким-то чудом удержался на ногах. И всё же тряхнуло так, что… голова отвалилась. Покатилась моя головушка, покатилась, подпрыгивая на ступеньках, и закатилась за колонну. Тело моё слепо шарахнулось из стороны в сторону, сунулось туда-сюда, а как голову найти — глаз-то нет. Что-то там шарило руками вслепую вблизи да около и ничегошеньки, само собой, не нащупало. Ну, а времени-то в обрез, каждая секунда дорога, пришлось без головы в карету лезть. Кучер разве что чуть удивился:
— Экий вы безголовый, барин! Да уж сидайте скорей, опаздываем.
Потом он спешно вскарабкался на облучок, прикрикнул на лошадей для острастки и погнал вскачь прочь от дворца.
Ну а Ксения, прекрасная моя принцесса, за мной побежала. Выскочила она из дворца, глядь, а карета уж за поворотом скрылась, и цокот копыт еле слышен. Ну, расстроилась, естественно, опечалилась и уж было со слезами в очах назад повернула. Вдруг видит: голова из-за колонны выглядывает. Узнала принцесса мою головушку, обрадовалась, что и говорить, и схватила её за уши своими теплыми и ласковыми лапищами. С интересом повертела в руках, легонько подбросила, как бы проверяя на вес, — и улыбка слетела с её лица, и вздох разочарования вырвался из её груди.
— Какая лёгкая… — надломленным голосом прошептала она. В потрясении растерянно оглянулась по сторонам — и моя голова выпала из её обмякших рук. И так, знаете ли, неудачно — шмякнулась лицом вниз на мраморный поребрик, прямо на нос, — кровь как фонтаном брызнула!
Принцесса, кажется, этого не заметила. Она, понурая и оглушённая внезапным открытием, побрела вверх по лестнице, и плечи её дрожали то ли от рыдания, то ли от смеха.
А моя бедовая головушка, брякая и подпрыгивая, катилась, как Колобок, бог весть куда, оставляя за собой жирный кровавый след. Катилась сначала по широкой дороге, потом свернула на узенькую тропинку вдоль дворцового сада, пока не угодила в овраг возле пышно цветущего кустарника.
Через какое-то время на мою голову наткнулся дворцовый садовник, щупленький дедушка со слезящимися глазами, в котором я узнал старичка с Истринского водохранилища. В первую секунду он немного оторопел, но, кажется, нисколько не удивился. Переложил мою голову к себе в тележку с навозом и, не мешкая… вызвал «скорую» по сотовому телефону. Как ни странно, приехала современная медицинская машина скорой помощи, за рулём которой сидел… наш театральный водитель Игорь Евгеньевич Кучеров. Из машины вышли Бересклет и помреж Лиза Скосырева в белых халатах...
Лиза перебинтовала мне голову и терпеливо меняла окровавленные тампоны в моих ноздрях, из которых, не переставая, хлюпала кровь. Я шмыгал носом и чувствовал, признаться, какую-то неловкость за себя. Часто моргал и глупо улыбался.
— Ой, Ваня, как же тебя угораздило так голову повредить? — спросила Лиза ласковым голосом.
— Уронили… — еле выдавил я из себя.
— Как уронили? Кто? — замерла Лиза.
— Из любимых рук...
— Из «любимых рук»? Как такое возможно? Может, ты сам вырвался?
Мне было трудно говорить, и я булькнул что-то невнятное. Но Лиза и не ждала ответа.
— Нет, Ваня, этого быть не может, — пустилась она в размышления. — Ничего из влюблённых рук так просто не вывалится. Если что-то вывалилось, значит, это не любовь была, а так… Ну, ещё из рук вырвать могут… Бывает… Всякое бывает, но, чтобы просто так выпала… это ты какие-то сказки рассказываешь.
Бересклет стоял в сторонке, с интересом поглядывал на мою окровавленную голову и разговаривал с садовником.
— Вы точно тело не нашли? Хорошо смотрели?
— Всё что есть, — ответил старик. — Только голова была. В округе всё пошарил, не сумлевайтесь, под кажный кустик заглядывал, под кажное деревце. Думал, можа, хоть какой кусочек завалялся, хоть какой-нибудь клочок малюсенький, но боле ничего не нашёл.
— Да-а, без тела, конечно, не примут… — задумчиво сказал Бересклет. — Надо искать.
— А что тело… — прошамкал старик. — Главное, голова, а тело новое прирастёт.
— Прирастёт, говоришь… Бывает, наоборот, голова исчезает… Тут бабка надвое сказала.
Лиза вдруг встрепенулась.
— У меня бесхозное тело есть, тоже без головы, примерно Ваниной комплекции, — сказала она, почему-то густо покраснев.
— Что же ты молчала, Лизонька! — обрадовался Бересклет. — Где оно у тебя?
— На складе… в бутафорской. Точнее… у подруги, но я ей сейчас позвоню.
Бересклет нахмурился.
— Кто тебе позволил разбазаривать театральный реквизит?
— Так я же не навсегда — только на три дня попользоваться… Для антрепризы… Подружка меня тоже не раз выручала! Вот… Ну что вы, Вячеслав Вячеславович, я же не для себя — всё для театра стараюсь.
— Ладно, только впредь предупреждай. Без спроса больше — ни-ни. Сейчас к твоей подруге заскочим, потом… на операцию…
— Ага, я её сейчас только предупрежу, чтобы приготовила…
К счастью, к подруге ехать не пришлось. Только отъехали, глядь, а на обочине безголовое тело стоит. Руку вытянуло и машет ею, пытаясь поймать попутную машину.
— А не Ванечка ли наш сигналит? — вглядываясь с надеждой, спросил Бересклет. — Да, точно он!
— Он, Вячеслав Вячеславович! — звонко обрадовалась Лиза. — Ваня в этой одежде на именинах был! Помните? Мы ему этот костюм Пушкина подарили.
— Помню, помню… Ну и слава богу, а то пришлось бы Ванюше с чужим телом-то… куда?.. И смех и грех…
Посадили меня в машину и голову мне в руки сунули. Я держал её на коленях, щупал всю такую побитую, израненную и перебинтованную, но такую дорогую и родную, и удивлялся: не такая уж она и лёгкая…
— Не переживай, Ваня, — успокаивала меня Лиза. — Мы тебе голову на место пришьём. Ещё лучше, чем прежде будет. Может, ещё гением станешь…
— Если опять головушку не потеряет… — добавил Бересклет.
Дальше во сне случился какой-то провал. Я совсем не помню, как меня привезли, не помню и операцию. Вот я в машине — и вдруг меня уже на каталке везут две медсестрички, как ни странно наши молодые гримёрши Аня и Маша. Я лежал неподвижно, точно без сознания или под наркозом. Голова и нос мои были перебинтованы так, что осталась только прорезь для глаз, а щёки и подбородок были сплошь заклеены лейкопластырями. Шрама на шее не было.
— Жалко Ваню, не повезло ему, — сетовала Маша. — Вроде обычная операция, а он в кому ушёл.
— Ничего, выкарабкается, — уверенно сказала Аня. — Молодой и стимул есть, мотивация…
— Какой стимул?
— Стимул — зашибись… Говорят, влюбился наш Ваня по уши.
— А, ну да, ну да… А врач сказал, вероятность прийти в себя всего пятнадцать процентов.
— Ты этих врачей больше слушай! А кто голову пришивал, этот же врач?
— Нет, Бересклет. Лиза ассистировала…
— Ну вот, я же говорила… — обрадовалась Аня. — Теперь я за Ваню спокойна. Я вот и смотрю: даже рубца не осталось.
И тут я понял, что всё происходит не в больнице, а в нашем театре. Аня и Маша заглядывали то в одну, то в другую гримёрную, и там, как в больничных палатах, стояли койки, на которых лежали больные актёры и неизвестные мне люди. Везде было занято. Последняя палата, как раз моя гримёрная, оказалась тоже полностью заполнена немощными, и Аня устало сказала:
— Всё-таки какой невезучий наш Ваня! Бедненький! Ладно, давай его туда, что ли, положим, — и указала на неизвестного мне грузного мужчину, лежащего возле окна.
— Там же Владимир Анатольевич лежит, — удивилась Маша.
— Ничего страшного, Зорину недолго осталось. Смотри, как мучается!
— Он уже давно так мучается. Может, ещё нескоро…
— Какая тебе разница! Всё равно уже не жилец!
— Мне просто Ваню жалко. Мужчина тучный такой, всю кровать занимает. Давай лучше вон к худой бабушке Вале положим. Она высохшая вся… К тому же она народная артистка, — может, не будет скандалить.
— Совсем сбрендила? Ты как это себе представляешь? А если Ваня на её пенсию позарится?
— Вообще-то да, об этом я не подумала. А куда тогда? Все остальные в сознании. Не согласятся.
— Всё, давай к Зорину, не спорь! Набок к стеночке, поместятся как-нибудь.
Всё это время я даже не пошевелился. Меня столкнули с каталки лицом к стене, как кокой-то манекен или тюк с тряпьём, и я тут же очнулся от этого кошмара. Проснулся на сцене, один в своём театре. Но не успел я толком прийти в себя, не успел даже оглянуться, как ухнул в какое-то прошлое.

Явление 13
Оставь надежду всяк сюда входящий
Тотчас же я почувствовал страшную боль во всём теле. В жизни мне приходилось не раз испытывать сильную боль, но это было поистине невыносимо и ужасно. Человек, который переносил эти муки, был в каком-то шоковом, полуобморочном состоянии, у него не было даже сил, чтобы кричать. Я чувствовал на себе и эту крайнюю слабость, когда не можешь даже пошевелиться: любое движение приносит ещё большую резкую боль. Я чувствовал себя грузным: у этого человека было огромное, тучное тело. Такое вот большое и на вид сильное тело, а внутри всё гнилое, точно прелая деревянная бочка наполненная трухой. И какой-то изощрённый палач перемешивает внутри тебя эту труху чем-то колючим и обжигающим, стараясь причинить как можно больше страданий.
Всё это я ощущал на себе и слышал мысли несчастного человека. К тому же я и сам мог мыслить, но лишь урывками и как-то совсем отдаленно. Когда испытываешь такую нестерпимую боль, не можешь ни о чём думать, как только об этих муках. И тогда твои мысли и мысли этого человека как будто сливаются в одно целое. И я и он, мы думали лишь об одном, чтобы страдания поскорее закончились или хотя бы немного стихли. Всё же кое-какие мысли я смог различить, как чужие. Этот несчастный человек молил о смерти. А ещё он в отчаянии думал и не мог понять, за что мучается, за какие грехи ему такие страшные страдания. Он одновременно и молил Бога, и роптал, то был кроток, то страшно злился. И я тоже роптал и взывал, не понимая, за что я оказался в этом аду.
Вы даже не представляете, какое это ужасное состояние. Когда ваше сознание находится, живёт в прошлом, — это значит, что вы не можете ничего изменить. И если вы попадаете в тот фрагмент жизни человека, когда он испытывает страшные муки, у вас нет никаких шансов что-то исправить, вырваться из этого, нет надежды. Получается, ваше положение даже намного хуже этого человека. Он жил с верой, что его мучения закончатся, он всё-таки пытался избавиться от мук, искал выход из страшного положения, пробовал разные средства, во всяком случае, у него была надежда. Да, он надеялся и верил. А у вас ничего этого нет. Согласитесь, это самый настоящий ад. Как же прав был Данте, у которого в «Божественной комедии» написано на вратах ада: «Оставь надежду всяк сюда входящий».
Позже мне сказали, что в тустороннем мире частенько и намеренно забираются в мученическое прошлое, предварительно зная, чем это закончится и как скоро. Видимо, страдания для науки очень даже нужны… Опять же и для искусства польза немалая… Да и актёры — народ любознательный, всё-то им надо самим попробовать, всё испытать, особенно если для профессии надо. Многие решаются на муки, чтобы открыть какие-то новые грани человеческой сути, что-то понять. Не секрет, что в несчастьях человек раскрывается с какой-то неожиданной стороны. И всё же выбирают муки не столь страшные и на короткое время. Меня же сунули насильно, и я не знаю, когда это всё закончится.
Муки продолжались минут пять — десять, и вдруг боль резко стихла. Незримый палач отступил от несчастного человека, а вместе с ним и от меня. Мужчина спокойно лежал, с неким удивлением вслушивался в себя и умиротворённо блуждал затравленным взором. И теперь я мог кое-что рассмотреть вокруг. Скорее всего, это была больничная палата. Отдельная палата для уважаемых и богатых людей. Комната не очень большая, но есть телевизор, холодильник, небольшой столик, на котором ваза с цветами. К сожалению, не удалось увидеть, что стояло позади головы. Может, какие-то шкафчики, тумбочки. Пахло чистыми простынями и медикаментами, которые заглушали запах цветов.
Я где-то слышал, что перед смертью человек чувствует облегчение, небывалую лёгкость и избавление от страданий. Наверное, так оно и есть. Свою-то смерть, как вы знаете, я не помню, она как-то уж быстро мимо меня проскочила, я и опомниться не успел. Жалко, но мне не довелось узнать тайну смерти и за этого человека. Вместе с муками закончилось и моё пребывание в его жизни. Не успел я хоть что-то ухватить из этого спокойного состояния, как я увидел себя лежащим на самом краю авансцены — совсем немного, и я мог упасть вниз.
«И врагу не пожелаешь», — первое, что я подумал, и сразу заметил существенные перемены в моём театре. Зал был полон зрителей. Обычная публика, которую увидишь на любом спектакле. На сцене появились новые декорации. Мне показалось, что они в точности повторяют ту самую больничную палату, которую я видел только что. Эти холодильник и телевизор, нехитрая мебель. Стены с теми же светлыми без рисунка обоями. Да и столик, кажется, тот же самый, только скатёрка другая и вазы с цветами нет. Ясно чувствовались и больничные запахи. А возле декорационной стены стояла больничная кровать, и на ней лежал грузный мужчина, накрытый зелёным одеялом с зайцами.
Чувствовал я себя скверно. То ли ещё не отошёл от того шока, который перенёс только что, то ли гость подействовал на меня зловеще, но я был не в силах вымолвить ни слова. Я подошёл к кровати и даже не поздоровался.
Незнакомец спокойно и задумчиво смотрел перед собой. Он лишь немного скосил голову в мою сторону и посмотрел сквозь меня. Меня поразил его взгляд — равнодушный и бессмысленный, словно он ничего не замечал вокруг, словно это глаза неживого человека.
Мы какое-то время молчали. Наконец он спросил глухим, больным голосом:
— Ужасная смерть, не правда ли?
— Вы о чём?
— О тех страшных мучениях, которые вы только что перенесли.
Холодок пробежал по моей спине.
— Так это были вы? — спросил я, хотя и так уже догадался. Ведь я видел себя таким же тучным. Эти огромные руки, опухшие пальцы…
— Да, это были последние минуты моей жизни… — задумчиво сказал мужчина. — Да… я… Такая вот смерть… — Кто-то умирает внезапно, кому-то выпадает счастье уйти во сне, а мне пришлось пройти через это….
Незнакомец держался как-то чересчур спокойно, казалось, страшные воспоминания его нисколько не трогают. А вот я разволновался:
— Саму смерть я не застал, а вот муки… страшно. Скажите, после того облегчения вы сразу умерли?
— Облегчения никакого не было. Я ушёл в кратковременную кому, после которой наступила смерть.
Я когда волнуюсь, говорю, что ни попади. Вот и сейчас ляпнул с неуместной усмешкой:
— Значит, теперь вы выздоровели?
— Можно и так сказать.
— Почему же вы не встаётё? Вы парализованы?
— Нет. Я здоров, у меня абсолютно ничего не болит.
Я промолчал, а странный человек смотрел на меня задумчиво и почему-то с жалостью. Он вздохнул и сказал:
— Просто лежу и думаю, думаю… Вспоминаю… Вся жизнь перед глазами… Жизнь… а оставить нечего, — он говорил тихо, виновато пряча глаза и совсем не улыбаясь.
— Вы давно вот так вот… лежите? — спросил я.
— Давно. А какое сегодня число?
Я назвал дату.
— Ну вот, скоро уже пятый год. Через полтора месяца.
— Пять лет, с ума свихнуться можно! И вам никогда не хотелось встать и пойти?
— Нет, не хотелось, — сказал он равнодушно и, подумав, добавил: — И сейчас не хочется. Но так уж и быть, из уважения к вам… — и он поднялся и сел на кровати. — Вы меня, конечно, не знаете… Зорин Владимир Анатольевич.
Я тоже представился и сразу спросил:
— Честно сказать, не понимаю: вы лежите столько времени и не пытались подняться…
— Не пытался… Слава Богу, вы не знаете, что такое душевная немощь. Вам повезло. Хотя причём тут везение, вы, разумеется, ничего скверного в своей жизни не совершали.
Мне почему-то не хотелось кривить душой.
— Увы, будь я хорошим человеком, меня бы родные навестили, дорогие для меня люди. А так… Видите, застрял в этом театре, и неизвестно, что дальше будет.
— Ну, вы могли остаться здесь по многим причинам. Может, это какое-то испытание или просто вас пока отодвинули в сторону…
— Не понимаю.
— Вы новенький, и ещё многого не понимаете, — загадочно ответил Зорин. — А у меня всё гораздо проще. Разумеется, я не вставал с этой постели пять лет, но это не значит, что со мной ничего не происходит. Вы, к примеру, сегодня побывали своим сознанием в страшных минутах моей жизни. И я также блуждаю все эти годы по своему прошлому, а чаще — оказываюсь в трагических жизненных минутах тех людей, кому я причинил какое-либо зло.
Всё перепуталось в моей голове, в смятении я ляпнул первое, что пришло в голову:
— Извините, а какая у вас была болезнь?
Зорин ответил не сразу.
— У каждого своя болезнь... А моя болезнь умерла вместе со мной… Но если хотите — у меня был панкреатит, потом рак поджелудочной… Метастазы по всему телу, почки отказали… впрочем, я был весь больной.
— Да, страшно. А как же обезболивающие? Неужели никакие лекарства не помогали? Вы же были в больнице!
— Обезболивающие почему-то на меня не действовали или помогали совсем недолго.
Мы с минуту молчали. Меня мучил один вопрос, но я боялся обидеть моего гостя. Подспудно или твёрдо мы верим, что ничего так просто не бывает. Особенно это относится к болезням, которые почти всегда воспринимаются как кара свыше. Человек рано или поздно за что-то расплачивается. Хотя и почти все святые прошли через страшные муки, немощи и болезни. Видимо, и этот несчастный человек неспроста принял столь страшные страдания. Вот это я и хотел спросить, но не решался.
Зорин будто прочёл мои мысли.
— Вы хотели узнать, за что мне это… за что меня Бог покарал? Было за что, было… — тихо сказал он, и лицо его омрачилось.
Он долго молчал, словно собираясь с мыслями, а потом выдал длинный монолог, из которого я так и не понял, в чём его вина.
— Наверное, всё началось с молодости... Молодые мы, сами знаете, все ухари, а уж если в толпе, да на одного, так любого забьём до смерти. Герои… Друг перед другом боимся сплоховать или, что того хуже, хотим свою исключительность показать. Или бываем трусами, когда верховодит какой-нибудь мерзавец, тупой и агрессивный, спесивый и жестокий. Боимся осадить садиста и изверга, это же чревато! Лучше мы запишемся в шестёрки и прихлебатели и будем услужливо подпевать и подыгрывать. Или старательно убеждаем себя, что это нас не касается, и молчаливо, угнув голову и закрыв глаза, отходим в сторонку. Утешаем себя мыслями о своей цивилизованности и интеллигентности. Ещё страшнее, когда в молодости тебя самого распирает чувство собственного превосходства. И ты можешь подавить, унизить или даже сломать чьё-то ещё не сформировавшееся сознание, а значит, и погубить чужую судьбу. По сути, то же убийство. И когда у меня жизнь начала стремительно разрушаться, за два года до смерти, я искренне недоумевал: за что? Шарил близоруко вокруг себя, что-то, конечно, находил, ещё больше затягивая удавку на своей шее, и не догадывался, что ключик лежит в бурной молодости. Всё очень просто: мои гадкие стремления и сформировали мою будущую жизнь, жизнь приспособленца, стремящегося к сытости и удовольствиям. А всё это рано или поздно кончается крахом.
Зорин говорил спокойно, уверенно — и вдруг осёкся, губы его задрожали, глаза его потухли и наполнились такой смертной тоской, что мне стало не по себе. Он, пошатываясь, встал и замер, глядя в зрительный зал. Сам весь как-то обмяк, осунулся, сгорбился. Весь его вид вызывал сострадание и сочувствие как к согбенному калеке.
Он был настолько жалок и несчастен, что я не решался что-либо спросить. Смотрел и пытался понять, сколько же ему лет. На вид не больше пятидесяти. Очень вероятно, что передо мной чиновник или некое должностное лицо какого-то предприятия. Лицо, должно быть, высокопоставленное. Ну и, конечно же, он человек не бедный.
— Вы кого-то убили? — вдруг спросил я.
— Нет, я никого не убивал, — торопливо сказал он. — Но у любого человека по мелочам всякой мерзости поскреби — на убийство потянет. — Он тяжело вздохнул и, не отрывая взгляд от зала, заговорил вновь, заговорил ещё более жалким, плачущим сиплым голосом: — Никчёмный я человек, пользы никакой не принёс. Бог мне многое дал: ведь я был здоровый, не бедствовал, я очень долго не знал, что такое несчастье, мне везло… а как я использовал этот дар, как отблагодарил? Я у тех, у которых ничего не было, последнее отнимал. Всё время я жил за счёт других. Хорошо ещё, Бог мне болезнь послал, сгнил я, как мерзость последняя.
— Вы ада боитесь?
— Ад… Придумали какой-то ад, Страшный суд, Конец света… всё гораздо проще и страшнее, без всякого ада и чертей, — сипло говорил он, размазывая слёзы по щекам. — Душа сама так исказнит — ещё страшней геенны огненной, — тут он осёкся и отвернулся, не в силах вымолвить ни слова. Минуты три приходил в себя, утишая клокочущее нутро, потом сказал назидательно: — Сам человек себе ад создаёт, сам, а после жизни варится в своём прошлом, как в кипящем котле.
Зорин встал и принялся выхаживать вдоль авансцены, часто вглядываясь в зрительный зал. И зрители в затаённом безмолвии внимали ему.
— Вот уже пять лет я… в таком состоянии. Душой себя совсем не чувствую. И скорее всего, я рано или поздно исчезну навсегда. Нет, вы не подумайте, я не жалуюсь, я даже хочу, чтобы всё закончилось как можно быстрее. Жизнь моя была пуста, подленькая и гадкая… А теперь я просто информация жизни. Да, я исчезну… Это участь всех… таких, как я… Нам суждено всего лишь немного задержаться между смертью и… смертью, чтобы самим оценить свою жизнь, понять свою душу и смысл жизни, прикоснуться к тайнам мироздания и без всякого сожаления сгинуть бесследно. Вот так, Иван Михайлович, во Вселенной никакого насилия нет, — он со значением посмотрел на меня и сказал с надеждой в голосе: — Хотя, быть может, у меня всё-таки есть душа, и она найдёт в моей жизни какой-нибудь хоть маленький светлый кусочек.
Честно сказать, я совсем запутался. Человек умер такой мученической смертью, а теперь ещё и лежит пять лет без движения — разве он не заслужил прощения?
— Странно, мне говорили, да я и сам уже убедился, что жизнь исчезнуть не может.
— Так и есть, информация моей жизни не исчезнет. Я, видимо, не так выразился. Вы, к примеру, в любой момент сможете оказаться в моей шкуре, как это случилось с вами сегодня. Сможете испытать не только муки моей страшной болезни, но и пройтись по всей моей жизни. Может, таким вот образом кому-нибудь и пригожусь. Актёры, несомненно, что-то найдут для себя… Думаю, внешность у меня фактурная, голос тоже — ничего, пропитый, гнусавый... В кино зажравшиеся чиновники и богатые мерзавцы ох как нужны! Да, жизнь моя останется, но меня уже не будет… — он тяжело вздохнул. — И никто вам уже мою жизнь не прокомментирует.
— Неужели я тоже исчезну? — осенила меня страшная догадка.
Зорин впервые немного улыбнулся.
— Ну, вам как раз это не грозит.
У меня чуть отлегло от сердца.
— А вы откуда знаете?
— Всё очень просто: у вас есть душа, которая о вас заботится.
Я не знал, что ответить, и Зорин сам задал наводящий вопрос.
— Вот как вы думаете, почему вы именно в мою жизнь попали?
— Да, кстати, почему?
— Всё очень просто: меня попросили…
— Кто?
— Вы сами и попросили… Точнее, ваша душа.
— Зачем?
— Даже не знаю. Видимо, моя жизнь для актёров очень уж показательна. К тому же интересный и захватывающий финал… Хотя чему может научить чужая жизнь? Мы и на своих-то ошибках плохо учимся.
— Вы видели мою душу? И какая она?
— Саму душу я не видел, видел её образ… — уклончиво сказал Зорин. — Такой… собственно, как и вы. Не отличишь. Мы так же разговаривали, как сейчас с вами. Разве что взгляд другой…
— Да… Как же тут странно всё… У души где-то там своя жизнь… я об этом ничего не знаю. А как можно повидаться?
— Ну, это, боюсь, невозможно. Во всяком случае, поговорить не получится. У вас же одно сознание, хоть вы и в разных местах. Вот станете душой, тогда уж…
— Это я уже слышал. Жаль.
— Для меня тоже не всё ясно. Здесь я уже многое что узнал, но… с душой пока толком не разобрался… Что и говорить, неправильно мы душу понимаем. Думаем, это какая-то уникальная штуковина, которая только человеку дана для бессмертия. Только у людей она есть, в теле сидит и с рождения всем даётся. Увы, а может, к счастью, это не так. Даже когда у человека появляется сознание, когда он начинает мыслить, — даже тогда душа может не появиться. Душа рождается, когда появляется сознание… — Зорин замялся, подбирая нужное слово, потом сказал: — сознание причастности… да, именно причастности…
— Причастность? К чему?
— Точно сказать не могу… — задумчиво ответил он. — Трудно объяснить… Рождение души — тайна великая и непостижимая. Да… рождение души… видимо, у всех по-разному бывает и в разное время. Очень часто душа рождается только от того, что этот человек просто кому-то дорог, а точнее, если его любят. Иной раз ребенок ещё и разговаривать не умеет, а душа у него уже есть. Да, всё от любви, от любви, как ни банально это звучит. А материнская любовь, что и говорить, величайшая сила. Но ещё и очень важно, как человека сознание развивается. О чём он думает, к чему стремится и, разумеется, какие поступки он совершает. От самого человека многое зависит, сам он за себя отвечает, сам. Нельзя… никакой толпы, никаких кумиров и никаких, упаси Бог, духовных лидеров, которые говорят, что у них дар и они, мол, обладают тайными знаниями. Беречь надо своё сознание от всякого порабощения извне. Потому что, какое сознание, такая и душа будет. Душа должна быть уникальна, её не надо прививать на чужие корни. Нельзя что-то копировать. Да, не так-то просто свою душу сотворить. Случается, человек уже и в годах, и жизнь за плечами, а душа только родилась. А бывает, и совсем не рождается. Все эти убийцы, маньяки, нелюди… Думаю, у таких — души вообще не бывает. Сознания таких людей не душу, а демонов порождают. Кто-то сказал: сон разума рождает чудовищ… Не сон, а сознание лишённое разума. Согласитесь, очень сомнительно, что у сознания, жаждущего убивать, насиловать, коверкать чужие судьбы, может появиться душа. Ведь душа такой же природы, как и Бог. Она, можно сказать, частичка Бога. Разумеется, у человека есть свободная воля, а точнее, свободная воля дана человеческой сути. Если бы всем душа давалась от рождения, никакой свободной воли не было бы. И тогда не было бы ни маньяков, ни педофилов и подобной мерзости.— Зорин вдруг нахмурился, виновато посмотрел на меня и, словно оправдываясь, продолжил: — Нет, вы не подумайте, у меня-то есть душа, только я её почему-то не чувствую. А может, я уже душа, только очень слабая. Ведь это нематериальные вещи, это нечто непостижимое для человеческого разума. Даже здесь не дано понять… Сознание то распадается, то сливается в одно целое. А можно и по-другому сказать: сознание всегда одно, а измерения, или реальности, многомерны. Это как квантовая спутанность, квантовый принцип неопределённости, когда одна частица может одновременно находиться в разных местах.
— Вот и я не чувствую свою душу, — тоже как-то виновато сказал я. — А если человек просто жил?
— Что значит «просто жил»? Знаете, у хорошего человека в любом случае душа будет. Только человеку просто так жить нельзя, для себя жить вредно и губительно. Говорю же, какое сознание, такая и душа, оно формирует душу. Даже когда душа рождается и начинает жить отдельно от тела, сознание всё равно на неё влияет. Если человек хорошие и добрые поступки совершает, душа сильнее становится, а если что плохое — душа слабеет, чахнет и отдаляется от человека. Иногда душа такая сильная становится, что уже сама больше влияет на сознание и на жизнь человека. Сильная душа и защитит человека, и на верную дорожку направит. Она не обманет, не предаст, её не надо ни о чём просить. И самое главное, какая бы сильная душа ни была, она не может влиять на других людей, на их судьбы. Потому что самое страшное в жизни — это порабощать чужие сознания. — Зорин помолчал с минуту, потом сказал: — Да, всё начинается с сознания, от него многое зависит. Мне кажется, даже у животных душа может появиться, если они по-особенному мыслить начинают, а главное — любить.
Зорин замолчал, задумчиво глядя перед собой. А я не удержался и спросил:
— Странно, вы правда не жалеете, что исчезнете навсегда? Что вас уже не будет?
— Сейчас я просто… спокоен… Да… мы ведь теперь с вами точно знаем, что Бог существует… — сказал он и виновато улыбнулся. — Понимаете, вера в Бога — это не то, что мы ищем какое-то бессмертие для себя или вдруг на нас сходит озарение: да, Бог есть. Подчас такое открытие пользы для души не несёт. Вера в Бога — это когда человек определяет сам для себя — сам! — нужен ли этот мир и вся жизнь вокруг без Бога или нет. Мне лично не нужен: смысла нет и вера в справедливость ничего не значит. Человек один всех защитить не может и всё хорошее ему сохранить не по силам. А когда веришь, что Бог есть, согласитесь, как-то спокойней… Не за себя, нет, за всё живое, за всё сущее. Всё просто. Видели когда-нибудь, как животные смотрят с надеждой? Я уж не говорю о людях. А что стоит эта надежда, если Бога нет? Ничего! Вера не имеет ничего общего с религиозным фанатизмом. Вера — это благодарность за всё, что нас окружает. Благодарность за то, что жизнь во Вселенной — вечна и наполнена смыслом. Когда осознаёшь это, уже не важно, будешь ли ты жить после смерти или нет. К сожалению, я это понял только здесь.
Я в замешательстве молчал.
— Да, Иван Михайлович, а неблагодарность как раз большое свинство, её сплошь и рядом увидеть можно. Люди прямо-таки пропитаны ею, и всё за свою шкурку трясутся, или гадят, или спасаются… И я при жизни был таким же неблагодарным человеком и думал только о себе.
Мы некоторое время разговаривали, а перед тем как исчезнуть Зорин предложил:
— Знаете, вам обязательно нужно встретиться... с помешанным. Думаю, вы не пожалеете. Он во всём разбирается лучше меня, книжки даст почитать…
— С помешанным? Может, не надо?
— Не беспокойтесь, он разумнее нас с вами.
— Как же я его увижу?
— Нет ничего проще: он сам придёт.
Мы попрощались, и Зорин растворился в воздухе. Исчез вместе со своей кроватью, с декорациями и со всеми зрителями.
Я ещё долго думал об этой удивительной встрече. Мне почему-то в голову втемяшилась фраза моего гостя, что если человек не может заслужить душу своей жизнью, то ему придётся добиваться её через страдания и болезни. Такая вот вынужденная мера. И я размышлял: можно ли назвать страданиями то, что со мной произошло? Взвешивал все за и против, смотрел и так, и сяк и в конце концов пришёл к выводу, что, увы, — нет.
От всех этих тяжких дум я утомился и уснул. И приснилось мне, будто Бересклет и Лиза Скосырева оперируют меня в Детском театре, дети им ассистируют. Они что-то там напутали и вместо моей головы пришили голову забавного ослика. И вот я опять на балу и снова танцую с принцессой Ксенией. Она такая красивая и необыкновенная, и я пучу на неё свои ослиные глаза, скалю крупные вкривь и вкось посаженые зубы и хлопаю большими ушами. А потом Татьяна Ларина привела ко мне Пиковую даму, и та гадала мне на картах… И выпал мне казённый дом. Татьяна посмотрела на меня внимательно и сказала, что, скорее всего, это зоопарк…

Явление 14
Помешанный
Проснулся — и глазам своим не поверил. Весь мой театр превратился в большую библиотеку. На сцене стояли стеллажи с книгами, а зрительный зал превратился — в читальный. Прошёл вдоль стеллажей по узенькому проходу и с удивлением увидел, что стеллажи не заканчиваются арьерсценой, а уходят вглубь так далеко, что и глаз не хватит. И книги самые настоящие, не бутафорские, но какие-то чересчур красочные и новые, как будто к ним никто не прикасался.
Я вспомнил Зорина, который обречённо пролежал в постели пять лет, и подумал: «А мне, наверное, суждено всё это прочитать. Одной жизни, конечно, не хватит… Ну, у меня теперь времени много. В миллион лет, может, уложусь…»
Меня охватило какое-то необъяснимое волнение, и я уж было потянулся за первой приглянувшейся книжкой, как из-за стеллажа вышел человек, необычайно кроткого и пришибленного вида. Я узнал его: наш осветитель Дионисий, который уже года три как приказал долго жить.
Вообще-то, настоящее имя его Денис Кротов, но так его последнее время никто не звал. После того как он вышел из психушки, он попросил всех называть себя Дионисий. Никто и не возражал… Так к нему это имя и прилипло, как пиявистая кличка.
У Кротова довольно необычная и трагическая судьба, да и сам по себе был он человек странный и загадочный. О таких говорят — не от мира сего. А ещё можно сказать, что он юродивый. Поэтому расскажу о нём подробнее.
Спятил Дионисий, как ни прискорбно, от несчастной любви. Его тонкая, поэтическая натура и так была плохо приспособлена к жизненным реалиям и жестокости этого мира, а тут ещё такой удар… Та, в которую был влюблён, вежливо отказала ему — и буквально через неделю вышла замуж за другого. Об этом Дионисий узнал из социальных сетей, наткнувшись на её свадебные фотографии. Боже мой! Перед его взором предстали на редкость превосходные и увлекательные снимки!.. Невеста в прекрасном белоснежном платье, вся такая светящаяся от счастья… Золотистые локоны ниспадали на открытые плечи и на длинные, как у Мальвины, приклеенные ресницы… Этими ресницами она хлопала, как грач перьями, отчего чёлка постоянно подпрыгивала, доставая чуть ли не до потолка, билась о люстры. И жених под стать… Что греха таить, прекрасная пара! Вот они прильнули друг к другу… Вот танцуют… А вот он её, нежно обвивающую его шею, на руках заносит в какие-то двери, украшенные цветами и надувными шариками, и на фотографии проглядывает уголок постели…
Кстати, лет двенадцать назад эта милая и симпатичная девушка работала костюмером в нашем театре. Я её немного застал. Потом она ушла в декретный отпуск и в театр больше не вернулась. Видимо, чувствовала какую-то вину перед Денисом.
Так вот, свадьба его возлюбленной так потрясла Дениса, что он на целый месяц ухнул в запой, уединившись в съёмной квартире, и вдохновенно писал поэму в прозе «Песнь о несчастной любви».
Вот кусочек из этого творения. «…И в тот ужасный день его с утра тревога охватила и странное неясное томленье. Разгадка вскоре объявилась, и оторопь взяла при виде тех изображений... Обида жгла, но локоть укусить не удалось.
О Боже! Что же он увидел? Невеста в белоснежном платье… или не в платье? В белой козьей шубе! И острые ресницы, словно крылья, и странные глаза, клокочущие счастьем…
И он дрожал, не в силах отогреться, и всё мечтал о тёплой козьей шубе, о шерстяных носках из козьей шерсти, о валенках и шапке из козы, и всё напрасно ждал, когда уймётся дрожь в коленях, и дрожь души, и тот сердечный трепет, который не проходит без следа. А рядом с ним любовь всё дребезжала, но тихо так, всё больше робко, виновато, и всхлипывала вдруг, держа в руках огромный бутерброд с копчёной колбасою. А он совсем не ел, хотя украдкой и кидал свой взор голодный.
Любовь доела и спокойно удалилась. Он думал навсегда (наивный!), и облегчённый вздох извергла его грудь, измученная страшными терзаньями. Но оказалось — тщётно, вернулась она вскоре, ступая мягко, словно львица на охоте, держа в руках буханку хлеба, и колбасу, и сала пластушину, и майонеза банку, две бутылки водки, и что-то там ещё в блестящих и цветастых укупорках. А в сумочке заветный пузырёк с сильнейшим ядом, на случай, если он не сможет удавиться самосильно.
Дотошная любовь к нему тихонечко подсела и, обнимая ласково глазами, взялась вдруг терпеливо объяснять, как надо было сделать здесь и здесь, и там, на той злосчастной встрече, какие надо было применить слова и обороты. И он, страшась картин, которые ему любовь нарисовала, держался из последних сил, крепился и цеплялся, что есть мочи, и всё же слёзы, брызнув, как литая дробь, летели из его опухших глаз. И ничего не смог с собой он сделать, лишь только воровато озирался и вспоминал отчаянно и глухо, тот первый раз, когда любовь в тот первый миг задребезжала, лишь только встретились глаза. Он вспомнил, как тогда в надежде, что она со временем благополучно рассосётся, принял спасительную дозу алкоголя и ухнул в сон, забыв про всё на свете. Но цапкая любовь нисколь не рассосалась, а всё большала и большала, и пухла на глазах, пока не выросла совсем уж неприлично.
Обезумев от ужаса и горя, бежал он голову сломя, пути не зная и дорог не разбирая, но, как ни странно, и любовь не отставала. И слышал он её тяжёлую отдышку, и хрип, и сиплое натужное мычанье, и всё боялся, что она его настигнет и затопчет. И впрямь однажды чуть не затоптала, но он в последний миг каким-то чудом увернулся, хотя, конечно, страху претерпел изрядно. В тот раз она его решила поберечь… И в тайной изощрённости жестокой оставила его в покое, чтоб он остался жить с тупой тоской в глазах, и с болью в сердце, и с бренною усталостью в душе».
Потом пьяный Дионисий, обливаясь слезами, ломился в квартиры соседёй с первого по девятый этаж, рассказывал свою страшную историю любви и настоятельно требовал прослушать «поэтический шедевр».
Ну, те возьми да и вызови неотложку. В сумасшедшем доме Дионисий стал всеобщим любимчиком, не только больных, но и врачей, и санитарок, кошек, хомячков и аквариумных рыбок, а посему они его почти год не хотели отпускать. К сожалению, в жёлтых стенах он не написал ни строчки. Даже не пытался. Да и поэтический дар, который до помешательства, несомненно, в какой-то степени был, улетучился в неизвестном направлении. Видимо, его таланта пиита хватило всего лишь на кратковременную вспышку.
Правда, выйдя из больницы, он решил продолжить свою поэму, но вскоре забросил. Вот тот новый кусочек поэмы. «Почувствовав усердное выздоровленье, он вышел из больничных упокоев и, жадно втягивая стылый воздух, рассматривал с укором и каким-то интересом б**дский облик мира. Спокойствие и никакого взрыда, и страх ушёл, и внутренний заныв бесследно испарился, и боль души, и сердца трепыханье… Задумался о вечном и сакральном, и усомнился в праведности мирозданья, и утвердился в бренности и тщёте бытия. И вспомнил он заветную доктрину, которую один мудрец оставил людям, пред тем как наш прекрасный мир покинуть, шарфом из кашемира удавившись…»
Потом время от времени только стишками баловался. Ударился в какое-то графоманское стихоткачество. Он всё время возвращался к своей несчастной любви, отчего все его творения походили одно на другое. Вот, например, проникновенные строки:
«В один чудный день полюбил я одну.
Но смущало одно: она была не одна.
Лишь с одной я одной нашу жизнь представлял
И одной лишь одной я один предначертан.

Но ушла ты с одним,
Под венец с ним пошла,
И меня одного ты оставила на этой многострадальной Земле…»

Или вот ещё четверостишье:
«Я прошу вас: подержите свечку!
Будете свидетелем разврата,
Чтобы эти дивные минуты
Не пропали всуе безвозвратно».

Вот ещё кусочек:
«У любви глаза, как огурец.
Смотрят плотоядно, а в руке — венец
Из колючей проволоки, через которую пропущен кровоток высокого напряжения…»
Из большого стихотворения помню только две строчки:
«Слеза моя окотилась из глаз.
Я лично тебя полюбил».
Как говорил Н.В.Гоголь, нельзя писать мимо себя. Вот и Дионисий всё пропускал через свою душу, не щадил своё чуткое сердце. Так вот и сошёл с ума, а потом ещё вскоре и умер. Однако обо всём по порядку.
Из жалости в театре Кротова оставили, но всего лишь осветителем. Обычно вёл он себя тихо и безобидно, хотя и создавал иной раз проблемы. Любил к зрителям приставать.
Бывало, замешкается какой-нибудь зритель после спектакля в фойе или в вестибюле — Дионисий подходил и тихим, вкрадчивым голосом спрашивал:
— Вы заметили, как мне все завидуют? Публика меня боготворит. Моя слава растёт с каждым днём, и актёры меня поэтому невзлюбили. Да-да, безусловно, я их затмеваю. Но разве я в этом виноват? Скажите, это моя вина?
И это с серьёзным выражением лица, без всякой иронии. Зритель сразу теряется, начинает вспоминать, в какой роли он мог видеть этого странного человека. Думает, может, и правда перед ним великий актёр. А тот, словно проникаясь к человеку симпатией, предлагал:
— Давайте я вам стихи почитаю!
Правда, читал не только свои стихи, но известных и не известных, но талантливых поэтов. Особенно приставал к женщинам. И какая-нибудь наивная барышня, не сразу понимая, что перед нею сумасшедший, нередко попадала под его обаяние. Иной раз даже пугал, экзальтированно читая поэму Сергея Есенина «Чёрный человек». Ну, сами знаете, какое это страшное и экспрессивное творение.
Терпеливые заслуживали от Дионисия особой «благодарности». Приблизится совсем близко, словно желая сказать нечто сокровенное, и, кротко заглядывая в глаза, спрашивал участливо:
— Вам не надо ведро гонобобели?
Мало кто знает, что гонобобель — это другое название голубики. Ну и не всякий зритель, конечно. Кто-то сразу отмахивается, а некоторые спрашивают:
— А что это такое?
— Вы не любите гонобобель?
— Да я не знаю, что это такое!
Дальше всякое бывало, но чаще Дионисий сразу обиженно отступал, вдруг понимая, что ведро гонобобели и самому пригодится. Посмотрит этак участливо и с нескрываемым сожалением, потом коротко с обидой бросал: «Извините…» — и отходил в сторону.
Многие, конечно, отказывались выслушать поэтические вирши, и ранимый Дионисий воспринимал это, как личное оскорбление. Тогда он цеплялся мёртвым хватом и умолял:
— Вы не могли бы поговорить с моей женой? Она хочет со мной развестись... Я не вынесу, если она бросит меня…
От него, естественно, шарахались в испуге, а он хватался за рукав и чуть ли не вис на человеке. И теперь уже говорил нечто противоположное:
— Поймите, я больше не могу находиться в одной квартире с этой буйной, психически ненормальной женщиной! Спасите меня от неё! Она страшный человек! Она меня в психушку упрятала! Вы обязаны мне помочь!
Человек вырывался, а Дионисий ещё долго обиженно смотрел вслед.
Но особенно доставал всех какими-то масками.
— Где вы купили себе такую маску? Надо же… — вопрошал он.
— Вы о чём?
— Да вот лицо у вас какое-то странное… Вам нужно обязательно покраситься в рыжий цвет: у вас личико лисички… А вы надели маску белого пушистого кролика...
Это он мужчине такое говорит, причём на вид мужественному и брутальному. С женщинами помягче, но тоже иной раз как что сморозит! Словом, не стесняясь, сравнивает людей с различными животными и растениями. Или вот ещё беспокоился:
— Зачем вы надели сразу несколько масок? У вас же резинка лопнет!
Любит и советы давать:
— Чтобы у вас деньги водились, вам нужна маска поросёнка с прорезью на голове.
— Зачем?
— Монетки будете кидать на чёрный день. Только мозги предварительно вытряхнете, больше влезет… Чем меньше мозгов, тем больше денег — это же очевидно! Проверено!
Его вопросы были совершенно немыслимые. «Вы знаете, почему Офелия сошла с ума? Если бы Макбет женился на ней, трагедии бы не было. Идеальная пара, не правда ли?» «Я сейчас ставлю «Три брата» Чехова. Все три брата глубоко несчастны и не могут найти себя в жизни, особенно младшенький, Иванушка-дурачок. Мечтают попасть в Москву. «В Москву, в Москву…» Вы мне напоминаете одного из братьев. Да, именно — младшенького». «В данный момент я подбираю актрис для своей пьесы «Смерть бродит за поэтом»… Необходимо порядка тысячи двухсот талантливых актрис. Все они музы с крылышками, и сопровождают поэта в последний путь, идут и летят за гробом, взявшись за руки… Каждая читает по одному моему стихотворению…» Ну и всё в таком духе.
Помню, он всем кому ни попади с гордостью демонстрировал на животе присосавшегося клеща. Ему, конечно же, говорили, взывали к разуму, что клеща нужно срочно удалить, он может быть энцефалитным, но Дионисий только отмахивался: «Нельзя. Клещи занесены в «Красную книгу», их нужно поддержать». Где он такую «Красную книгу» видел, одному Богу известно.
Кстати говоря, интересы Дионисия простирались не только на творческие изыскания. Кругозор его поистине поражал необъятностью и глубиной проникновения. Спросишь его, бывало, что греха таить, ради хохмы: «Дионисий, ты над чем сейчас работаешь?» Он со всей серьёзностью отвечает: «Изобретаю прибор для искусственного осеменения колорадского жука»; «Думаю, как сфокусировать гравитацию Луны»; «Разрабатываю баллистическую ракету на водонародной бомбе»; «Я доказал, что самая лучшая профилактика от всех заболеваний, — это удаление позвоночника. Позвоночник — мать всех болезней!»; «Пишу диссертацию о внутреннем устройстве памятников и монументов» и т.д.
Но, как ни крути, в его словах и действиях где-то улавливалась логика, которую, как известно, не отыскать у больных, страдающих шизофренией. Больше того, он облекал свои фразы в некие поэтические и патетические формы. Помню, он обратился ко мне, начинающему актёру, выпускнику Щукинского училища, с такими напутственными словами: «Главное, сможет ли человек задуматься над жизнью, решится ли сделать мир справедливее и лучше, выйдет ли за грани человеческого восприятия или будет приспосабливаться к окружающей действительности и растворится в ней, как кристаллик соли, сделав мир ещё солонее и горше?» Он, по сути, и разговаривал так же нараспев, как в своей поэме.
Умер он в полном одиночестве. Ему не было и сорока пяти. Заболел какой-то неизлечимой болезнью, но никому об этом не сказал. И лечиться не стал. Поговаривали, он давно жить расхотел. Сразу уволился из театра — и пропал. Всем сказал, что уезжает, позвали, мол, в какой-то Питерский театр.
Это был тихий и местами безобидный человек, который так и не женился. Такое было чувство, что и не пытался завести какой-нибудь роман. Во всяком случае, последние лет десять, когда я его знал. Диагноз, конечно… Не скажешь, что был мрачный и замкнутый, скорее, наоборот всё время улыбался какой-то детской, наивной и виноватой улыбкой. Говорили, что и актёр был прекрасный, ну, в своём амплуа хорошего и скромного человека, у которого напрочь отсутствуют амбиции и даже честолюбие. Он не гнался за главными ролями, довольствовался эпизодическими и второго плана, выбирая только добрые и положительные. Не терпел даже малейшей пошлости.
Вот так, люди сгорают, переживая за свою жизнь, а он всё время переживал за всех. И сгорел ещё быстрее. Довольно часто выпивал и от выпивки никогда не отказывался. Во хмелю постоянно переходил на разговор о справедливости, причём Вселенского масштаба, иной раз распаляясь не на шутку.
— Жалко людей, очень жалко, — со слезами повторял он всякий раз. — В жизни всё очень плохо, гнусно и несправедливо. Те, кто страдают всю жизнь, и умирают мучительно. Я знаю, мне не долго осталось… Скажите: почему гении так рано уходят? Почему отмеряно так мало? Жалко, до боли обидно, когда внезапно и трагически на самом взлёте обрывается жизнь талантливых людей. Они ещё так много могли сделать. Думаешь: ёлки-палки (заменено цензурой), ну почему нельзя было приставить хоть какого-нибудь малюсенького ангела-хранителя? Хоть с гулькин нос? Зачем нужно было заражать Антона Павловича Чехова этой треклятой чахоткой? Ну, ёлки-моталки (заменено цензурой), неужели нельзя было найти нормальных баб для Маяковского и Есенина? Поэту обязательно нужна муза… Но ещё больше поэту нужна прекрасная и любимая муза. Сердце поэта чутко ко всякой фальши. И Маяковскому с Есениным надо было помочь, обязательно надо было! И тогда всенепременно, окрылённые настоящей любовью, они бы отбросили все те глупости, которыми была наполнена их жизнь. Радовали бы нас новыми великими стихами и поэмами. И Чёрный человек не преследовал бы Есенина. Да, тот самый с блевотными глазами, который впоследствии переключился на Маяковского и вложил-таки ему револьвер в руку. А как жалко Пушкина и Лермонтова! Две смерти как под копирку. Не верю я, что человеческая рука может подняться на таких великих людей. Сдаётся мне, тут не только ангела-хранителя с гулькин нос не нашлось, но и самого дьявола прозевали. Он, кто же ещё, крепко подпирал своими цепкими когтями и руку Дантеса, и руку Мартынова, и руку Онегина... Сам же и тщательно выцеливал, целил в пламенные сердца гениев. А как же таинственны и непонятны смерти Гоголя и Шукшина! Кто за них ответит? А с Высоцким что сделали?
На эту тему он мог говорить до бесконечности, благо всю жизнь интересовался судьбами или великих людей, или, наоборот, падших и обездоленных. Припоминая многочисленные промашки провидения, он в какой-то момент начинал грозить кулаком в небесы, ругался на чём свет стоит и размазывал сопли по лицу.
И всё же, мне кажется, Дионисий вовсе не был сумасшедшим, а просто откровенно валял дурака в лучших традициях юродства на Руси. Он с юмором относился и к себе, и ко всем окружающим. Это даже по поэме видно. Ну да, посмеялся, а все сразу у виска крутить стали. Психушку вызвали. А там уж любого здорового человека доведут до кондиции…

Явление 15
Геенна огненная
Когда я увидел Дионисия, меня сразу волнение охватило — прямо мурашки по коже. А Дионисий, наоборот, казалось, нисколько не удивился. Его аляповатое лицо размягчилось, растеклось в доброжелательную улыбку.
— Ах, вот вы где! — с радостью сказал он, словно искал меня по всей библиотеке. — Рад встречи.
— И я рад…
— Позвольте представиться: Дионисий Разумовский, писатель и по совместительству архивариус.
Я нисколько не удивился столь подчёркнутой вежливости: ещё при жизни Дионисий всегда и ко всем обращался на «вы». А вот что писатель, к тому же и архивариус — меня это немножко обескуражило.
— Да мы вроде как знакомы, — прошелестел я. — Вы меня не помните?
— Как же не помнить: Иван Михайлович Бешанин.
— А почему — Разумовский? У вас, помнится, была другая фамилия? Кротов, по-моему…
— Разумовский — это моя настоящая фамилия, а Кротов — всего лишь временный псевдоним… на период жизни…
Я вспомнил, что Дионисий любил говорить загадками. А если начинаешь что-то выяснять, запутает ещё больше. Я чуть замешкался и спросил с глупой улыбкой:
— Писатель? Интересно… Это всё вы написали?.. — и махнул рукой на стеллажи с книгами.
Дионисий снисходительно улыбнулся и уже в следующую секунду стал серьёзный, как мудрец, исполненный неким миссионерством.
— Ну что вы, тут собраны самые лучшие творения человечества. Хотите почитать?
— Да, обязательно… А пьесы есть? Я же актёр всё-таки…
При слове «актёр» Дионисий снисходительно улыбнулся, и мне показалось, что он про меня сегодняшнего что-то знает. Сразу как-то расхотелось говорить о себе, и я свильнул в сторону.
— Я вот на этой полке книги посмотрел... Авторы какие-то незнакомые. Я, конечно, не всех знаю, но что-то по корешкам не вижу великих писателей.
— На этом стеллаже вряд ли вы найдёте знакомых вам авторов. Понимаю ваше удивление. Здесь много гениальных писателей, которых вы точно не знаете. Просто писательская судьба очень сложна… Вот смотрите, — он взял с полки книгу. — Резак Сергей Сергеевич, величайший писатель. Не слышали?
— Нет.
— Ничего удивительного. Просто он погиб на фронте в Великую Отечественную. Прошёл всю войну, дошёл до Берлина, но погиб от снайперской пули при штурме рейхстага. Сами понимаете, пережив войну и так много повидав, пишущий человек не может молчать, его святая обязанность рассказать миру об ужасах войны. Сергей Сергеевич и до войны немного писал, но гениальным писателем его сделала Великая Отечественная.
— Так он же погиб! — удивился я.
— Да, но ничего зря не пропадает. Душа всё равно исполнила своё творческое предназначение. Всё сохранила, ни одна мысль не пропала.
— Не совсем понимаю: душа сама пишет?
— Конечно. Только не в привычном для нас понимании. Душа не сидит с пером, с ручкой и не стучит по клавишам — она просто воплощает мысли на бумагу.
— Как это правильно, — задумчиво сказал я. — Значит, ничего не пропадает.
— Да, смерть не имеет никакого значения. Война может забрать миллионы жизней, но она также порождает идеи и замыслы, даёт невероятное количество документального материала, который важен, необходим для души и, если хотите, для духовной сути Вселенной. Чтобы описать ужасы войны, не нужно ничего придумывать. Надо просто самые потрясающие и трогательные истории переложить на бумагу.
Я с удивлением смотрел на Дионисия: передо мной был уже не тот сумасшедший и юродивый, а серьёзный и мудрый мыслитель.
— Получается, и от войны польза есть?
Писатель покачал головой и сказал:
— Да, эта страшная война дала миру много великих писателей. Вот этот весь стеллаж посвящён писателям-фронтовикам. Вы слышали когда-нибудь?.. — он стал перечислять имена и фамилии авторов, творения которых, по его заверению, вошли в сокровищницу Вселенской литературы.
Я немного растерялся. Всё-таки закончил «Щукинское училище», а там с литературой строго. Уж кого-кого, а знаменитых писателей я всех знаю, многих читал, хоть и не в полной мере. А тут что ни имя, то загадка.
Мы шли вдоль полок с книгами, и не было им конца и края. Я вдруг остановился и спросил:
— А вы сами о чём пишите?
— Я? — писатель помялся немного и сказал: — Я изучаю тайны человеческого сознания.
«Как интересно. Вот кто мне нужен», — подумал я, а вслух спросил: — А разве здесь тоже надо открывать какие-то тайны?
— Ну что вы, разумеется! Бездна непознанного! Сказать правду, я не совсем обычный писатель. Я, скорее, исследователь, документалист, биограф, если хотите.
— Да? И над чьей биографией вы трудитесь?
— Сейчас я изучаю сознание Торквемады. Вы слышали о Томасе Торквемаде?
Я кивнул. Великий испанский инквизитор, десятки тысяч людей сжёг на кострах аутодафе. У нас в театре даже спектакль хотели о нём ставить, название пьесы уже и не помню… не «Охота на ведьм», не «Молот ведьм», а как-то по-другому… кажется, «Трон инквизитора». Но что-то не пошло… вроде как далека для русских эта история, многое объяснять надо, комментировать, что в театре не так просто, опять же мрачновато и много негатива — в общем, бросили и забыли.
Лицо Разумовского стало какое-то суровое и страшное, а глаза гневно заблестели. Он говорил спокойно, но со стальной ноткой в голосе:
— Вам посчастливилось, Иван Михайлович, что вы не жили в то мрачное время. Торквемада — сам дьявол в человеческом обличии, он ещё и цинично прикрывался верой. Но меня не интересует история его жизни. Её свободно может узнать любой, покопавшись в информации его жизни. Мне хочется знать, что с ним происходит сейчас. Как изменилось его сознание в прошествии сотен лет.
Честно скажу, мне стало как-то не по себе. Мы при жизни свято верим, что зло всегда будет наказано, «уж если не на этом свете, так на том». А тут, получается, величайший злодей мира до сих пор существует и является прекрасным объектом для исследований. И где, спрашивается, справедливость?
— Вот как! Торквемада в раю, что ли? — с иронией спросил я.
— Ну, почему сразу «в раю»… — задумчиво сказал писатель. — Думаю, скорее, в аду, если горит уже больше пятисот лет.
В ту же секунду в моём воображении вспыхнуло адское пламя, и мне представилась бездна, залитая кипящей лавой, а в ней Великий инквизитор, корчившийся в страшных муках и тщетно взывающий о помощи.
— Значит, в геенне огненной… — задумчиво сказал я. — Хорошо… Но меня одна мысль беспокоит. Я тут встретился с одним человеком — Зорин Владимир Анатольевич, он умер пять лет назад, — так вот, он говорил, что никакого ада не существует и чертей тоже.
— Правильно ваш знакомый сказал. Но что касается Торквемады, он действительно горит, горит на своих же кострах инквизиции. И будет гореть ещё очень долго, пока не проживёт жизни всех загубленных им несчастных людей. А потом, может, и по новому кругу или выборочно… Также горят Сантори и другие инквизиторы. Это Вселенский закон жизни: если при жизни ты причинил кому-то зло, после жизни ты должен пройти не через какое-то абстрактное наказание, а через то же самое зло. Вот так, инквизиторы сжигали людей на кострах, обрекая на страшную смерть, а вышло, что сами себя приговаривали к сожжению.
Дионисий замолчал, задумчиво глядя в сторону. Я тоже молчал, представляя Торквемаду уже на костре. И думал, что это очень даже справедливо. Справедливее, чем, когда всех кидают в одну лаву, в одну геенну огненную или в какой-нибудь пресловутый адский котёл. При таком положении, каждый получает то, что сотворил своими руками. И убийцы, которые изобретают новые изощрённые способы умерщвления, даже не догадываются, что сами себе страшную участь готовят, для себя стараются. Да, неплохо было бы наяву посмотреть на Торквемаду, пылающего на своём собственном костре, или вот, например, увидеть Гитлера, истощенного до скелета, умирающего в застенках своего концлагеря. Сказал об этом писателю, но всё оказалось не так просто.
Он снисходительно улыбнулся и сказал:
— Это вам надо своих актёров просить. Пускай гримируются под Гитлера или под того же Торквемаду и разыгрывают, чего вашей душеньке угодно. А самих этих дьяволов вы не увидите: они всем своим сознанием в прошлом. В чужом прошлом. Поэтому свои обличья они, можно сказать, утратили.
Я сразу подумал: «Вот интересно всё-таки: люди верят в разных там духов, вызывают на спиритических сеансах какого-нибудь злодея с того света, ставят памятники и идолы разным сомнительным личностям и даже молятся им, — и кто их, спрашивается, слышит? Впустую тратятся. А на спиритических сеансах, наверно, такие же актёры, как я, придуряются, изображая всяческую тустороннюю нечисть, привидения или души усопших. Хотя для этого и актёром быть не надо».
— Знаете, я изучал сознания многих злодеев, — продолжал Дионисий. — Если хотите, я вам дам свою книгу. Правда, она не о конкретных личностях, скорее — в общих чертах… Так сказать, в подготовительных целях… — и писатель, не дожидаясь ответа, подошел к одной из полок и вытянул довольно приличный фолиант.
Я принял книгу в руки и чуть не надорвался.
— Вы не беспокойтесь, книжка очень даже легко читается. Поверьте, вас ждёт увлекательное чтение.
— Не сомневаюсь… Здесь и о Торквемаде есть?
— Нет, о Торквемаде я готовлю отдельный том…
«Забавно, — подумал я, — и на этом свете та же катавасия. Нужно быть злодеем и погубить тысячи, а лучше миллионы жизней, дабы оставить след в истории и заинтересовать писателей».
— И что же сейчас происходит с сознанием Великого инквизитора?
— Хотите знать, мучается ли он совестью?
— Да.
— Не всё так просто… — уклончиво сказал писатель. — Знаете, совершенно невозможно добиться искреннего раскаяния, причиняя человеку только боль. Человек начинает думать, что сполна расплатился за свои злодеяния. Или вовсе забывает о них, считая себя мучеником. У меня, кстати, об этом в книге очень подробно написано. А что касается Торквемады… Дело в том, что после своей смерти сначала он жил чужие жизни фрагментами. Пережил все смерти и все пытки, виной которых он был. Но это оказалось бесполезным. Любой человек вроде как раскаивается в муках, хотя бы потому, что хочет избежать страданий. А настоящее покаяние наступает, когда человек начинает сопереживать. Есть ещё одна интересная деталь, которую я заметил. Тот же Торквемада сразу понял, что муки человека, которые ему приходиться на себе испытывать, — это запись жизни. А значит, для того несчастного человека эти муки уже в прошлом. К тому же и при жизни Торквемада прекрасно понимал, что человек мучается, и даже наслаждался этим. Словом, когда Торквемада начинал испытывать адские муки, он жалел только себя.
— А ведь так оно и есть. Честно сказать, никогда не верил в покаяние. Все эти извини, прости… — напустив на себя умный вид, говорил я. — У человека начинаются проблемы — он сразу кается, а верни всё назад — он опять по-свински себя ведёт. Покаяние — это временное просветление рассудка. Всего лишь, к сожалению.
Писатель посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал, лишь тихо обронил:
— Может, вы и правы.
— А ещё придумали какие-то душевные страдания. Нет, конечно, угрызения совести есть, но…
— А вот здесь вы заблуждаетесь. Муки живого человека, горящего на костре, — это, несомненно, страшно. А знаете ли вы, что чувствует палач, когда проживает жизнь своей жертвы от рождения до ужасной казни? Проживает всю жизнь в мельчайших подробностях?
— А это возможно?
— В этом-то и весь ад. Это очень страшные душевные и физические страдания. Больше, наверное, — душевные. Вам уже приходилось испытывать муки, погружаясь в прошлое?
— Да, совсем недавно я испытал мучительную физическую боль одного человека. Я вам о нём только что говорил. — Я вспомнил, как мучился вместе с Зориным, и холодок пробежал по моей спине.
— Заметьте, ваше сознание никуда не делось. Вы же мыслили в это время?
— Да, я слышал мысли этого человека и сам думал, но как-то странно…
— Вы прожили небольшой фрагмент, а представьте, вы родились этим человеком. Знаете глаза его матери, с её любовью и надеждами, знаете всех его родных и близких. Мечты и стремления этого человека становятся вашими. Вы ясно начинаете осознавать, кем может стать этот человек, что он может сделать для человечества. И вы знаете, кто есть вы — подленький, изощрённый убийца, ничего доброго не сделавший для людей. И вы всегда помните, что вы, именно вы убийца этого человека. Вы всё ещё считаете, что душевных страданий не существует?
Писатель говорил с таким напором, что я потерялся. Всё во мне обмерло, и вздохнуть не могу, как будто холодная и железная когтистая лапа сжала сердце. Словно я и впрямь убийца и виноват во всех смертных грехах.
— Вы правы, — тихо ответил я.
— Это происходит и с Торквемадой. Он живёт и знает, что в конце концов он предаст страшной смерти самого себя. И когда он сам себя приговаривает, возникает состояние сознания, когда оно знает жизнь двух людей, палача и жертвы, знает обе эти жизни от рождения и до смерти.
А ещё, Иван Михайлович, я подметил одну интересную деталь. Если какой-то злодей, проживая жизнь своей жертвы, искренне раскаивается, у него начинает размываться или даже разрушаться собственное сознание. Он уже как бы перестаёт мыслить, чужая жизнь поглощает всё его сознание, и он мечтает, любит и надеется за этого человека. И лишь только в конце объясняющая страшная концовка: он видит убийцу, в котором узнаёт самого себя. Это, разумеется, страшно, но, согласитесь, всё же легче, чем от рождения до смерти знать, кто ты есть для этого человека, заглядывать в глаза его матери, каждый день видеть его родных и близких. Вот вам и необходимость раскаяния. К тому же истинное душевное покаяние может помочь выбраться из ада прошлого, а то и вовсе избежать этих мук.
— А сейчас Великий инквизитор раскаивается?
Разумовский помялся и опять заговорил таинственно и витиевато:
— Настоящего перелома сознания пока не случилось, хотя были довольно интересные моменты… Знаете, муки злодеев действительно можно назвать вечными муками. За прошедшие пятьсот лет Торквемада прожил всего тридцать семь жизней. А загубил он десятки тысяч, страдания принёс сотням тысяч. Вот и посчитайте.
В моём мозгу сложилась совершенно невероятная цифра. Стало даже жалко как-то Торквемаду. К тому времени, когда он освободится, человечество уже на другие планеты переберётся, разбредётся по всей Вселенной, а он всё будет сжигать и сжигать самого себя в мрачных капищах средневековья. А Гитлеру вообще, наверно, придётся не один миллиард лет расплачиваться, если перемножить десятки миллионов погубленных и изувеченных жизней.
Так и подумаешь: как же ошибаются «сильные мира сего», думая, что если не своими руками, то и крови на них нет. Бедные… Им лучше вообще не умирать. Ведь им предстоит изведать всю мерзость смерти, все её ужасы, грязь и изощрённость. Также заблуждаются и религиозные фанатики, эти террористы-смертники, которые убивают невинных людей. Они думают, им уготован рай на небесах, вечное блаженство с неисчислимыми гаремами девственниц, а их ждёт долгое мучительное знакомство с теми жизнями, которые они погубили. Это если у них ещё душа есть, что вряд ли.
…— Знаете, Иван Михайлович, истинное раскаяние — это действительно большая редкость, — наставлял Разумовский. — Многие не чувствуют за собой вины, не понимают, в чём они должны каяться. История знает немало примеров, когда убийца и насильник заявлял на голубом глазу: я пожил всласть, теперь мне ничего не страшно. Причём искренне заявлял. К сожалению, очень много людей, считающиеся добропорядочными, держат такой же ориентир, пусть и не впадая в крайность и патологию. Это эгоисты, живущие в своё удовольствие, почитающие свою жизнь единственной разумной ценностью. Они искренне считают, что выживает сильнейший и что ради достижения цели все средства хороши. К тому же сейчас в цивилизованном обществе насаждается эдакая скрытая индульгенция. Дескать, человек вправе обладать всевозможными пороками и вправе уродовать в себе всё человеческое, лишь бы он был в ладу с самим собой. И в результате вся духовная жизнь человека сводится к походу в душный кабинет психолога.
Меня немного утомил этот монолог, и я, воспользовавшись секундной паузой, спросил:
— Скажите, а если Торквемада когда-нибудь всё-таки раскается, что произойдёт?
Дионисий замялся, словно я своим вопросом поставил его в тупик, из которого так просто не выкрутишься.
— Признаться, всё, что я пишу, не заявка на истину, это, если хотите, философский поиск истины. Я, разумеется, не видел Торквемаду и не могу с ним встретиться. Я могу только догадываться, что с ним происходит… по кое-каким косвенным признакам… Но иногда мне кажется, что уже нет никакого Торквемады, да и при жизни у него души никогда не было. У таких людей не может быть души. Думаю, это была какая-то жизненная программа для воплощения замысла свыше, — тихо сказал Разумовский и воровато оглянулся. — Это касается и Гитлера, и других зловещих исторических личностей. Таким людям нет никакого смысла иметь душу. Сами посудите: когда сознание Торквемады освободится через миллионы лет, оно уже настолько изменится и трансформируется, что это будет уже другой человек, совершенно другой. Да и кому он может быть дорог?!
— Наверно, вы правы. А как же его мать? Матери же он дорог.
Дионисий нахмурился и отвёл глаза. Какое-то время он молчал. Потом неуверенно и мучительно произнёс:
— Это очень сложная тема. Возможно, та женщина, которая была его биологической матерью, настоящей матерью ему не являлась…
— Как так? — удивился я. — В те времена уже было суррогатное материнство?
— Суррогатное материнство — это другое. Хотя… можно и так сказать. Понимаете, женщина может быть и генетической матерью, и выносить ребёнка, но… этого недостаточно… — он замолчал и, казалось, уже не собирался ничего объяснять.
— А что ещё нужно? — нетерпеливо спросил я.
Разумовский посмотрел на меня внимательно и загадочно улыбнулся.
— Думаю, вскоре вы сами ответите на этот вопрос…
Он ловко перевёл разговор на другую тему и рассказал ещё много чего интересного. И чем больше я слушал, тем больше мне хотелось прочитать его книгу. И когда писатель оставил меня, я сел в читальном зале на приглянувшееся место, придвинул настольную лампу и открыл «Откровение Дионисия Разумовского».

Явление 16
Кладезь тусторонней мудрости
Чем больше я погружался в книгу, тем отчетливее понимал, что автор больше философ нежели архивариус… Читал и думал, что и самому можно свихнуться от этого Дионисия Разумовского.
В книге довольно скрупулёзно разложено по полочкам, почему сознание и душа — не одно и то же. Я кое-как с трудом более-менее разобрался, но не уверен, что понял правильно. Может, у вас лучше получится.
Так вот, и для Дионисия душа тоже непонятна и таинственна. «Если эгоизм, — пишет он, — это концентрация на своей личной жизни, фетишизация своего я и своих целей, то любовь — это нечто противоположное. Тут можно провести аналогию: если сознание — это конкретное я, то душа — нечто противоположное…» Не слишком вразумительно, согласитесь?
Помнится, Зорин говорил, что сознание порождает душу. Правда, не всякое, а, как он выразился, сознание причастности. Честно сказать, я так и не понял, что за причастность такая. А вот в книге Дионисия Разумовского довольно странно описано, каково само оно, сознание. Честно сказать, такая чушь, что у меня ум за разум зашёл. Поэтому привожу отрывок из книги без своих комментариев.
«Живой организм устроен так, что с самого рождения его мозгу (или сознанию) приходится жить не только своей жизнью, но и жизнями всевозможных бактерий и грибков, вирусов и паразитов, которые попадают внутрь самого организма. Подойдём к теме конкретней. Когда в теле заводится что-то чуждое, есть, по мнению учёных, три способа решения, которые считаются доказанными и популярными в научном мире, но совершенно непопулярные в живой природе, — уничтожить, изолировать или договориться. Первый и второй способы слишком сложные и хлопотные, опять же связаны с насилием, что не проходит без последствий, а третий — не даёт никаких гарантий. Но есть и четвёртый способ, самый простой и надёжный, — подчинить эту чуждую жизнь своему сознанию, то есть стать этим чужеродным существом, осознав его как самоё себя. Иными словами, если стать той же самой бактерией или вирусом, можно контролировать абсолютно все действия. Поэтому есть так называемые полезные бактерии, без которых невозможны пищеварение и другие процессы в организме; уничтожать их нельзя. Впрочем, все бактерии и всевозможные микроорганизмы могут быть полезны.
Зачастую учёные, когда не в силах объяснить странного и разумного поведения простейших живых существ, тех же бактерий или вирусов, всё же не могут признать у них разум и говорят о каком-то коллективном сознании, о некой таинственной силе, которая управляет и направляет. Организм простейшего животного или растения действительно не может породить сознание, но это не значит, что он не может им обладать. Более сложные живые существа, обладающие разумом, могут модулировать в этих жизнях свое сознание. Иначе говоря, сознание сложного организма параллельно живёт и жизнями своих вредителей, тем самым направляя их агрессию в симбиоз.
Отсюда следует, что организм сам может решить, болеть ему или нет, какую пользу принести самому себе, жить ли в гармонии с самим собой или запустить процессы разрушения, а то и своей гибели. Поэтому здоровье во многом зависит от неких психических, нежели физических факторов. И это, скорее, не подсознание или сверхсознание, а некое примитивное подобие души, которое не является чем-то сверхъестественным, а являет собой фундаментальный принцип существования живого организма».
Как вам этот бред? У меня лично мозги оплавились. Дальше Дионисий пишет, как сознание переходит в душу. Скажу вкратце. По его словам выходит, что подсознание появляется с самого рождения. Оно, примеряя на себя различные роли всевозможных микробов и глистов, тренируется на них, репетирует и готовится стать душой. Потом подсознание рождает сознание. А вот когда такое сознание раздваивается и начинает жить вне тела, это уже душа, которая предназначена для строительства более сложного «симбиоза»… Получается, сознание проходит некую эволюцию, совершенствуется, и всё ради души. Вся жизнь ради души. «Душа, — пишет Дионисий, — находясь вне тела, уже может жить не только жизнью человека, но и одновременно жизнями бессчетного числа животных и растений. Сразу оговорюсь: душа не может управлять чьими-то телами или как-то влиять на них — это невозможно. Не следует впадать в мистику, воображая всевозможных оборотней либо животных, обладающих сверхъестественными способностями или ведущих себя, как люди. Просто информация жизни животного становится информацией души или, другими словами, жизнь животного становится её жизнью. К тому же добрая и сильная душа может подключаться к различным информационным источникам в любой точке Вселенной».
А всё-таки забавная штука жизнь. Мы в силу своего невежества мечтаем, как было бы здорово, если на Земле не будет комаров, клещей, змей и гнуса — и всего такого, что мы считаем вредным и опасным. Но, как я понял из книги, человек должен стремиться раскрепостить и перестроить своё сознание — и человечество рано или поздно к этому придёт, пишет Разумовский, — нужно уметь договариваться с любыми живыми существами, какими бы отвратными они нам ни казались, жить в гармонии с природой. Другими словами, чтобы комары человека не кусали, ему надо стать этими комарами, всеми сразу одновременно, ну, или хотя бы большинством, которые самые обнаглевшие, тотчас же удариться в поиски какой-нибудь ласточки, разбудить её, заставить раззявить клюв и всей толпой залететь ей в пасть. Он, правда, не пояснил: ласточкой тоже нужно стать? А иначе как её заставишь? Хотя при виде комаров, которые сами летят к тебе в брюшко, клюв волей-неволей распахнёшь во всю ширь. Ну да ладно, ловко, не правда ли? Но сознание человека, увы, для таких фокусов пока не созрело. Тут и своеобразное самопожертвование — а как же, в пасть ласточки не всякий отважится, страх-то какой, опять же человек должен быть духовно развит, нравственен до умопомрачения, чтобы не злоупотреблять и не направлять способности во зло.
Далее Дионисий Разумовский ещё больше развивает тему многомерности и вездесущности души и потихоньку, но настойчиво подталкивает к теме о тайнах истинной любви. Развивает эту тему весьма обширно, но скажу своими словами.
Похоже, настоящий человек всегда должен мыслить не только за себя, но и за других людей, вставать, как говорится, на место другого человека, сопереживать ему. И тогда души любых людских вредителей можно склонить в «симбиоз», направить эти жизни в полезное и положительное русло. Тогда сознанию легче справляться с болезнями и внутренними проблемами, а у души появляется возможность охватить самые немыслимые сферы. Любовь, утверждает Дионисий, совсем несвязанна с переживаниями за себя и свою жизнь. И конечно, она не имеет никакого отношения к восторженным крикам о любви в иступлённом экстазе — всё это пошлость и показуха. Любовь тихо и уютно селится в сердце, сворачивается в калачик или в кренделёк и не терпит шума, фейерверков и буффонады.
Ещё Разумовский подробно расписывает, чем опасны такие отрицательные чувства, как зависть, ненависть, высокомерие и другие негативные эмоции. Человек после своей смерти запросто может вляпаться в жизнь того человека, кому он завидовал или кого ненавидел, над кем издевался и над бедами, бедностью и физическими увечьями которого глумился и смеялся. Опасно даже просто презирать человека, если тот ниже по социальному статусу. Своего рода фарисейство, когда человек говорит или думает: благодарю Господи, что я не такое ничтожество, как это… Ничего удивительного, что после смерти он попадает в жизнь «ничтожества». Или даже ещё при жизни душа его (ведь душа не сидит в теле) начинает параллельно жить жизнью «ничтожества», и это таинственным образом отражается на жизни такого фарисея. У него начинает всё рушиться, или он потихоньку деградирует. Как много всё-таки смысла в простой фразе «не судите и не судимы будете»!
Плохо и то, когда человек начинает кому-то поклоняться, впадает в крайность, создавая, как говорится, себе кумира. Тогда его душа может отвлекаться на жизнь «кумира». Начинает жить ею параллельно. Ничего хорошего, само собой, в этом нет. В то время, когда душе надо собирать полезную информацию, носиться по Вселенной, решая всевозможные задачи, или перенимать что-то хорошее у прекрасных жизней, назначать важные встречи, заключать контракты, она отвлекается на чёрт знает что. Тратит силы, энергию и время, оставляет части своей души непонятно в каких подворотнях, и порой даже лишается очень даже приличных кусков.
Касается Дионисий и темы человеческих несчастий. Все беды и болезни, считает он, от косности мышления. Он пишет: «Обычно считается, что если у человека не складывается жизнь, он несчастен, его преследуют неудачи, беды, болезни и тому подобное, то это плата за грехи. Но в жизни не всё так просто. Нравственная и моральная подоплёка, конечно, всегда присутствует, мы все не без греха, но иной раз душа просто не может преобразовать сознание, если оно косное и эгоистичное, пропитано гордыней. Если человек не способен меняется, относиться к себе с юмором и критически, он легко коснеет в пороках, невежестве, предубеждениях, комплексах, в собственном эгоистичном восприятии жизни и т.д. Человек должен быть живой — думающий, сомневающийся, самокритичный, хотя это не должно переходить в мнительность и нерешительность.
Человеку вообще свойственно коснеть с годами. В него вдалбливают различные убеждения, или он сам охотно принимает какие-то выгодные, как он считает, и лёгкие пути, от которых ему потом сложно, а подчас невозможно отказаться».
Такие вот дела. В общем, как я понял, всякие чувства вредны кроме любви. Только она одна возвышает человека и его душу, а всё остальное суета сует.
Отдельную рубрику Дионисий посвящает всевозможной нечисти и таинственным сущностям. Он утверждает, что никаких потусторонних сил не существует, но в силу человеческого невежества кое-что может проявляться из виртуальной реальности. Что за виртуальная реальность, я так и не понял.
«Верить в нечистую силу, — пишет автор, — вредно и опасно. Человеческая душа может жить не только жизнями животных, но и жизнями тех, кого человеческий глаз не видит, даже теми, кого не существует в реальном мире. Если человек будет интересоваться потусторонними силами, душа может такие жизни зацепить и начать жить ими. Гипотетически во Вселенной есть всё, что воображение представить может. Поэтому отрицать существование всевозможной нечисти, духов и приведений было бы неправильно. Но и утверждать обратное было бы, по меньшей мере, наивно. В информационном архиве Вселенной, где сохранены все жизненные истории, нет ни одного доказательства их существования. Всё, что приходит из виртуального мира, не может проявиться в мире реальном, а поэтому не сохраняется. Нечистая сила проявляется только в человеческом воображении в результате определённой деятельности мозга, навязанной извне».
Дальше Дионисий пишет, что нельзя верить человеку даже в добрых духов и богов, которые якобы пользу приносят. Может, они какую-то выгоду и принесут, а душу и сознание поработят. А ещё человек не должен ничего бояться. Если человек кого-то или чего-то боится, тогда его душе, чтобы притупить этот страх, придётся жить этим, той же нечистью, например. Потому что только знание о предмете подавляет страх.
Мне сразу вспомнилась одна передача про всякую паранормальщину. В ней один с виду психически здоровый мужчина лет пятидесяти на голубом глазу утверждал, что, мол, банник (тот же домовой, только в бане) на самом деле существует. И даже в его бане живёт, далеко ходить не надо. Дескать, раньше у него была плохая баня, на которую уходило уйма дров. И вот в один прекрасный день он ляпнул: «Банник помоги натопить баню». И от двух полешек баня так сильно протопилась, что и минуты на полке не усидишь. Так вот, этот мужчина утверждал, что банники живут во всех банях земного шара, но только ждут, когда их вежливо попросят. Нужно почтение и хорошее отношение. Но если верить Разумовскому, получается, что никаких банников в банях нет, а появляются они там, когда человеческое сознание этого хочет. Ну да, банник и правда принёс пользу. А если потом ему надоест сидеть в бане, и он захочет в дом или ещё куда-то? Ну ладно, с животными всё более-менее ясно, ими пожить даже интересно, а что это за нечистая сила, что это за жизнь такая, о которой мы ничего не знаем? Не обрекаем ли мы душу чёрт знает на что? А ещё мне вспомнилась одна особа, называющая себя потомственной ведьмой, которая утверждала, что мёртвых видит. Бедная женщина! А больше несчастней её душа, которой приходится всякую гадость изображать, да ещё и жить этим.
Дальше по этой теме Дионисий пишет: «Но обычно за нечистую силу принимают тёмную виртуальную энергию, которую порождает сама человеческая жизнь. Если душа рождается от любви, от благих поступков, от сознания причастности и от всего самого хорошего, то тёмная виртуальная реальность появляется от дурных поступков, слов и мыслей. Человек сам порождает своих демонов. Хотя нужно понимать, что никакие это не сущности, не мыслящие существа, а всего лишь негативная энергия, которая искривляет сознание того человека, кто её породил. Она не в силах как-либо действовать на кого-то другого.
Впрочем, если кто-то будет верить, что какой-то человек наслал на него порчу или пресловутый сглаз, он действительно может зацепить «демонов» этого человека. И тогда эта чёрная энергия будет и его тоже.
Совершенно очевидно, что всевозможные ритуалы и заклинания если и могут как-то уничтожить эту негативную энергию, то нет никакой гарантии, что она не появятся вновь. Человеку самому нужно кардинально меняться, другого выхода нет. Саму болезнь надо лечить, её исконные причины, а не симптомы».
Натолкнулся я на одну странность. Писатель вроде как говорил, что изучает сознания злодеев, а сам в книгу ещё и самоубийц впихнул. Целый раздел для них отгородил. Какие же они злодеи? Просто жертвы обстоятельств, ну, или слабые люди на худой конец. Ну не смог человек тугую жизнь одолеть — что сделаешь? Впрочем, как я понял, к самоубийцам та же самая технология наказания применяется, тот же изощрённый ад. Только сознание самоубийцы не в чужую, а в свою собственную жизнь попадает. И проживает самоубийца свою жизнь заново от рождения до смерти в том же временном ритме. Только уже с раздвоенным, так сказать, сознанием, а потому это уже не жизнь, а какой-то скрупулезный анализ, работа над ошибками — словом, самоедство.
И это мне как-то совсем не понравилось. Глупость какая-то. Зачем, спрашивается, опять всё ворошить, когда всё равно ничего исправить нельзя. И тут я вспомнил, что мой дядя тоже в двадцать семь лет покончил с собой. Как мне рассказывал отец, он забрался на подоконник, влекомый порывом покинуть сей тугой и утомительный мир, глянул с пятого этажа — и поминай как звали. Получается, дядя сейчас по второму кругу живёт. Тщательно раскладывает её по кирпичикам, по косточкам, отделяет зёрна от плевел, котлеты в одну сторону, мухи — в другую, разбирает траекторию полёта… а почему, собственно, ещё живёт? Я прибавил двадцать семь лет к дате смерти, и получилось, что дядя освободился два года назад — ну, то есть сознание его свободу обрело. А если его по третьему кругу пустили? А если у него были скелеты в шкафу? И так мне захотелось дядю увидеть! Больше даже чем всех дедушек и бабушек вместе взятых. Эх, прояснить бы его судьбу. Пришёл бы он ко мне в гости в мой театр, выпили бы мы с ним по рюмашке да по две, и сразу бы ясно стало: мол, с дядей всё в порядке, теперь можно заносить тело из-за ограды на церковное кладбище, теперь можно и помянуть по-божески. Рассказал бы он мне со всей подробностью, как свою жизнь по второму разу утюжил. Тогда бы я всё понял. А то у Дионисия в его книге сам чёрт голову сломит.
К слову, о церковном кладбище. Мне всегда казалось несправедливым, что церковь запрещает самоубийц поминать. И поэтому я, будучи уже взрослым, со спокойной совестью это табу проигнорировал и поставил свечку за упокой любимого дядюшки, которого никогда не видел. А ведь и правда, получается, за самоубийц молиться бесполезно. Сознание их в прошлом, и они нас не слышат. Хотя, видимо, Бог по закону любви и может до времени оттуда вызволить. Одно утешает, что наказание для самоубийц не навеки веков, а всего лишь на отрезок своей же жизни.
Ещё автор категорически против эвтаназии, которая, по сути, то же самое самоубийство. Ведь возможна такая ситуация, когда душа ещё не возникла, а человек с жизнью прощается. Иногда кажется, что человек вправе уйти из жизни, если он неизлечимо болен и претерпевает страшные мучения. Но болезнь подчас приходит, как утверждает Дионисий, когда сознание ищет свою душу.
В заключение Разумовский говорит о Боге. Здесь он осторожен и немногословен. Видимо, и для него Бог является великой тайной. Он пишет: «Жизнь очень сложна и не терпит шаблонного подхода. Рассмотрим такую ситуацию. Хороший человек, случайно или защищаясь, или в порыве праведного гнева убивает какого-нибудь маньяка либо педофила. Согласитесь, какое-то покаяние просто неуместно. Но по закону после смерти он попадает в жизнь этого маньяка. И во что превратится сознание хорошего человека, когда он пройдёт через эту чудовищную, извращённую жизнь? Что станет с его душой? Ответ очевиден.
Поэтому без Бога человеку просто невозможно. Только Бог может простить и отменить Вселенский закон жизни, помиловать и аннулировать любое адское возмездие. Ведь Бог всё решает по любви, а не по закону. Законы, какие бы правильные и справедливые они ни были, не могут учесть всё, их нельзя подогнать под каждый конкретный случай.
К человеческой жизни вообще нельзя подходить с точки зрения каких-либо догм и закономерностей. Глупо пророчить, что какого-то преступника обязательно ждёт возмездие, а добропорядочного гражданина непременно ожидают всевозможные блага. Бывает, двум одинаковым судьбам уготованы совершенно противоположные участи. Это, разумеется, выше человеческого понимания. Всё-таки человеку не дано видеть всевозможные причинно-следственные связи. Он не знает досконально жизни своих родителей и предков. А ведь на судьбу может повлиять очень многое. Судьбоносным может стать какой-то незначительный, по человеческим понятиям, случай. И конечно же, человеку недоступны промыслы Божии.
Ещё несколько слов, почему никакой закон не может заменить Божью любовь. Когда Бог всем управляет, и законы обмануть не получится. Вот представьте: какой-нибудь сумасшедший захотел кого-то убить только ради того, чтобы на том свете прожить его жизнь от корки до корки. Ведь заманчива жизнь богатея, который ни дня не работал, а каждый день погрязал в удовольствиях и развлечениях. Но для Бога такой человек тот же самоубийца, который отвергает свою жизнь ради чужой. Поэтому такие убийцы так же, как и самоубийцы, попадают в свою жизнь, а потом их ждёт и ещё более страшная кара».
Такая вот петрушка. И всё же благодаря книге я понял, какой я счастливый. Ведь у меня есть свой театр, свой какой-никакой дом, теперь и библиотека, у Зорина есть мягкая кровать, а все злодеи, если верить Дионисию Разумовскому, попадают в тусторонний мир в намертво заколоченных гробах и затхлых склепах, где они видят себя в те редкие и мимолётные паузы между чужими погубленными жизнями. Такая передышка, больше похожая на издевательство, как я понял из книги, злодеям даётся. И в это время, когда их сознание свободно, они видят только себя, чувствуют, иронизирует Дионисий, неизбывную грусть и дискомфорт и могут лишь сетовать, что им в гроб колокольчик не положили или сотовый телефон. В отличие от их страшной участи, я всё же могу окунуться в прошлое и узнать кое-какие тайны, хоть и не по своей воле, но где-то и по своему желанию. Можно порыться в загадках истории. Например, посетить могилу Чингисхана, которую до сих пор найти не могут. Ведь здесь это проще простого. Согласитесь, забавно встретиться с уже умершими людьми, с великими и просто интересными. У меня есть надежда, что я всё-таки увижу Вселенную, побываю в разных уголках её. И можно, наверное, ещё многое и многое чего, аж дух захватывает.
И всё же после книги кинуло меня в задумчивость и меланхолию. Увы, творчество Дионисия Разумовского высветило все мои скудные научные знания, мою духовную немощь и породило комплекс неполноценности. Словом, запутался я ещё больше. Даже малость запаниковал и, как во спасение, задумался о своей душе. Ведь на неё у меня вся и надёжа…
Всё размышлял: какая она, душа моя? Но вот интересно: жил ли я раньше? Скажем, в начале двадцатого века или в веке девятнадцатом?
И я уже начал мечтать о странных вещах. Все мы хотим прожить счастливую и беззаботную жизнь, страшимся болезней и внезапного несчастья. Произносим тосты за благополучие и благолепие. Но теперь я, ничтоже сумняшеся, грезил совсем о противоположном: как было бы хорошо, если бы я свои прошлые жизни провёл в муках и страданиях. Здорово было бы умереть от голода и холода, ведь были страшные времена Гражданской войны, голодомор коллективизации и Великая Отечественная война. Или провести жизнь в битве со страшной болезнью. А главное, не быть богатым или каким-либо влиятельным вельможей, эдаким паразитирующим высокоблагородием. И тогда уж никакая нынешняя бестолковая и вредная жизнь, кою прожил я, не повредила моей душе, а если и нанесла, то ничтожный урон.
И вдруг меня осенило: если прошлую жизнь я жил совсем недавно, значит, я ничего плохого там не напортачил. Причини я кому-то зло, жил бы сейчас его жизнью и освободился бы чёрт знает когда. Просто не смог бы родиться. Получается, если я жил в двадцатом веке, то всё было хорошо, или я жил очень давно, или человек рождается на земле один раз, и никакой реинкарнации нет.
Странно, у Дионисия Разумовского ничего не сказано, живёт ли человек один раз на Земле или множество. Если в книге этого не написано, значит, и нет никаких перевоплощений. А ведь и правда, зачем человеку жить несколько раз, если земная жизнь нужна для того, чтобы душа сформировалась? Да и реинкарнация по нисходящей — это своего рода наказание за прошедшую жизнь, а мне тут совсем другие схемы наказания обрисовали.
Вообще, много непонятного, много. Растолковал бы кто. Или вот спросить бы, например, Фёдора Михайловича Достоевского. Интересно, что он в этом мире пишет? Почему какие-то Дионисии у него хлеб отнимают? И вообще, мне эта книга Разумовского совсем не понравилась. Пробираешься сквозь дебри несусветной мудрости, и приходится многое самому домысливать. А человеку, как известно, свойственно ошибаться. Автор ставит гораздо больше вопросов, чем отвечает на них. И весь его грандиозный труд похож на научную диссертацию, на кладезь умопомрачительных, но ничем не подкреплённых откровений — читаешь и чувствуешь, что вот-вот свихнёшься.
Я даже, кажется, понял, почему Дионисий сошёл с ума. Видимо, для того, чтобы избежать, как он это называет, косности мышления и не мешать душе познавать глубины сознания и писать книги…
Впрочем, признаюсь, читая книгу, я не мог толком сосредоточиться. Мысли о Ксении неотвязно преследовали меня. Эта жгучая боль всё время стонала и зудела, выла и скулила, топталась и ворочалась в моём сердце как слон в посудной лавке. О милой незнакомке я не переставал думать, наверное, ни на минуту. Всё время хотел уснуть, чтобы хотя бы во сне увидеть её. Но, как назло, сон не брал меня до тех пор, пока я не дочитал книгу до конца. И только я закрыл последнюю страницу, дремотный морок накрыл меня.
Но, к сожалению, Ксению во сне я не увидел.

Явление 17
Учительница первая моя
Знаете, всю мою короткую жизнь меня мучил один и тот же кошмар. Будто стою я на краю крыши очень высокого здания, и учительница Анна Михайловна кричит на меня, обзывает всякими словами, а потом яростно тыкает в меня указкой, и я срываюсь вниз. В этот момент я всегда просыпался. Вот и сейчас мне приснился этот же страшный сон.
Она кричала:
— Дебил недоразвитый! Опять смотришь в книгу, видишь фигу?!
Я проснулся, не зная, что и думать. Неужели все наши страхи и комплексы из жизни перекочевывают и сюда? Анна Михайловна была моей первой учительницей с первого по третий класс, потом получила диплом и повела дальше по жизни вплоть до «выпускного», преподавая русский язык и литературу. Она действительно была злая и мрачная особа. Даже вспоминать не хочется.
Но вспомнить мне пришлось… Стоило мне только об этом задуматься, как я сразу ухнул в своё детство. Я очутился в далёком прошлом, когда учился во втором или в третьем классе. Я сразу понял, что смотрю глазами своего маленького Вани. Смутно, но узнал своих одноклассников и, конечно же, учительницу Анну Михайловну. Знаете, я сразу ощутил внутри своего маленького Вани высшую степень беспокойства и тревоги. Почувствовал себя затравленным зверьком, который в любой момент ожидает чего-то страшного. Впрочем, я сразу понял, откуда этот страх.
Анна Михайловна объясняла правописание на доске. И вдруг резко обернулась и как-то очень нехорошо на меня посмотрела — не то с ненавистью, не то с брезгливостью. Она опустила указку и, не спуская с меня глаз, медленно двинулась в мою сторону. Ужас обуял мной. Я ещё больше угнул голову, ужал плечи, а учительница со злорадством тыкала в меня указкой и цедила сквозь зубы:
— Бешанин, ты у меня дождёшься! Я тебе устрою! Ты же недоразвитый, тебе с твоей бестолковой головой надо больше всех стараться, а ты куда смотришь?
За что?! Я не мог понять, что я такого сделал, и расплакался.
Анна Михайловна брезгливо поморщилась и прошипела:
— Выйди вон из класса и приведи себя в порядок!
Я очнулся в своём театре и долго не мог прийти в себя. Сам был готов расплакаться, как ребёнок.
Почти сразу я попал в другой фрагмент моего детства, а затем видения посыпались одни за другим, и я не переставал удивляться изощрённости Анны Михайловны. Боже мой! Как только она меня не называла! Пенилась гневом и изрыгала — недоумок, дебил, слабоголовый, и такие слова, что и при взрослых-то произносить неловко, а тут дети… Мне показалось даже, что она от своей злобы и ненависти не совсем психически здорова.
Сами посудите, вот такой случай. Мы пишем сочинение, полная тишина в классе, я тоже что-то тихо и сосредоточенно карябаю на бумаге, и вдруг она в ярости клокочет:
— Бешанин, выйди вон из класса! Мне надоели твои выходки!
Я растерян, не понимаю, что произошло, обида душит меня, слёзы застят глаза. Да и весь класс в недоумении.
Вне себя от ярости учительница подскочила ко мне, дабы самосильно вышвырнуть меня в окно с третьего этажа. Но для начала она схватила тетрадь и впилась в неё свирепыми крючковатыми глазами.
— Это что?! — визжала она. — Я тебе сколько раз повторяла, недоумок, дебил слабоголовый, нет такого слова картошка, а есть слово кар-то-фель!
Сейчас уже, с высоты своего взрослого сознания, я могу предположить, какая неполадка случилась в голове моей учительницы. Ненависть и злые мысли на какое-то мгновение затуманили её разум, помутили её рассудок, и она то, что произошло в её мозгу, приняла за реальность.
Впрочем, все эти срывы, истерики можно понять, объяснить, списать на обычные школьные издержки, на нервную работу, но Анна Михайловна оказалась способна и на откровенную подлость, на чудовищную низость. Соберёт, бывало, деньги с родителей, чтобы сводить класс в театр, цирк или музей, а меня никогда туда не брала. Всякий раз от моей мамы отмахивалась, как от назойливой мухи: «Ваш сын плохо себя вёл, и я его не взяла». Деньги, само собой, не возвращала. На них она, наверно, покупала своей доченьке мороженко, пироженко… Денег хватало, благо она наказывала не только меня, но и других безответных детей, за которых родители не могли заступиться.
А ведь я действительно был беззащитен. Мой отец трагически погиб, когда мне было всего шесть лет. Маме пришлось одной на мизерную зарплату библиотекаря в 90 рублей поднимать троих детей. Стоит ли говорить, в какой нищете жила наша семья? Вот и скажите, как можно обирать нищую беззащитную женщину, которая одна воспитывает троих детей, еле сводя концы с концами на жалкие крохи?
Я всегда выглядел затравленным оборвышем. Свои школьные костюмы я донашивал донельзя. В конце они представляли собой жалкое зрелище — изношенные в хлам, рукава задирались по локти, штаны — чуть ли не до коленей. Мама делала всякие заплатки, надставки.
Впрочем, Анна Михайловна срывалась на любого из учеников по всякому пустяку. Была на редкость мстительна и злопамятна. Вынудила Катю Юрьеву перейти в другую школу. Игорёк Мокашов вообще в петлю полез. К счастью, спасли. Словом, многим крови попортила, сломала не одну хрупкую детскую психику.
Удивляюсь, как эта кровожадная особа, по недоразумению называющаяся учительницей, проработала в школе до самой пенсии.
К счастью, в моей жизни была и по-настоящему прекрасная и добрая учительница, которая трепетно и с любовью относилась к детям. Надежда Васильевна никогда ни на кого даже голоса не повышала. Разве что укорчиво посмотрит, а то и вовсе всё перевернёт в смех. Какого-нибудь лоботряса и обормота так тонко и шутливо вразумит, что у того в следующий раз напрочь пропадает желание выкидывать какой-либо фортель. К озорству любимая учительница относилась снисходительно и даже с симпатией. Вообще, в её голосе и фразах была такая неподражаемая тонкая ирония, что, я думаю, многим своим ученикам (и мне тоже) Надежда Васильевна привила чутьё к настоящему юмору, а не к пошлости и кривлянию. Но самая главная прививка — она учила нас любить и прощать. А ещё она говорила, что цели в жизни надо ставить настоящие, достойные человека. «Если для человека главная цель в будущем — жить богато и обладать властью и славой, — это ни к чему хорошему не приведёт. В жизни такие люди ущербны и несчастливы, — учила Надежда Васильевна. — Главное, чтобы в ваших сердцах было желание сделать что-то хорошее и доброе для людей и для всего живого на Земле. Подумайте, как можно украсить нашу Землю, сделать её прекраснее. В каждом из вас есть свой талант, тот дар, для чего вы родились. И когда вы захотите что-то сделать не для себя, талант проявится, будет вам подсказывать и вести по жизни. Выбирая профессию, всего лишь нужно просто представить, в какой области вы сможете сделать как можно больше. Поэтому учитесь хорошо, и тогда у вас в будущем будет больше возможностей. Чем больше человек знает, тем ему интересней жить». Надежда Васильевна говорила нам это ещё в четвёртом классе, когда, казалась бы, до выбора профессии ещё ох как далеко.
Я уже тогда решил стать артистом. Причём я принялся развивать себя без всяких грёз о грядущей славе, как и учила Надежда Васильевна, а въедливо постигал актёрскую науку изо дня в день. Ходил на спектакли, много читал, интересовался биографиями интересных людей, старался быть разносторонним и присматривался к людям, вникая в тонкости их характеров. Пробовал пародировать, причём не только голоса, но и походки, мимику и жесты, паузы и выражения глаз. Словом, изучал человеческую натуру вдоль и поперёк.
Пока меня кидало из одного фрагмента в другой, мой театр постепенно принимал привычные очертания. Библиотека потихоньку ужималась, и в конце концов остался только небольшой стеллаж, на котором стояли книги великих классиков — Гоголя, Пушкина, Толстого, Достоевского, Чехова и т.д. Всё это были известные произведения.
Когда видения из детства прекратились, я, опустошённый и потерянный, подошёл к книжным полкам. Читать совсем не хотелось, от дум голова уже распухла, и я размечтался: «Лучше бы фильмотеку подкинули. Ну а что, если здесь книги пишутся, значит, и фильмы снимаются. Возможностей тут, конечно, куда больше! Конечно… Тут, наверное, и ядерную войну снять можно. Эх, спектакль бы хоть какой показали по здешней пьеске. Да уж ладно, не до жиру быть бы живу… Можно и просто почитать».
Я потянулся к Гоголю и открыл первую попавшуюся книгу. Это были «Мёртвые души».

Явление 18
Мёртвые души
В ту же секунду я оказался в кресле партера в третьем ряду. И всё вокруг переменилось. На удивление, в зале сидели зрители, полный зал, а на сцене шёл спектакль «Мёртвые души». Как раз та мизансцена, где Чичиков у Собакевича в гостях. Сидят они за столом, трапезничают и вот-вот начнут за мёртвые души торговаться. Стол кушаньями заставлен. Полбарана на блюде, индюк, ростом с тёлёнка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печёнками и невесть ещё чем. Словом, няня. Но самое примечательное: посреди стола лежал огромный поднос с целиковой запечённой улыбающейся свиньёй или кабаном, я уж не знаю, весом, по меньшей мере, в два центнера. Мне сразу стало интересно: настоящая это свинья или бутафорская?
В общем-то, ничего необычного, а вот странный зрительный зал поверг меня в уныние. Уверяю вас, вы ни в одном театре не увидите столь странного зрелища. Все зрители очень нищенски одеты — забудьте о костюмах и красивых свитерах. Какие-то лохмотья, простенькие рубахи, на которых заплата на заплате. Одеты так, словно это всё крестьяне, жившие, по-видимому, в гоголевские времена. Почти все бородатые мужики разного возраста, и среди них одна единственная женщина.
Она всё что-то ёрзала, с тревогой глядела по сторонам и то и дело говорила рядом сидевшему коренастому рыжебородому мужику:
— Ой, чует моё сердце: отдаст барин нас этому жулику, ей-богу отдаст.
Мужик или молчал, мрачно насупившись, или нервно отмахивался:
— Да угомонись, Лизавета! Хуже всё одно не будет!
«Так это же мёртвые души!» — поразила меня страшная догадка. Я тут же подумал, что не могу узнать актёров. И меня оглушила невероятная мысль: «А что если это настоящие Собакевич с Чичиковым? А это не иначе та самая Елизавета Воробей, которую Собакевич подсунул Чичикову под видом мужика».
Руками и ногами пошевелил, ущипнул себя, пощупал — вроде как я и есть, не глазами Ксении смотрю, а своими собственными. И время вроде как настоящее, а не чёрт знает какое прошлое. И всё же сижу я и не знаю, как себя трактовать. Мне вдруг показалось, что я опять живой, а всё то, что со мной доселе происходило, это какой-то дурной сон. Даже подумал: «Вот сейчас выйду на сцену и сразу окажусь в своём мире. Буду жить дальше, и весь этот кошмар закончится». Но потом всё же решил повременить, неудобно как-то спектакль прерывать. Дай, думаю, дождусь, когда хотя бы мизансцена закончится. Поначалу всё гладко шло, помещики строго по тексту свои реплики разыгрывали, а потом какую-то чушь понесли.
— Да вы сами посмотрите, какие-то всё мужики! — говорил Собакевич. — Пробка Степан, плотник, каретник Михеев, а Максим Телятников, сапожник: что шилом кольнёт, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А актёр Иван Бешанин чего только стоит! Наш великий актёр! Это вам не какая-нибудь фрикасе. Пять душ стоит.
— Разве Иван Бешанин умер? — спросил Чичиков.
— Да вот недавно. На этой самой сцене.
Слушаю и ушам своим не верю.
— Да вы что! — воскликнул Чичиков. — Ужас-то какой! Он так чудесно Лопахина играл. Бесподобно! Такая силища, напор: «Вишнёвый сад мой!» А Иудушка Головлёв! Совсем другая роль, а не узнать. И Чичиков у него изумителен. Каюсь, грешен, завидовал. Любила его публика, любила. Какая страшная потеря! Невосполнимый урон!
— Мне его Гамлет нравился, — прослезился Собакевич. — «Быть или не быть!», «Бедный Ёрик!..» Дядю Ваню тоже не уронил. Ещё бы немного пожил и «Собакевича» успел бы…
Я ровным счётом ничего не понимал. «Что-то они путают, — думал я. — Я никогда не играл ни Лопахина, ни Гамлета, ни Чичикова. Что за нелепица! Бред!». Стыдно признаться, мне в «Мёртвых душах» только кучера Селифана довелось. Была у меня там пара-тройка реплик. Одна из них — «Лошади готовы», а другая — «Лошади не готовы». Ну, ещё, где Селифан кибитку опрокинул. Большего мне в великой поэме не доверили.
— Да, такие актёры раз в сто лет рождаются, — вздохнул Чичиков. — Ему ведь сорока не было?
— Тридцать четыре. Мало, — угрюмо пробурчал Собакевич. — Только в самый пыл вошёл. У него и жена вот-вот понести должна была...
«Это Лера-то? Чушь!» — подумал я.
— Да вы что!
— Ага. На самом взлёте, на самом пике крылья подрезали. Эх-хе-хе! Жалко мне с гением расставаться, да уж ладно, берите.
Чичиков подумал и говорит:
— Нет уж, увольте, Ивана Бешанина не могу взять. А вдруг он не захочет в Херсонскую губернию ехать?
— Что же не поедет, места хорошие. А я, пожалуй, недорого возьму.
Мужик с чёрной курчавой бородой повернулся ко мне и говорит:
— Эка, барин, кажись, про тебя бают.
Я промолчал, но мужички в мою сторону с интересом смотреть стали.
— Барин, дозволь спросить, — не отставал мужик. — Нешто в Херсонскую сбираться? А где это, Херсонская?
— Сам не знаю… — отрешённо сказал я.
…— Взять-то можно… — юлил Чичиков. — Как не взять, да не знаю, куда его применить. Актёр великий, но для моего предприятия дело пустое.
— Берите, я его вам за полцены отдам.
— И какая будет ваша цена за Ивана Бешанина?
— Пятьсот рублей!
— Пятьсот! — вскричал Чичиков. — Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не понимаем друг друга, позабыли, в чём состоит предмет. Но так уж и быть, из личного расположения, положа руку на сердце: касательно мужичков — по восьми гривен за душу, а за Ивана Бешанина, пожалуй, пару гривен дам, извольте.
— Эк куда хватили! За гения — две гривны!
— Что ж, по моему суждению, как я думаю, больше нельзя.
— Я его у Плюшкина за тысячу перекупил. Там бы он точно издох с голоду, а у меня пожил... У меня не так. У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует. Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму её в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на что устрица похожа.
«Так и есть, — с иронией подумал я. — Я у этого Собакевича от обжорства умер, от хорошей жизни. Он, наверное, мой ангел-хранитель… Или чёрт-хранитель…»
— А что Плюшкин, у него гении умирают в большом количестве?
— Как мухи мрут.
— Неужели как мухи! — обрадовался Чичиков. — А позвольте спросить, как далеко этот Плюшкин живёт от вас?
— А вы будто не знаете! Вы мне про Ивана Бешанина скажите: будете брать?
— Да зачем он мне.
— Возьмите хоть за рубль.
— Сдаётся мне, погорячился я, Михаил Семёнович. И две гривны много. И бесплатно не возьму. Как же я его в ревизской сказке укажу? Иван Бешанин на слуху — сразу обнаружится. Визгу много, а шерсти мало. А за мужичков, извольте, по полтинке прибавлю, а за Ивана Бешанина — ни-ни.
Я не выдержал и вскочил.
— С какой такой радости вы меня продаёте? — насмешливо крикнул я. — Может, я не согласный.
Ропот прокатился по залу.
Собакевич с Чичиковым испуганно на меня глянули, но Чичиков тут же и просиял.
— Да это не тот Иван Бешанин! — радостно воскликнул он.
— И правда не он, — буркнул Собакевич.
Чичиков погрозил пальчиком.
— Нехорошо, Михаил Семёнович. То мне Елизавету Воробей хотели подсунуть, а теперь вот актёришку бесталанного. А я ведь сразу заподозрил нехороший умысел. Не мог великий актёр умереть. Так и подумал, что непутёвый Иван Бешанин наконец-то освободил сцену…
— Каюсь, грешен, Павел Иванович. Мошенник он, да ещё и бестия в придачу. Ни одну роль толком не сыграл. Продаст, обманет, ещё и пообедает с вами. Он только что масон, и такой дурак, какого свет не производил. Дайте ему только нож да выпустите его на большую дорогу — зарежет, за копейку зарежет!
— Но позвольте, зачем же вы мне его подсунуть хотели?
— А мне он на что?
— Эге, доложу я вам…
— Что же вы мне сразу не сказали, что догадались?
— Как же я мог уличить человека довольно умного, владеющего сведениями образованности. И из-за чего? Из-за какой-то пустышки! Нехорошо. Между добрыми приятелями так не водится. Ведь предмет просто фу-фу. Что ж он стоит? Кому он нужен?
— Бес попутал. Думал, вам всякое барахло сгодится.
— Как вы себе хотите, я покупаю не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так, по наклонности собственных мыслей.
Мне надоело слушать этот бред, и я решительно поднялся на сцену. Чичиков тотчас же вскочил и поспешил мне на встречу. Не успел я опомниться, как уже оказался в его объятиях.
— Вот так радость, Иван Михайлович! — воскликнул он. — А мы тут вас вспоминали-с…
Собакевич встретил меня не так дружелюбно. Он лишь чуть сдвинулся в своём кресле и скосил голову набок.
— Помянешь чёрта, и он тут как тут, — пробурчал он. — Прошу садится.
Я сел на диван рядом Чичиковым. Свинья оказалась самая что ни на есть настоящая, да и всё съестное тоже, что, немало меня удивило. Я растерялся и в замешательстве не знал, как себя вести и что говорить.
Повисла пауза. Чичиков задумчиво и демонстративно искал пылинки на сюртуке и белых канифасовых панталонах, а Собакевич пристально смотрел на меня исподлобья и тоже молчал.
— Не узнаёшь? — наконец спросил он.
Я всматривался в потешное лицо и не видел ни одной знакомой чёрточки. Собакевич, конечно, первостатейный, а вот что за актёр, так и не разгадал. Пожал плечами и промычал что-то невнятное.
Актёр вздохнул и заговорил не грубоватым голосом Собакевича, а уже своим мягким с хрипотцой голосом.
— Вот так беда, уже и великого актёра не узнают. А ведь меня вся страна знает. Я же в 137 фильмах снялся. И всё, почитай, главные роли. Меня миллионы любили, многие и сейчас вспоминают. И с тобой мы не раз встречались, ага. Эх, Иван, вот она жизнь актёра! Вот они перевоплощения! Вот так отдавайся актёрству всей душой, всем своим естеством!
Я старательно вглядывался в Собакевича, вглядывался, а всё равно не узнавал.
— Как же узнать в гриме-то? — недоумевал я. — Бакенбарды во всё лицо, да и нос, вижу, накладной.
— Бакенбарды… чёрт бы их побрал! Нос накладной? Да уж теперь настоящий, хрен отдерёшь! И щёки теперь уже не накладные, будь они неладны, приросли намертво! Я-то всегда в теле себя держал. Худым, стройным, конечно, не был, но шибко меня не разносило. А тут привесили мне брюхо — чтоб ему пусто было! — теперь с ним и хожу, окаянным. Никак от него не избавиться. В этом мире, Иван, никакие диеты не помогут. И брови не мои, и… да ты лучше спроси, что моего осталось! Эх-хе-хе, я уж и сам не разберусь. У всех новоприбывших спрашиваю, и никто Михаила Ломарёва не узнаёт.
— Михаил Петрович! Неужели вы?
— Во-во! Где тут узнаешь, — он с горечью махнул рукой.
— А бакенбарды, что же, и сбрить нельзя?
— Как же, сброешь их… А щёки куда денешь? Отрастают баки уже на следующее утро, будто и не трогал. Что хошь с ними делай, — сетовал великий актёр, пришлёпывая плачущими губами. — А брюхо-то мне за что, Иван? Я ведь чревоугодием не увлекался. Посты хоть и не соблюдал, а всё же где и отдёргивал себя. А тут приходится по полбарана съедать. Теперь посмотри на меня, куда это годится?
— И давно вы Собакевичем мучаетесь?
— Да уж с самого первого дня, как преставился.
Я присвистнул — больше десяти лет, а то и все пятнадцать!
— Почему же так получилось?
— А пёс его знает! Сам вот голову ломаю.
Тут уж Чичиков слово взял.
— Дело известное-с: актёрство, Иван Михайлович, самое опасное предприятие. Никакой это не дар Божий, а самое настоящее проклятие-с! Сами видите, что оно с нами сделало-с. Мы там перевоплощаемся, примеряем на себя тонкости чужих душ, судьбы, характеры… и всё такое, психическое-с, а душа, она всё за чистую ассигнацию принимает-с. Её ни история, ни хроника жизни не интересует, ей эта суета, как мёртвому ревизская сказка. Душе только сам образ человека важен, его сознание, характер и эмоции, со всеми его, так сказать, отклонениями-с.
— Вот, Иван, правильно Василий Семёнович говорит. Важны отклонения! А больше всего нашего брата страдает, которые убийц и всяких подонков играют. Попробуй докажи душе, что это не твоё!
— Печально… — рассеяно сказал я, а сам к Чичикову приглядываюсь. Что за Василий Семёнович? А не хохмач ли наш Василий Котозвонов? Оказалось, точно он.
— Знаешь, Иван, заметил я такую особинку. Роль Собакевича я считал лучшей, всю душу и сердце в неё вкладывал — вот и вышел этот Собакевич мне боком.
— А вы не пробовали к Гоголю обратиться?
— Эх, Иван, разве к Николаю Васильевичу подступишься? Он с утра до ночи занят, вся литература на нём. Правда, была у меня одна с ним встреча, была. Он мне и сказал, что сам попервости в своих героев воплощался, а потом это прошло. Знает, говорит, секрет, только мне самому разобраться надо. Такие дела. Где она, разгадка эта, сам я в толк не возьму. Выходит, не будь я хорошим актёром и жил бы теперь спокойно. А к тебе, Иван, какая роль прицепилась? — спросил он словно с подковыркой.
«Что может прилипнуть к бездарному актёру?» — подумал я, а сам напустил на себя равнодушный вид и говорю:
— Стыдно сказать, Михаил Петрович, у меня ведь серьёзных ролей почти не было. Но всеядным я не был. От пустых и пошлых ролей отказывался.
— Я свидетель, — весело сказал Котозвонов. — Ваня на всякую дрянь не соглашался. Ну, разве если деньги большие заплатят...
Я не то чтобы обиделся… сам себя не побичуешь — никто не побичует…
Ломарёв меня успокоил:
— Не переживай, Иван, это мне плакать надо. Ты самим собой остался, тебя все узнают, а меня и матушка родная не признала. А ещё я рассыпался на множество ролей — попробуй собери!.. Гонят отовсюду как прокажённого…
И Котозвонов пожалел меня:
— Из всех актёров, Ваня, коих я на своём веку встречал, ты самый одарённый. У тебя настоящая актёрская душа, а это редкость. Вот только обидел ты её, очень обидел…
— Кого?
— Душу свою.
Мне как-то не по себе стало. Вот те раз, не только Ксению, но и душу свою обидел.
— Чем же я обидел?
Ломарёв посмотрел на меня с лукавинкой и спрашивает:
— А знаешь ли ты, Иван, что значит настоящая актёрская душа?
— Спросите что попроще. А у вас, Михаил Петрович, разве не актёрская душа?
Он кисло улыбнулся, покачал головой и говорит:
— Что ж, думаю, надо тебе актёрскую душу своими глазами увидеть. В земной жизни толком никто не знает, что такое настоящий талант. Сейчас как раз спектакль начнётся, «Ревизор», в постановке Семёна Фомича Лиходеда.
— Лиходеда?..
— Потом как-нибудь представлю тебя. Истинный режиссёр от Бога… Но главное, в этом «Ревизоре» один гениальный актёр бенефис даёт… Вот и посмотришь на настоящую актёрскую душу.
И тут я вспомнил:
— А не тот ли Лиходед… он, кажется, был знаменитый антрепренер ещё в девятнадцатом веке? Или где-то в начале двадцатого?..
— Он самый.
— Забавно. А как фамилия гениального актёра?
— А вот я посмотрю, угадаешь или нет. Вот коли разглядишь настоящее актёрское искусство, значит, кое-что в нашем деле понимаешь.
Зрительный зал вдруг изменился. И это уже были не «мёртвые души», а обычная публика.
Я и опомниться не успел, как диван поднялся в воздух, а вместе с ним и мы с Василием Котозвоновым. Воспарил и Ломарёв со своим креслом. Стол со свиньёй тоже за нами увязался. И зависли мы где-то над центром партера.
— Никак не привыкну к этим фортелям, — недовольно морщился Михаил Петрович, крепко держась за кресло. — Раз десять уже падал. Мне-то как слону дробина, а бедных зрителей сколько передавил — уйму, и вспомнить страшно.
Я испуганно посмотрел вниз: ничего не подозревающие зрители спокойно смотрели на сцену, ожидая начала представления, кое-где ещё только рассаживались, и никто вверх не смотрит, словно стараются нас не замечать или вовсе не видят.
Мне сразу представилась душераздирающая картина. Сидит себе спокойно несчастный зритель, всецело поглощен происходящим на сцене, в глазах — слёзы умиления, от переполняющих чувств он поднимает голову вверх, чтобы поблагодарить небеса… И в этот момент он видит, что на него летит грузный Собакевич, в котором не менее десяти пудов, или хоть эта огромная свинья… Ужас! Вот так и ходи на спектакли, вот так и поднимай голову с благоговением, когда тебя в любой момент Собакевичем придавить может. И только я об этом подумал, как вдруг увидел, что прямо под нами сидит моя вдовушка Лера со своим Шмыганюком… Они трогательно держались за руки и в предвкушении смотрели на сцену.
Я крепче схватился за подлокотник дивана и посмотрел на Котозвонова. Этого Чичикова ни зрители, ни моя Лера, казалось, совсем не заботили. Он беспечно смотрел по сторонам, болтал ногами и ни за что не держался.

Явление 19
Актёрская рубашка
Вскоре и занавес поднялся. Эх, побывать бы вам на этом спектакле! Сколь раз сам играл в «Ревизоре» и уж, казалось бы, каждое слово, каждую мизансцену наизусть знаю, а тут просто не мог удержаться от хохота. До колик, до слёз прошибало. И главное, персонажи все яркие и запоминающиеся. Какое-то совершенно необычное прочтение.
И вот в конце, когда возникла «Немая сцена», Котозвонов угодливо спросил:
— Как, Ваня, спектакль, понравился?
А я всё отойти не могу и слова сказать не в силах. Перед глазами смешные сценки вертятся, еле смех сдерживаю. Немного пришёл в себя и отвечаю:
— Что-то потрясающее, неземное… Да я и актёров этих первый раз вижу. Где вы их нашли?
— Заметь, на сцене герои такие, каких их Николай Васильевич в своём воображении представлял.
— При жизни Гоголю ни одна постановка не нравилась, — качая головой, сказал Ломарёв, — ни одного спектакля до конца не досмотрел. А этого «Ревизора»… погоди, да вон же он, в десятом ряду сидит! Сам Николай Васильевич!
Я посмотрел вниз и впрямь увидел Гоголя. На его лице блуждала лукавая улыбка, а сам он, казалось, думал о чём-то важном, — верно, о судьбах России, или о будущем всего человечества, или о тайнах жизни, а то и задумался над новым произведением. Может, даже над третьим или четвёртым томом «Мёртвых душ».
Как заворожённый смотрел я на Николая Васильевича, и всё в голове моей перемешалось, извилины схлестнулись, перепутались, что-то хрустнуло, немного просыпалось…
— А гениального актёра угадал? Кого он играл? — спросил Михаил Петрович.
Его голос звучал где-то далеко, далеко…
— Ваня! Ты слышишь? — тормоша меня за плечо, с тревогой вопрошал Котозвонов. — Какого актёра или актрису ты отметил?
Я очнулся и растерянно смотрел то на Ломарёва, то на Котозвонова.
— Даже не знаю, все хороши. Глупо кого-то выделять.
— И всё же?
— Думаю, городничий или Хлестаков. Главные роли…
— Говорите-с одного кого-нибудь.
— Ну, пусть будет городничий.
— Эх, Иван, ничего-то ты не понял, — вздохнул Ломарёв. — Ладно, смотри дальше.
Поднялся занавес, и на поклон вышел всего-навсего один актёр. И я к своему ужасу узнаю в нём… самого себя.
— Вот, Иван, смотри, это и есть твоя настоящая актёрская душа. Не у всякого актёра она есть, её ещё актёрской рубашкой называют. Если родился в актёрской рубашке, быть тебе актёром, — значит, на роду написано.
У меня волосы на голове зашуршали, а в голове окончательно всё просыпалось.
Да уж, свихнёшься в этом тустороннем мире. Понятно, что моё сознание неразрывно связано с театром, с его фантасмагорией и иллюзорной реальностью, и всё же. Сами посудите: я и моя душа — одно целое, одно и то же сознание. Но моя душа позволяет мне на этом свете осознавать себя отдельно, но и этого мало: я видел, в реальной жизни живёт ещё один Иван Бешанин, который, по сути, тот же я. У всех нас опять же одно и то же сознание. В земной жизни, разумеется, невозможно встретиться с самим собой, а тем более с «самими собоями». Если что-то как-то просачивается, тогда это сумасшествие, раздвоение личности, помешательство. А в этом тустороннем мире, будь он неладен, это возможно. Сознание, получается, какая-то сверхсложная и эластичная структура. Выходит, сознание тоже можно впихнуть в «Общую теорию относительности» А. Эйнштейна. Тем более что там как раз есть свободное местечко, и теорию пора переименовать во «Всеобщую теорию относительности».
— Да, Ваня, ты один отчесал все роли в «Ревизоре»! — пел Котозвонов. — Только настоящей актёрской душе это под силу!
— Как… одновременно? — ошарашено спросил я.
— Ага, сразу всех.
— Не может быть. Как же… он сам с собой разговаривал?
— А что тут такого? Просто ты по-человечьи мыслишь — зри в корень…
— Подождите… Он и женщин тоже играл, и Марью Антоновну?
— А что тебе, Марья Антоновна не человек, что ли? — буркнул Ломарёв. — И Марью Антоновну, и Анну Андреевну, и унтер-офицершу… Все они из плоти и крови. А плоть и кровь, Иван, — это всё эфемерное, ненастоящее. Подлинно только сознание.
— Ничего не понимаю. Значит, не настоящие… а куда же всё это потом деётся, ну, плоть и кровь?
— Я же говорю, обычная иллюзия, информация. Актёрская рубашка их всех силой мысли создаёт, своим сознанием. Той же силой мысли и уничтожает.
Я задумчиво смотрел на своего такого родного Ивана Бешанина. Его, бедного, всего цветами завалили. Зрители «браво» кричат, «бис» и всё вызывают на поклон, мучают «великого актёра»... Он и так, небось, устал, один одинёшенек за всех отдувался. Попробуй вот так-то все роли сразу сыграть. Я не раз реплики своих героев забывал и путался часто, а мой Иван, получается, сразу за всех текст выучил и ни разу не ошибся. Как ни крути, а в нашем земном мире так не сыграешь, человеку не под силу. К тому же… это ж надо как-то всех создать, а потом хладнокровно уничтожить!
— Да, свихнёшься тут с вами, — промямлил я.
— Эх, Иван, настоящая актёрская рубашка миллионы персонажей в себе содержит. Тело — пустяшная конструкция. Душа — другое дело! — со значением произнёс Михаил Петрович, приложив руку на сердце. — Никакой ширины человека не хватит, чтобы всё вместить, а душа очень даже вмещает. В неё хоть сколь наталкивай, туда, да под завязку! Ты только тогда будешь настоящим актёром, когда один одинёшенек любую пьесу через себя пропустишь, всех героев. Да и в жизни так же: человек должен не только за себя смотреть, но и в чужое положение входить. А все живут каждый за себя и думают — так и надо.
— Да, Ваня, душа не играет, она живёт своими перевоплощениями, — поддакнул Котозвонов. — Все жизни через себя пропускает. Душа так устроена, что ей любые роли доступны. И не надо гриму тоннами наваливать.
Я с ужасом смотрел на свою душу, в которую, как мне объяснял Алаторцев, моё сознание должно постепенно и плавно перетечь. А ещё я был ошарашен тем, что сам Николай Васильевич Гоголь мне стоя аплодировал. И вдруг меня обожгла странная мысль: «Если эта самая актёрская рубашка может миллион персонажей одновременно играть, тогда, может, все эти зрители всего лишь вымышленные персонажи её представления, и Гоголь тоже ненастоящий? Что-то сомнительно, чтобы он здесь был. Это ж как надо себя любить, чтобы разыграть, как тебе сам Николай Васильевич Гоголь аплодирует! Миллион… это же целый город! Вот так создаст душа такой городишко со всей его жизнью, а человек думает, что реально живёт».
— Как странно тут у вас… — сказал я. — Неужели души тоже какую-то актёрскую школу проходят?
Ломарёв посмотрел на меня раздумчиво и покачал головой.
— Это ты верно заметил. Чтобы так «Ревизора» сыграть, надо человеческую суть досконально знать. Все, так сказать, проявления и грани человеческой психики. Но здесь, скажу тебе, души по-особому актёрское мастерство постигают. Рубашки никакими там книжками или учебниками головы себе не забивают. И учителей никаких нет. Хотя и учатся у великих предшественников. Берут они из прошлого какую-нибудь жизнь великого актёра или актрисы — пусть Алексея Грибова или Фаины Раневской — и проживают её, как следует. Всю-то жизнь, конечно, незачем. Годика вполне хватает, да и то фрагментами, чтобы суть таланта ухватить и всяких актёрских штуковин набраться. И всё стараются время выбрать, когда актёр или актриса в пике своего мастерства, в самый цвет входили и в каждую роль всю душу вкладывали. Опять же рубашки из жизни многое берут. Жизнь самый лучший драматург. Сам знаешь, какие истории бывают, о-го-го! И такие персонажи встречаются, каких ни один писатель не придумает. Всякий человек для актёрства годится, если у него особинка есть. Будь он хоть богатый или бедный, простой или знаменитый. У тебя, Иван, да и у любого человека жизни не хватит, чтобы все грани человеческой сути постичь. Это ж как повезти должно, чтобы хотя бы малую толику ярких людей в своей жизни встретить! А душа только в кладезях роется. И заметь, не для себя старается, а все знания своей жизни передаёт. На подсознательном уровне — это называется.
Мне почему-то вспомнилась история, где один чудак (не помню его имени) со всей серьёзностью заявлял на голубом глазу, что он в прошлой жизни Вольфгангом Амадеем Моцартом был. Даже какие-то доказательства приводил. Дескать, об этом только сам Моцарт знал. В принципе, интересные вещи рассказывал, отчего привёл известных моцартнистов в замешательство. Сам он был довольно талантливый и известный композитор. Знал назубок все произведения Моцарта и свою музыку, правда, не столь талантливо, старался писать в той же манере. Получалось, может, и коряво, но Моцарт где-то там и впрямь проскальзывал.
Я поделился своими воспоминаниями.
— Обычная история, — крякнул Ломарёв. — Никакой, конечно… как это называется… реинкарнации не было. Настоящий Моцарт опять на Землю не пойдёт, некогда ему. Как будто ему больше делать нечего — туда-сюда мотаться, опять в этот ужас лезть. Это, Иван, душа того композитора основательно покопалась в жизни Моцарта, поучилась, а заодно и жизненной хронологии нахваталась. Великие тоже люди. У них в жизни всего хватает, есть, чего нарыть и нагрести.
Мне тотчас же представилось, как в моей жизни роются многомиллионные толпы. Ковыряются не для того, чтобы пользу извлечь, а хохмы ради. Мне чудились эти клокочущие от хохота физиономии, сыплющие со всех сторон насмешливые и колкие реплики, и стало как-то муторно.
— Страшные вещи рассказываете, — взволнованно сказал я. — Это что ж, все кому ни лень?.. И души не вмешиваются, когда в их прошлом копаются?
— А что им вмешиваться? — сказал Котозвонов. — Им что жалко, что ли? Наоборот, почётно. Честь и хвала. Это надо ещё заслужить, чтобы твоей жизнью кто-то заинтересовался, а тем более захотел пожить.
Ломарёв, видимо, почувствовал вдохновение, сел на любимого конька и принялся дальше наставлять.
— Вот так, Иван, у каждого актёра или актрисы своя рубашка есть. Без рубашки — это уже не актёр, а так… Сейчас многие актёрское ремесло на себя примеряют. А спросишь: где твоя рубашка? Так ведь и не ответит ничего. Без рубашки и в профессию принимать нельзя. Толку не будет. Всех только замучает своей бездарностью и место чужоё займёт. Опять же родиться в актёрской рубашке — это, Иван, и ответственность огромная, крест и судьба. Это тебе не кольчужка какая, которая от всяких бед бережёт. Ты её беречь должен. И если с трепетом и любовью отнесёшься, много она счастья принесёт. Всю себя отдаст. Такой рубашке и сносу нет. А вот почему у тебя, Иван, так скверно вышло, ума не приложу…
Я вздрогнул. Стало ещё тоскливее, неуютно на мягком диване, висящим чёрт знает на какой высоте. А Михаил Петрович принялся дальше раздувать обличительную речь.
— Пока ты там жизнь свою благоустраивал, душа усердно сокровища актёрского мастерства копила, денно и нощно старалась без всякого перерыва на обед и сон. Всё делала, чтобы талант большал и большал. Всё готова была тебе передать, лишь бы ты людей радовал. А ты что-то не так сделал, обидел её как-то… Сам-то понимаешь, где по-свински поступил? — с этими словами он вырезал у свиньи приличный кусок окорока и переместил в свою тарелку.
Последние слова прозвучали не с насмешкой или с каким-то злорадством, или с равнодушной констатацией фактов, а с какой-то странной обидой. И меня сразу обожгла мысль: «Если актёры на сцене ненастоящие, и зрители, и Гоголь тоже, тогда, быть может, и Михаила Ломарёва с Василием Котозвоновым моя душа тоже придумала и создала? Почему они прячут свои настоящие лица за образами Гоголевских помещиков? Всё-таки сомнительно, чтобы великого актёра Михаила Ломарёва, которого любили и любят миллионы, Бог покарал за то, что он с любовью и на совесть перевоплощался в своих героев. Неужели это всё игры разума? Выкрутасы сознания в тустороннем мире? Откуда эта обида? Неужели сама душа мне читает нотации, пытается вразумить или натолкнуть на что-то? Что же она мне хочет сказать? Да, свихнёшься в этом театре!»
Я задумчиво и внимательно посмотрел на Ломарёва, потом на Котозвонова и решил своё открытие оставить при себе.
— Мне самому горько, — тихо и виновато ответил я. — Душа собирала, копила… Но… знаете, здесь, конечно, у вас всё грандиозно и потрясающе, вот только люди этого никогда не увидят. Вот и скажите мне: зачем душа старалась, когда мне всё это не пригодилось и уже не пригодится никогда? Конечно, я виноват, и всё же… неправильно это. Разве не обидно, когда всё зря?
— Значит, не понимаешь… — вздохнул Ломарёв. — Тебе обидно… А душе твоей знаешь как обидно! Она от всех этих переживаний даже с ума сошла…
— Это как?
— Как, как… Обычная история: ты на свою душу внимания не обращал, подсказки её не слушал, знаки игнорировал, а главное, от любви отмахнулся, она и ушла… в мечты, в творчество, так сказать, закрылась в своём вымышленном мире. А ты как хотел? В твоей жизни любви не было, а душе без любви никак нельзя. Для души это смерти подобно!
— А не сошла бы с ума — ещё хуже было бы, — с умным видом рассудил Котозвонов. — Для души это спасительная терапия. Теперь в мечтах плавает и этим сама себя лечит. Это я тебе, Ваня, говорю, как знаток человеческих мёртвых душ...
— Да уж, твоя душа, Иван, в мечтах много себе всяких жизней придумала. Актёрская душа, что и говорить, с фантазией проблем нет… Везде ты главный герой, а как же, твоя же душа. Но есть у неё любимая судьба… Придумала так придумала… Да… Ты кусочек этой жизни уже видел.
— Когда?
— На именинах — когда… Как тебе твой тесть Дмитрий Фёдорович? А любимая жена Ксения?
— А вы откуда знаете? — удивился я.
— Известно… Твоя душа не только для себя старалась. Миллионы уже посмотрели… Такая у вас с Ксенией история любви неземная… мы тут все слезами облились. Мой любимый сериал…
— И мой, — добавил Котозвонов.
«Значит, никаких параллельных реальностей нет, — подумал я. — Это моя душа начудила, сама придумала и сама за всех сыграла». Даже не знаю, легче мне стало от этого откровения или — наоборот. Мозги только ещё больше набекрень свалились.
— Сериал, значит… А мне-то можно его посмотреть?
— Вот тебе как раз и нельзя. Тебе свою историю любви сотворить нужно. А то будешь, как под копирку… А нам интересно что-нибудь новенькое, душераздирающее…
— Что нельзя, то нельзя… — поддакнул Котозвонов. — Хотя разве что пускай Ваня посмотрит, каким он мог стать, если бы его талант в полной мере раскрылся.
— Да, там из тебя замечательный актёр вышел, — крякнул Ломарёв. — Гением объявлять пока рано, но зрители по-настоящему любят и в старости, а уж после смерти обязательно великим назовут. Оправдал надежды отца с матерью, оправдал…
— В какой старости? Что, душа моя до старости так будет?..
— А это от тебя зависит. Может, и вообще не выздоровеет. Так и будет вечно в призрачных мечтах плавать и сериалы снимать. Так что старайся, старайся, чтобы душа простила. А её только любовью приманить можно. Тогда она к тебе вернётся.
— Сейчас зрители разойдутся, — услужливо сказал Котозвонов, — и смотри себе спокойно спектакль, любуйся на свой идеал, сколько твоей душеньке угодно…
— Опять спектакль? Я думал, жизненное что-то.
Котозвонов усмехнулся.
— Не боись, и жизненное будет, и безжизненное…
Ломарёв стал объяснять мне тонкости и возможности актёрской рубашки. Мол, нет ничего восхитительней, чем когда сама душа себе судьбу придумывает. Тут уж любовь во всей красе раскрывается, без сучка и задоринки. Ну а когда зал полностью опустел, он ткнул толстым указательным пальцем и сказал:
— Вон видишь двенадцатое место в пятом ряду, туда и садись. И увидишь свою прекрасную жизнь во всей красе.
— А мы тебя пока на сцене подождём, — добавил Котозвонов. — Или в другом месте… Мы теперь от тебя не откажемся…
Мы спустились с небес на подмостки, и я сел в указанное кресло. Хотел было что-то сказать на прощание, но всё перед моим взором поперхнулось, поплыло, как это было не раз, а когда прояснилось, я понял, что опять смотрю на сцену. Однако в этот раз я остался самим собой и смотрел своими глазами. Правда, я стал невидимый для самого себя, висел в воздухе над зрительным залом, и зрители меня, казалось, тоже не видели.

Явление 20
Волшебная сила таланта
Оказался я на спектакле «Горе от ума». Узнал кое-кого из наших, но увидел и незнакомых актёров. Фамусова играл Алаторцев, а Чацкого — кто-то неизвестный, хотя лицо его показалось мне знакомым. Как ни странно, я не нашёл на сцене себя.
Помнится, в нашем театре спектакль «Горе от ума» не прижился. Поначалу роль Чацкого прекрасно исполнял Сергей Белозёров, а после его смерти Андрей Семиц вымучивал. Но три года назад он в «Театр им. Маяковского» перебрался. Пробовали вместо него кого-то ставить, но что-то не пошло, и спектакль сняли — он и так собирал жалкую кассу. И вот теперь я вижу, что спектакль живёт, и как живёт! В зале нет свободного места! А Чацкий просто удивительный! Меня к нему как магнитом притянуло, глаз не оторвать. Вот что значит талант! Движения, голос, манеры, фразы, сказанные с необычайной интонацией. Даже невозможно передать — всё так необыкновенно, выразительно, неподражаемо. За Чацким и все актёры подтянулись. И уже совсем другой уровень великой пьесы!
Я так думаю: если были мои похороны, на них, наверное, говорили изрядно прекрасных и размашистых слов. Может, и гением называли, чем чёрт не шутит. «Непоправимая утрата, искусство понесло страшный урон», — и прочее такое. Ну, язык без костей. Вот только спроси кого-нибудь из наших, мог ли я сыграть Чацкого, все бы только посмеялись. Оно и верно, роль Чацкого, при всей своей простоте, очень сложна. Как и все положительные и глубокие герои.
Так ярко я, конечно же, никогда бы не сыграл. Мне стало даже немного досадно и завидно… а точнее, больше злился на себя. Жизнь создавала мне все условия, предоставляя нужные рычаги и кнопки, а я бездарно растратил весь свой пыл непонятно на что.
…Актёры вышли на поклон под свирепый шквал рукоплесканий. Чацкий уже снял парик и очки, и вот тут я наконец-то узнал себя. Что сказать… и обрадовался, и удивился, и одновременно растерялся, что ли… Всё-таки удивительно: как я мог не узнать самого себя? Парик, очки, грим — это, конечно, немаловажно, и всё же, и всё же… Неужели эта та самая завораживающая сила таланта, когда забываешь обо всём на свете и готов поверить во всё что угодно?
Интересно, думал я, из каких кирпичиков должна складываться жизнь моего Ивана, какие должны происходить судьбоносные моменты, чтобы так раскрылся талант? Душа моя сама придумывала эти кирпичики и укладывала в определённом порядке или где подсмотрела? Или предвечная истина всегда пребывает с душой? Эх, если бы я мог досконально узнать историю этой виртуальной жизни! Я думаю, извлёк бы потрясающие уроки, узнал бы больше, чем из всех умнейших и нравоучительных книг мира. Ведь всё познаётся в сравнении. Я бы понял, почему и после какого события, моя жизнь повернула в неправильную сторону.
И самое главное… Как только я очутился на спектакле, я стал искать глазами Ксению среди зрителей. Ведь, как я понял, в этой вымышленной жизни она должна быть рядом с моим Иваном. Конечно, она не обязана присутствовать на каждом спектакле, и всё же… Поначалу я немного расстроился, не найдя её, но после антракта она вдруг появилась, села в первом ряду партера и тихо притаилась… Тут уж я разволновался не на шутку.
После спектакля зрители стали покидать зал, и я боялся, что и Ксения, как это было в моей жизни, понуро направится к выходу. К счастью, она уверенно, как будто к себе домой, вспорхнула на сцену и, цокая каблучками, юркнула за кулисы. Ну и я, конечно же, проследовал за ней — это как-то само собой получилось. Там нас ждал Чацкий, её Ваня, похожий на цветочную клумбу, а рядом с ним стоял Алаторцев, который в спектакле, напомню, играл Фамусова.
— А вот и Ксюшенька наша! — обрадовался он. — Дай-ка я тя примкну к отеческой груди! — нежно приобнял и говорит: — Ваня-то каков! Я прямо налюбоваться не мог, свой текст чуть не забыл.
— Ну что вы, Николай Сергеевич! — смутился Бешанин. — Это вы всех потрясли. Дайте-ка мою любимую жену… Не помните…
Иван передал цветы Ксении, отчего уже она стала походить на клумбу, и они поцеловались.
«Так и есть, — подумал я, — "любимая жена"!..» У меня комок к горлу подступил.
— Знали бы поклонницы, какая у Вани жена красавица, ещё бы больше бы цветов нанесли… — Алаторцев шутейно хмурил брови, обиженно плямкал губами. — Ваню уже в «Малый театр» зовут, к «Вахтангову» — тоже, со всей Москвы приглашения. Боюсь, как бы ни согласился. Мне, старику, совсем тоскливо будет. Ты уж, Ксюшенька, повлияй на него — чтоб из театра ни ногой!
— Да никуда я не уйду, — отмахнулся Иван.
— Куда мы без вас, Николай Сергеевич, — засмеялась Ксения.
— Вот и правильно, лучше журавль в руке, чем синица в небе…
— Лучше пускай мой журавлик дома сидит, — шутейно вздохнула Ксения. — Я Ваню только в театре вижу.
— А вот это никак нельзя, — вздохнул Алаторцев. — Мы себе не принадлежим. Такова уж наша актёрская доля. Да, Вань?
— Да, доля наша страшная, мученическая…
— А что тебе «Малый…»? Закроют, как Виктора Коршунова. Гениальнейший актёр, а из-за того, что на него публика ходила, одни главные роли в театре, в кино толком не сыграл. Народ его не знает. Народу фальшивых звёзд подсовывают, а настоящие — тихо уходят, эх-хе-хе… Как ты сегодня в спектакле грохнул: «А звёзды кто?..»
— Это Ваня «А судьи кто?..» когда?..
— Вот-вот… Ты, дочка, между строк читай, — Алаторцев приосанился и выдал с выражением:
А звёзды кто? За древностию лет
К халявной жизни их нужда неодолима,
Сужденья черпают из жёлтеньких газет,
Времён очковтирательства и покоренья клуба;
Всегда готовые к журьбе,
Поют всё песнь одну и ту же…
А вот дальше забыл… как там… Ну, Ваня-то наизусть знает.
Ксения засмеялась, а Иван лишь грустно улыбнулся, уже погружённый в какие-то свои мысли.
— А ведь Виктор Коршунов действительно был величайший актёр, — задумчиво сказал он. — Я на его «Царя Фёдора…», наверно, раз пятнадцать ходил. Вот уж глыба! До кого тянись, тянись, а он всё выше и выше, и дальше… Космос какой-то…
— Дотянешься как-нибудь… Сам-то… Из-за кого у нас вон — кассу приступом берут, за месяц все билеты скупают?
— Это всё из-за вас, Николай Сергеевич, и ежу понятно. Мне и до вас никогда не допрыгнуть.
Николай Сергеевич смущённо потупился.
— Ладно, чего уж там, — махнул он рукой. — Так я вас в четверг на даче жду. А ишо у меня идейка появилась… Ну да там и обсудим.

Явление 21
Загадочная судьба
Потом мои Ксения и Иван поехали домой — ну и я вместе с ними. По дороге я размечтался. Видя, как мои влюблённые трепетно относятся друг к другу, я разволновался не на шутку: сейчас, думаю, детей увижу. И всё гадаю: сын или дочка? А может, трое детей или пятеро, кто знает.
Признаться, я как-то сразу проникся симпатией к своему Ване. По всему видно, он не только стал настоящим актёром, но и как человек мудрее и сердечнее, лучше во всех отношениях, нежели я. Он сразу влюбился по уши в милую девушку Ксению Короткову, влюбился самой трепетной любовью. Я нисколько не сомневаюсь, что случилось именно так.
А всё-таки интересная штука жизнь! В наш просвещённый век всё по полочкам разложили: любовь, мол, обычные химические процессы в мозгу, игра гормонов, набор всевозможных внешних и внутренних факторов и т.д. Словом, и придраться не к чему. Но как объяснить мой случай? Помню, у меня при первом взгляде на Ксению всего лишь что-то дрогнуло в груди, что-то вяло трепыхнулось в душе, что-то там еле слышно звякнуло и брякнуло, а у моего талантливого Ивана с первого взгляда, как говорится, крышу снесло. Я просто-таки ясно слышу отголосок того большого взрыва… И Ксения, конечно же, влюбилась по-настоящему. И это не какая-то дешёвая и эфемерная страсть поклонницы к звезде, а самая настоящая любовь, когда женщина родную душу чувствует и свою судьбу.
Вот так размышлял я, всё больше погружаясь в радужные мечты и эйфорию. Но дома меня ждало горькое разочарование… Оказалось, живут Ксения с Иваном в съёмной квартире вдвоём, одни одинёшеньки, и детей никаких нет. Но у них совсем другая история, нежели у нас с Лерой. Очень хотят детей, и сына и дочку, и вообще семерых по лавкам, но какая-то странная заминка случилась. В общем, как я понял, каждый божий день детей как кресалом высекают до посинения, искры во все стороны, дым коромыслом — и всё без толку.
Поэтому и странная грустинка в глазах Ксении. Иван ещё в театре что-то неладное приметил. Спросил, а Синичка только отмахнулась: мол, дома расскажу. Новость и впрямь невесёлая оказалась: снова ходила в больницу, и опять гиппократы плечиками пожимают, руками разводят: дескать, странный и неизвестный в медицине случай.
Стала Ксения об этом рассказывать и поначалу вроде крепилась, хоть и голос дрожал, а потом всё-таки не выдержала и разревелась. Иван давай утешать, успокаивать, слова ласковые говорить, а у самого нет-нет да и слеза выпрыгнет.
Мне тоже стало не по себе. Однако, думаю, вот так сочинила моя душенька сюжетик! По всем, что называется, канонам сериального мыла, обреветься можно. Интересно: когда она всё это придумывала, понимала хоть, что в большей степени Ксения страдает? Ведь это страшная трагедия для женщины, если она не может стать матерью. Получается, душа моя с каким-то изощрённым злорадством обрекала Ксению на эти муки. Или это от безысходности, потому что не могла образы детей придумать? А как ещё объяснить? Ведь в этом виртуальном мире все персонажи взяты из реальной жизни — тут всё просто, а вот детей придумывать надо. Неужели фантазии не хватило или детей может придумать только Бог? И тут я ещё больше поверил, что оказался всего лишь в придуманной, виртуальной реальности.
Ну а дальше чья-то невидимая длань стала закидывать меня в разные фрагменты их жизни, и я ужаснулся всему масштабу их трагедии. Тот кусочек со спектаклем «Горе от ума» случился, когда они только поженились. После этого они прожили ещё семь лет, а дети так и не появились. Вели они самый здоровый образ жизни, не пили, не курили, никаких там таблеток и лекарств, старались делать добро и следили за каждым своим жизненным поступком. Посетили все церкви в городе и окрестностях, и все святые места, и все святые источники, и уже не знают, каким святым молиться. Медицина так и не разобралась. Иван с лучшими специалистами связывался, в Санкт-Петербург Синичку возил, в Екатеринбург и ещё в какие-то города, только и там помочь не смогли. И по знахаркам, шарлатанкам Ксения бегала, — куда деваться? Это, конечно, только во вред пошло. Как всё это Ксения пережила и вынесла — уму непостижимо, в голове не укладывается.
Словом, испытание для настоящей любви, как душеньке угодно…
А потом случилось чудо, после которого Синичка успокоилась, смирилась, и тайная уверенность у неё появилась, что несмотря ни на что всё равно у них с Иваном дети будут.
Перемена эта неспроста произошла. На восьмом году совместной жизни подарила им какая-то незнакомая странная бабушка икону Ксении Петербуржской. После этого Ксении маленькая девочка сниться стала. Да так часто, чуть ли не каждую ночь. Синичка и подумала, что это её будущая, не родившаяся дочка. Однажды она не вытерпела и о своих сновидениях Ивану открылась.
— А я знаю, какая у нас дочурка будет, — с тихой радостью говорила она. — Знаешь, уже несколько раз её во сне видела. Такая девочка удивительная! Ей лет семь где-то. Шустрая и говорливая, всё время смеётся и так интересно головку набок склоняет. Косички русые…— Синичка не выдержала и засмеялась. — На тебя очень сильно похожа. Ага, глаза твои. Ну, точь-в-точь… Так забавно поглядывает украдкой и с озорством каким-то.
Ваня, конечно, обрадовался, всякую подробность выпытал и тоже помечтал маленько:
— Ну, дочка у нас точно красивая будет, это понятно. Если мамка красавица, тут и деваться некуда… — да тут же и пошутил: — Только ты ей скажи, чтобы она в следующий раз со старшим братом приходила…
А вот как Иван нашей сестре Дашке об этом рассказывал. На этом видении подробнее остановлюсь.
— Веришь — нет, Дашунь, у меня у самого как будто камень с души свалился. Один и тот же сон, он ведь просто так сниться не будет, ведь так? Синичка теперь спокойная и весёлая стала, с надеждой зажила. Придёшь уставший и разбитый, особенно после спектакля, а увидишь Синичку сияющую, с какой-то тайной лукавинкой в глазах, и сразу всё плохое уходит, и крылья за спиной хлобыщут и потолок подметают.
У Дашки совсем другая «беда» — пятеро детей (Игорь, Оля, Никита, Юля и Ксюша). Три раза замуж сбегала и всё мимо. Детей на бабушек и дедушек оставляет, и Иван с Ксенией иной раз нянчатся. Ксения сама просит, для неё детский крик в доме только в радость, как своих, воспитывает.
Даша согласно головой кивала и поддакивала. Но при первом удобном случае к Синичке побежала и по-другому запела:
— Эх, Ксенечка, нельзя раньше времени радоваться. Ну, откуда мы можем знать, кто и когда родится? Жизнь — дама коварная и капризная, — помялась маленько, словно что-то своё припоминая, и добавила: — Мстительная и циничная… Может такую злую шутку выкинуть и так пригнет человека к земле — больше никогда не подымется. Тебя-то уж сколько мучает? А во сне тем более всякое присниться может, чтобы над человеком поиздеваться.
— Опять ты о плохом, — загрустила Ксения. — А вот я верю: если хорошее — обязательно сбудется.
Даша не унимается, ещё больше масла в огонь подлила.
— Сбудется?! Конечно!.. Как же!.. Только в жизни всё наоборот бывает. Ты сколько уже мучаешься, мечтаешь о ребёнке! Причём и за здоровьем своим следишь, не пьёшь, не куришь, в церковь ходишь. А где он твой Бог? А какие-то алкоголички рожают как здрасти! От таких же скудоумных алкашей и идиотов! И детей им не надо, по барабану им, и никогда не задумываются, здоровые дети родятся или больные.
Не знаю, зачем я весь этот разговор подробно привёл, но он мне показался забавным. Или, точнее, странным. Может, и потому, что не ожидал от Дашки услышать столь мрачные философские размышления, как будто это не она говорила. Дашуня, конечно, иной раз зануда, но всё же лёгкого характера, особенно когда выпьет. Во вселенскую глубь не лезет и вроде как не любительница жизни учить. А тут вдруг вся такая обиженная судьбой, уставшая от жизни. Странно. Ну что ж, моя душа придумала…
После этого видения я долго о сестрёнке думал. У меня от воспоминаний даже в груди защемило. Мы с сестрёнкой всегда трепетно любили друг друга. Представляю, как она убивалась на моих похоронах. Ну, если они были. До сих пор, наверно, в запое… Я с тревогой вспомнил племянников. Для Леры они всегда были чужие, а сейчас и подавно.
…Ксения так ушла с головой в своё будущее материнство, всем своим существом, всеми мыслями и всей душой, что пелёнки и распашонки для будущей дочурки сама пошила, носочки связала, всякую одежонку придумала. Вот говорят, что худая это примета — для ребёнка заранее готовить, а, по мне, так в этом больше любви. А Синичку эта любовь распирает — как утерпеть? Иван тоже помогает, участвует в этом «безумии», а как же. Колыбельку купил заранее, смастерил кое-что детское. Синичка подойдёт, бывало, к колыбельке, и радостно ей становится. Кофточку вязаную махонькую к груди прижмёт и будто дочурку свою обнимает.
И вот приснилось Синичке, что она с дочкой своей разговаривает. Схватила девчушку на руки, прижала к груди и спрашивает:
— Доченька, когда же ты домой придёшь? Пора бы тебе и родиться.
Девчушка хитро улыбнулась и говорит важно, словно тайну какую-то знает:
— Мама, потерпи! Потерпи, мамочка!
Синичка опять спрашивает:
— Доченька, как же тебя зовут?
— Мамочка, ну откуда я знаю? — отвечает девочка. — Сама тебя хотела спросить.
— А как тебя назвать?
— Как хочешь, так и назови. Как сердце подсказывает.
Девчушка засмеялась и вдруг исчезла. А Ксения тут же проснулась. Да так до утра с открытыми глазами и пролежала. От счастья и всплакнула малость. «Мамой назвала…» Иван только тогда проснулся, когда она всю подушку промочила, хоть выжимай.
Как нарочно, и Ивану в эту же ночь странный сон приснился. Послушал он Синичку и говорит:
— Мы с тобой точно скоро свихнёмся. Я этой ночью тоже маленькую девочку видел.
Сам что-то разволновался, говорит, а голос у него дрожит.
— Снилось мне, как будто иду с автобуса, и подбегает ко мне девочка лет семи, в точности такая, с русыми косичками, как ты говорила. Подбегает и санки за собой тащит. Хватает меня за руку и кричит:
«Папка, покатай меня на саночках! Покатай, пожалуйста!»
Я растерялся, стою как истукан, и в голове всё перемешалось.
Девочка засмеялась и говорит:
«Ладно, я сама с горки прокачусь».
Она села на санки — а темно уже было — и покатилась с горки. И пока она скользила, её фигурка всё терялась и терялась в темноте. Пока я её совсем не потерял из вида. Опомнился, побежал за ней — и вдруг в самом низу очутился. Вижу, девчушка прямо на меня катится. Тут уж я её и схватил в охапку. А она смеётся, кулачками отбивается.
И тут меня сунуло не в очередной фрагмент, а выбросило в мой театр. Очнулся я в том же самом кресле в пятом ряду. И с удивлением обнаружил, что к Михаилу Ломарёву и Василию Котозвонову добавились ещё гости…
Думаю, изучал я придуманную жизнь довольно долго, но казалось, прошло совсем немного времени. Во всяком случае, от жареной свиньи убыло только полбока, да сзади — самая малость.

Явление 22
Режиссёрский замысел
Бересклет сидел с правой стороны сцены за фортепиано и музицировал. Как ни странно, он пел женский романс "На лепестках" (Каллош - Лохвицкая). Пел пискляво, приторно и фальшиво.
«На лепестках - брильянты слёз,
Но я опять свиданья жду.
Ведь я одна из поздних роз,
Что расцвели в твоём саду.
Я вся из красок сентября,
Из колдовских осенних чар.
Горит как поздняя заря
Мой бледно-палевый муар.

И вот настал желанный миг
Ты наконец меня сорвал.
Среди свечей, картин и книг
Меня поставил ты в бокал.
Но вдруг, рассудку вопреки,
Умчался в ночь, уехал вдаль...
И я роняю лепестки
На твой ореховый рояль.

Я знаю - ты придёшь опять,
Придёшь, страдая и любя.
Но если я устану ждать
Не пожалею я тебя...»
Меня это совсем не рассмешило, и почему-то подумалось: «Наверно, лучше было бы — "не пожалею я себя…"»
Котозвонов в образе Чичикова стоял на авансцене с какими-то бумагами в руках. Когда Бересклет перестал выть и под восторженное гробовое молчание пересел за стол, Чичиков затеял перекличку…
В зале опять сидели те самые бородатые мужички и Лизавета Воробей. «Опять А ведь мне так хотелось побыть одному, обмозговать случившееся, вспомнить подробности. Эх, как же редко выдаются такие минуты, когда, как сказал поэт, печаль моя светла.
Чичиков разговаривал с мужичками также театрализовано и образно, как и у Гоголя в «Мёртвых душах».
«Пётр Савельев Неуважай-Корыто! Эх, какой длинный, во всю строку разъехался! Мастер ли ты был, или просто мужик, и какою смертью тебя прибрало? в кабаке ли, или середи дороги переехал тебя сонного неуклюжий обоз?»
Мужик обстоятельно объяснил причину своей кончины.
Чичиков обратился к другому:
«А ты Пробка Степан, плотник, трезвости примерной? Богатырь! В гвардию годился бы!»
Степан отвечал:
«Все губернии исходил с топором за поясом и сапогами на плечах, съедал на грош хлеба да на два сушёной рыбы, а в мошне притаскивал всякий раз целковиков по сту и государственную зашивал в холстяные штаны или затыкал в сапог».
«Где тебя прибрало?»
«Взмостился для большего прибытку под церковный купол и на крест потащился, и, поскользнувшись, оттуда, с перекладины, шлёпнулся оземь».
Кроме крепостных мужиков в зале появились и другие персонажи.
«Где твой пашпорт?» — спрашивал Чичиков.
«У хозяина, мещанина Пименова».
«Позвать Пименова!»
Испуганно озираясь, поднялся мещанин Пименов.
«Ты Пименов?»
«Я Пименов».
«Давал он тебе пашпорт свой?»
«Нет, не давал он мне никакого пашпорта».
Но в большей своей массе это были диалоги, коих в поэме Гоголя и нет вовсе. И всё же чувствовалась рука великого классика. Видимо, Николай Васильевич что-то уже на этом свете написал, а что-то — из черновиков.
На сцене стоял тот же большой стол, с улыбающейся свиньёй. И ещё большей горой навалена жареная баранина, целые гуси и индейки, и ещё разные блюда в гигантских чашах — словом, любимое застолье Собакевича.
За столом я увидел необычайно худую высокую брюнетку, с висевшими, как плети, голубоватыми руками, с измождённым и грустным лицом, готовую, по всей видимости, плакать навзрыд при каждом удобном случае. Она задумчиво общипывала баранью ногу острыми зубками и запивала из большой бирюзовой пиалы.
Когда я увидел эту красавицу, холодок пробежал у меня по спине. Я узнал её. Моя больная безответная любовь…
Страшно вспомнить, но эта брюнетка с первого взгляда заронила в моё сердце невыносимую вяжущую одурь, которую виршеплёты с перепою называют любовью. Избавиться от сего наваждения я не мог три многострадальных года. Не было часа, а может, и минуты, чтобы я не думал об этой строгой, как я её называл, красавице. Подбегал к ней, а как же, и с цветами, и с выпученными глазами, умолял о встрече и всегда натыкался на острые, обильно политые ядом вилы. Она искренне возмущалась, отчего её бледное лицо покрывалось пунцовыми пятнами, а на левом виске яростно пульсировала синяя жилка.
«Ты-то мне зачем нужен?! — кричала она в благородном гневе. — Какой смысл мне с тобой встречаться?! Не вижу надобности!»
И я, ужав голову в плечи, тотчас же тихонько ретировался, и будто бы даже слышал, как вслед мне сыплются картечью насмешки и колкости. А последний раз она, увидев меня, брезгливо отшатнулась, и я, безвольно опустив руку с цветами, смотрел вслед на её скачущую тощую фигуру, которую от внутренней бури шатало на ходу, как тростник.
Да, я уходил понурый восвояси, понимая, что негоже мне, начинающему и неизвестному актёру, мечтать о такой красавице из элитной семьи. Каждый сверчок знай свой шесток…
Стоп! Что за бред? Ведь это жена моя, Лера! Ну да, она, собственной персоной. История нашей встречи была безоблачна, как синее небушко. Я практически ничего не делал, она сама плыла ко мне в руки. Конфетно-букетный период прошёл как по маслу, без сучка и задоринки — и завершился грандиозной свадьбой на сто персон. Лера никогда меня не отталкивала, а всегда смотрела так ласково и нежно, что у меня за спиной крылья вырастали. А сколько было счастья в её глазах, когда я в первый раз подарил ей цветы! О! Да, это точно моя жена Лера. Но почему-то сейчас в моей памяти ясно всплыла другая наша общая судьба, где Лера меня и на пушечный выстрел не подпустила…
Надо же, как крепко овладела мной придуманная судьба. Я стал уже воспринимать её как реальность, как свою жизнь, и память этой жизни стала моей памятью. Наверное, это потому, что у меня и у души одно и то же сознание. Неужели я начинаю чувствовать себя как душа? Я смотрел на Леру, и большие куски другой моей жизни, моей безответной и несчастной любви являлись из моей памяти ясно и со всякой подробностью. Я с удивлением осознал, что ещё до встречи с Ксенией я влюбился в Леру, но «судьба» была неумолима… Видимо, душу не обманешь…
Как всё-таки забавно получается: в своём сценарии душа не позволила мне жениться на Лере, хоть и страдал я безбожно, а в реальной жизни я с радостью женился. Теперь вот сам не понимаю: зачем, с какого такого перепуга? Папа у Леры, конечно, всем папам папа, на телевидении заправляет дай Боже. И всё же… Что греха таить, Лерка какая-то злая, с непомерными амбициями, да ещё этот её циничный прагматизм с упёртой и мелочной принципиальностью. Редко, когда улыбнётся; вся в борьбе… Ну, фигура у Леры, конечно, потрясающая. Ножки долгие, в талии — оса, грудь на загляденье.
Помню, блюсти фигуру — в этом смысл её жизни. Она даже рожать наотрез отказалась, дабы не испортить грудь и всё остальное. Изнывая от мелких катастроф, вела нешуточную борьбу с утра до вечера, используя все немыслимые средства вплоть до всевозможных бальзамов для укрепления бровей и питания когтей. Мясо она перестала есть после аборта, ударившись в самое крайнее вегетарианство, как Гитлер. Сутками могла говорить о калориях и диетах и всё съестное ловко и скоренько переводила в эти самые калории. При этом она молитвенно сцепляла кисти рук и самоотверженно пыталась спасти всё человечество от коварного и повседневного зла, которое ежедневно вползает в человеческую жизнь и губит её.
«Калории — это не шутки, — испуганно и настойчиво повторяла она. — Это страшное зло, все болезни от еды. Мясо вызывает рак и психические заболевания».
А ещё мы каждые три года выбрасывали мебель, всю до последней табуретки, которая безбожно накапливала, по словам Леры, отрицательную энергию. Новое обзаведенье Лерочка тщательно подбирала по… как его… фен-шую, прости Господи, и приглашала потомственную целительницу, якобы по-настоящему одарённую, которая спасла не один миллион жизней от неминучего зла. Она расставляла нам мебелишку по местам, избегая страшных энергетических разломов, исходящих из-под земли, и безошибочно нащупывая положительные потоки, ниспадающие с небес, и довольная уносила с собой из нашего семейного бюджета кругленькую сумму. Зато потом мы целых три года могли спать спокойно… На это благолепие у нас уходили все деньги, а иной раз мне приходилось брать кредит.
Сначала я думал, что Лера, оттачивая фигуру, старается для меня, а заодно по фен-шую заботится о нашем здоровье, но всё, как ни крути, выходило пошло, примитивно и банально. Иногда у меня возникало чувство, что она просто спятила. Хотя в её бредовых монологах всегда присутствовала логика, к которой не подкопаешься. Более того, чаще она считала сумасшедшими меня и всех окружающих, которые не понимают элементарных вещей и не видят очевидной опасности.
В конце концов я смирился и махнул рукой. И всё же с тревогой наблюдал, как Лера злеет и злеет в геометрической прогрессии. Она и без того совсем перестала улыбаться, а добрые и трогательные вещи её просто раздражали. Я даже стал подумывать, как бы мне потихости сойти со скачущей в пропасть телеги, под названием наша семья. И уж, конечно, тысячу раз проклял тот день, когда решил на ней жениться.
Забавно, как ни крути, моя душа не без чувства юмора. В своей придуманной жизни она с большой иронией, — я бы даже сказал, с каким-то зловещим сарказмом, — показала, как я из-за Леры три года сопли размазывал и чуть в петлю не залез. Я там так сильно убивался по своей строгой красавице, по этой длинноногой костлявой брюнетке, что даже роптал на Бога, обвиняя его в несправедливом устройстве мира, в коварном разрушении большой и светлой любви и ещё чёрт знает в чём. Эх, знал бы мой виртуальный Иван, что его большая и светлая любовь на самом деле чёрт знает какая профанация. И ему очень повезло, в отличие от меня, что его любовь оказалась безответной.
Да, жизнь не так проста, как прикидывается, и дурит нашего брата человека без всякого зазрения совести. Мы думаем, что нас накрыла с потрохами настоящая любовь, а это всего лишь отвлекающий манёвр судьбы или прививка от будущей фальши… Ведь так и есть: невозможно человеку запретить любить, но его можно отвлечь, подсунуть примерно то же самое, что потом оказывается совсем чужим. Так делают охотники, расставляя на воде и в камышах чучела уток, тем самым приманивая наивных селезней. Вот и Лера в моей жизни была, получается, всего-навсего пластмассовая подсадная утка, на которую я по недомыслию спланировал.
Как всё-таки легко человеку вляпаться! И как же трудно избежать фальшивой любви, которая со временем или превращается в жалкий фрагмент в лихо закрученном сюжете, любо становится роковой для человеческой жизни.
К счастью, дальнейшая жизнь моего такого родного, простодушного и романтичного Ивана сложилась благополучно. Он встретил Ксению, свою настоящую любовь, и они поженились. Судьба оказалась к нему благосклонна… Быть может, и потому, что он вёл себя всегда искренне, совершал поступки далёкие от прагматизма и уж тем более не очерствел и не стал мстить другим женщинам за свою поруганную любовь, как это, бывает, делают другие.
Удивительно, но такое проникновение в другую судьбу, пусть и придуманную, отразилось и на моём облике. Я почувствовал, что стал более худым и жилистым, а лицо моё огрубело, задубело и покрылось обветренной шелухой. Видимо, на мне отпечаталось то время, когда мой Иван страдал и бегал за Лерой. Тогда он был ещё совсем молод, делал первые шаги в актёрской карьере, сильно нуждался в деньгах и подрабатывал на стройке. А эта работа, как известно, нелёгкая. Не в тёплом и уютном кабинете, а в жару и в мороз, под проливным дождём и на пронизывающем ветру. Впрочем, странные изменения внешности нисколько меня не обескуражили. Я даже с улыбкой подумал, что придётся потихоньку привыкать, подстраиваться к новым реалиям. Ведь я сейчас не материальное тело, а сознание, облачённое в таинственную плоть, с которой могут происходить всевозможные удивительные вещи.
— Иван Бешанин, Михайлов сын! — крикнул Чичиков.
Я оцепенело молчал, погружённый в свои думы.
— Иван Михайлович Бешанин здесь? — повторил он уже мягче, шаря глазами по зрительному залу.
Я очнулся и машинально ответил:
— Да здесь я, здесь!
— Стало быть, вернулись, Иван Михайлович? — просиял Чичиков. — Вот и чудненько! Пожалуйте-с на подмостки! Как же-с, ждём-с, ждём-с…
Из-за огромной свиньи я не мог разглядеть всех, кто сидел за столом. И когда я поднялся на сцену, немало удивился. Рядом с Собакевичем мило чирикала наша красавица помреж Лиза Скосырёва. Она задорно смеялась и игриво жалась к несчастному помещику, на которого жалко было смотреть — он сидел, насупившись, красный как рак. Ибо Лиза разошлась не на шутку — шаловливо гладила и дёргала бакенбарды Собакевича, поправляла жидкий чубчик на его лоснящейся лысине и отпускала изящные недвусмысленности. Впрочем, я не очень-то и удивился, зная её весёлый характер.
Лиза всегда чёрт знает что вытворяет со своей причёской. То букли накрутит в какие-то невероятные конструкции, то отчихвостит что-то вроде ирокеза. Однажды полголовы выбрила, а потом и вовсе лысая с месяц ходила. В этот раз она свои русые волосы сплела в тонкие косички, которые висели на висках, перед ушами и на лбу. Три косички окрашены в рыжий цвет — этакий трезубец на лбу, — а одна косичка на левом виске — в чёрный. А ещё Лиза постоянно красит губы, на дню по много раз, причём в самые немыслимые и яркие цвета. Я думаю, если какой-то скульптор в будущем надумает вдруг поставить Елизавете Скосыревой памятник, он обязательно должен вложить ей в одну руку шоколадку, а в другую — губную помаду. Ну и, конечно, Лиза сейчас не обошлась без татуировок и пирсинга. Правда, тату она всегда делает временные, обычные наклейки. Одна надоела — другую приляпает. Однажды мне призналась, почему настоящие татуировки не признаёт. Не серьёзно, говорит, проходящее. Я подивился её мудрости, и она мне ещё больше открылась: мол, позовут её в Кремль, как режиссёра, вручать Орден «За заслуги перед отечеством», и как она, разукрашенная, туда заявится? И в одежде Лиза не изменила себе — откровенное блестящее серебристое платье, которое мало что прикрывало. И от всего этого соседство её с Гоголевским помещиком выглядело вполне гармонично…
В нашем театре Лиза помощником режиссёра числится, помреж, стало быть. Но с недавних пор, несмотря на свой незрелый возраст, ей нет и двадцати пяти, сама взялась до самозабвения за молодёжные комедии, сериалы и всякую развлекательную дребедень, где закадровые зрители ухахатываются, а зрителям перед экраном плакать хочется. Хотя, что греха таить, кое-что у Лизы и правда смешно получилось, и даже талантливо.
Её появление меня немного озадачило, хотя и обрадовало, а вот нашего худрука Вячеслава Вячеславовича Бересклета я уж никак не желал увидеть. Мы с ним никогда хорошо не жили, к тому же ещё не выветрился из головы его странный тост на моей театральной свадьбе. И опять он с уродливой бородавкой на носу, и снова в той петушиной одежде, вот только шапочка другая. С пером.
Увидев меня, Бересклет тотчас же вскочил со своего места и, широко распростерши крылья, полетел навстречу. И я отметил про себя, что, несмотря на вычурный и потешный вид, характер Бересклета в тустороннем мире, видимо, неизменен. Всё тот же суетливый и лицемерный, коварный и льстивый.
— Ванечка! Родненький! Наконец-то я тебя дождался! — захлебывался Бересклет от лукавых и неискренних слов. — Вот радость-то! Вот радость!
Я мучительно претерпел его объятия и поцелуи, не в силах вымолвить ни слова. И даже опаской поглядывал, удивляясь, как блеют его овечьи глаза.
— Ну, как ты здесь? Рассказывай! Ну, пойдём, пойдём к столу. Как же я рад тебя видеть, хороший мой!
Лиза по-дружески кинулась мне на шею, клюнула в щёку и залепетала всякий вздор. Мне стало как-то неловко, и я с опаской посмотрел на Леру. Но та даже не двинулась со своего места. Она равнодушно и сухо кивнула и опять, вгрызаясь клыками в баранью ногу, ушла в глубокую задумчивость. Я совершенно растерялся, не зная, как себя вести.
Собакевич чуть наклонил голову и жестом радушного хозяина пригласил к столу.
— Прошу, Иван Михайлович, поужинать с нами, чем Бог послал,— сказал он. — Весьма польщён… Тронут до глубины души… Великая честь попотчевать столь выдающегося актёра… У меня, сами знаете, как. У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся!
Я озадаченно поскрёб затылок. Это уже был больше Собакевич, чем великий актёр Михаил Ломарёв.
— Спасибо, я сыт…
— Когда ж тебя успели покормить? — весело воскликнула Лиза. — Ну давай, не вредничай! Всё для тебя!
Я с интересом рассматривал татуировку на левом плече Лизы, наглую рыжую кошачью физиономию в вензелях, и чутьём понимал, что это рисунок со смыслом.
— Да нет, правда пока не хочу. Может, позже.
Есть и правда совсем не хотелось, тем более не вызывала доверия огромная румяная свинья, с хитрой ухмылкой на физиономии, у которой угрюмый Собакевич и Бересклет, с лоснящимся лицом от жира, выели полбока. Я просто содрогнулся, на них глядючи. И на прожорливую вегетарианку Леру было больно смотреть. Перед ней на большой тарелке лежала баранья нога, которую она всякий раз с трудом поднимала и, еле удерживая в своих хрупких руках, выгрызала кусок. Рядом с тарелкой горой лежали обглоданные кости. Меня так и подмывало спросить: дорогая, а как же борьба с калориями и вегетарианство? А ещё я чуть не ляпнул: любимая, ты одна, без Шмыганюка?
А вот Лиза почему-то к мясному не прикасалась. Она пила кофе из маленькой чашечки и время от времени хрумкала неимоверно большой плиткой шоколада.
— Ну, Иван, как прошли смотрины? — хмурясь, спросил Ломарёв. — Ознакомился со своей истинной жизнью? Рассказывай без утайки, тут все свои.
— Спасибо, ознакомился.
— А меня там видел? — спросила Лиза своим тоненьким голоском. — Мы там с тобой случайно не женаты?
— Вот этого я не знаю, — сказал я и скосил взгляд на Леру. — К сожалению, скорей всего, нет…
— Ой как жалко!.. — простонала Лиза. — А я так надеялась!..
Лера даже голову не подняла и, кажется, даже не вздрогнула. Я замешкался и, стремясь свильнуть в сторону, обратился к Бересклету:
— А вы, Вячеслав Вячеславович, какими судьбами здесь?
— Да всё за тебя, Ванечка, переживаю. Боюсь, как бы ты тут в одиночестве умом ни пошатился…
— И я очень боюсь, переживаю, места себе не нахожу… — чирикнула Лиза.
— Тронут. Да я как-то уже и не скучаю… — задумчиво сказал я и не нашёл ничего лучше, как спросить: — С каких пор, Вячеслав Вячеславович, вы стали странные шапки носить?
— Что ты, Ванечка! Это хобби у меня давно. Ты, верно, не замечал. Сколько себя помню, головные уборы коллекционирую. Казалось бы, всё отдал бы за какую-нибудь новенькую шапочку. Что-нибудь этакое оригинальное, с помпончиком, с рюшечками, какую-нибудь мурмолочку, чтобы сердечко радовало. Но последнее время я редко-редко что-то такое встречаю. А без этого у меня и вдохновения-то нет. Пусто на душе и уныло. У тебя никакой шапочки на примете не завалялось?
— Да есть, как же… Могу вам свою шапку-ушанку подарить, и кепка там ещё… на антресолях. Вы у моей вдовы спросите, ей теперь без надобности, она отдаст. Даже, Лерочка?
— Барахла не жалко…
— Напрасно ты голову открытую носишь, — торопливо советовал Бересклет, — шапочка обязательно нужна. Я даже сплю в чепчике, а как же, на крайний случай платочек подвязываю. А то так и мысли могут выветриться. — Бересклет подвинулся ко мне поближе и заговорщицки зашептал: — Мысли и украсть могут, если их шапочкой не прикрыть.
Сразу на сердце тоскливо стало, муторно. Мне как раз о душе подумать нужно, а тут приходится всякий бред слушать, общаться с неприятным человеком.
Бересклет вдруг напустил на себя серьёзный и озабоченный вид и говорит:
— Вообще-то, Ванечка, правильно подметил: не просто так пришли. Талант нас твой беспокоит… Талант у тебя огромнейший, мало, кто так одарён, ох и мало, единицы! Раньше-то он у тебя никак проявиться не мог, не прорваться, не пробиться… Теснился где-то в душе… А сейчас наконец-то на свободу вывалился…
— О чём это вы, Вячеслав Вячеславович? — с усмешкой спросил я.
— Скажу тебе по секрету, Ванечка: ты затем в этом страшном театре оказался, дорогой мой, чтобы твой талант наружу вышел…
— Ну да, теперь ему самое время выходить…
— Я сейчас новую пьеску ставлю. Думаю, и тебя привлечь. На главную роль…
— Меня?.. Премного благодарствую от щедрот ваших…
— Напрасно иронизируешь. Я понимаю, ты на меня в некоторой обиде: я тебя зажимал, главных ролей не давал. Но теперь всё изменилось: всецело покорён твоим талантом и готов предложить нечто очень серьёзное. Это поистине звёздная роль. Она подымет Ивана Бешанина на недосягаемую высоту.
— И как называется ваш новый спектакль?
— «Нет кривды на земле, но нет её и ниже».
— Да-а, интригующе… Многообещающее название…
— Признаюсь, раньше о тебе даже и не вспомнил бы, а теперь, думаю, только твой талант сможет осилить эту роль.
— Как же я вам сыграю, когда я вроде как умер?
— О тебе и речи нет, — насмешливо сказал Бересклет. — От тебя, конечно, толку уже, как от дохленькой анорексички… Я о твоём таланте говорю…
— Ой, Вячеслав Вячеславович, всё-то вы загадками говорите! — певуче и насмешливо сказала Лиза. — Ваня же не понимает, какое радостное событие в его жизни случилось… Ваня же думает, что он умер, что его землёй засыпали, могильной плитой придавили…
Лера усмехнулась и принялась дальше баранью ногу обрабатывать.
— Кто, Ванечка умер? — Бересклет напустил на себя озадаченный вид. — Какой Ванечка? Наш Бешанин? Ванечка, побойся Бога, ты правда так думаешь? Да ты у нас, как Ленин, живее всех живых… Даже выглядишь здоровее Ильича…
Меня этот цирк немного озадачил.
— Вообще-то я уже это слышал, — хмуро сказал я. — Даже сам себя живого видел. Кстати, на «Ящике Пандоры». Только никак понять не могу, что это за фокус такой.
— Ты, Ванечка, как жил, так и продолжаешь жить, — сказал Бересклет и вольно процитировал отрывок из стихотворения Николая Заболоцкого: — Ты был сосуд, в котором пустота, — теперь огонь мерцает в твоём сосуде…
Бересклет с Лизой, перебивая и дополняя друг дружку, стали объяснять мне, какой со мной «фокус» случился. В общем, презабавнейшая история… Весь механизм я, конечно же, не понял, но суть вроде уловил. У вас сейчас точно ум за разум зайдёт.
Ну и вот, та придуманная жизнь, которую моя «спятившая» душа создала в каком-то своём вымышленном мире, оказалась не такой уж виртуальной… То есть эта жизнь, конечно же, существует только благодаря силе воображения моей души, и персонажи, разумеется, вымышленные, нереальные, как бы экранизированные, не более того, а вот мой Иван Бешанин настоящий… Дело в том, что сознание действительно порождает душу. Но и сама душа потом может породить сознание, и не одно. Такой вот взаимообратный процесс. Математики бы сказали: уравнение прямо и обратно пропорционально. А физики бы поддакнули: принцип симметрии. Они вообще на этом принципе видят всю основу мироздания. Вот и получается, у того придуманного Ивана появилось такое же сознание, как и у меня, ну и соответственно как и у нашей души.
А случилось вот что. Своей придуманной, виртуальной судьбой моя душа гордилась, а на свою реальную жизнь, где я пребывал, взирала с тоской и унынием. Что и говорить, не оправдал я её надежды. Актёрский талант не раскрыл в полной мере, а от Ксении, родной и любимой, и вовсе отмахнулся. Женился на Лере, совершенно чужой, злой и не любимой. Словом, душа моя, как строптивая свекровь, Леру невзлюбила, а в Ксении души не чаяла. Трудно, согласитесь, её в этом осуждать. Сердцу не прикажешь, а уж душе тем более: ей виднее. Душа, наверно, оперирует только настоящими ценностями и не подвластна каким-либо искушениям и соблазнам, которые человека с толку сбивают. И даже, возможно, не мы с Лерой виноваты, что у нас детей не было, а это моя душа всячески препятствовала. Ну и душа Леры — тоже. Думаю, она также была не в восторге. А может, и где-то там свыше никаких детей для нашей пары не было предусмотрено.
Я спросил об этом Леру, и она сразу скривилась.
— Какие могут быть дети! — фыркнула она. — Наши души просто не выносили друг друга. Твоя душа давно уже с этой вашей Ксенией, ещё до нашего знакомства. Может быть, вы даже с рождения повенчаны. А я — так… У вас сердечная привязанность, а меня сразу— в штыки. Вот я и злилась.
— Получается, я и себе, и тебе жизнь испортил?
— Ну, наверно…
— А ты разве не жалеешь?
— А что жалеть: такая уж моя горькая участь… Всё равно выйду за богатого. Не за одного, так за другого. Рожу ему ребёнка, если приспичит… А любовь… любовь, она в душе начинается. Душа начинает о любви мечтать, душа любви просит… А моя душа молчит. Может, когда и проснётся. Рано или поздно. Лучше бы не проснулась. Потом это будет только мука.
— Забавно, получается, я себе смертный приговор подписал, когда мы поженились?
— Выходит, так.
— Ага, так и есть, Ваня, — шутейно стеная, вмешалась Лиза. — Терпела твоя душа, терпела изменьшество твоё и непотребный образ жизни, до поры до времени всё сносила, и в один прекрасный день терпение у неё лопнуло: решила тебя заменить.
— С какой стати она терпела? — возразил Бересклет. — Она давно уже на Ванечку рукой махнула. Ей зачем эти страдания? Какой смысл? Только время терять. Как поняла, что толку не будет, уединилась и стала старательно замену готовить. А уж когда новоё сознание Ванечки созрело до нужной кондиции, тут только и осталось подходящий момент выждать.
— Ну да, так всё и было, — согласилась Лиза. — Вань, только не подумай: душа твоя не монстр какой-нибудь. Просто… сам знаешь, насильно мил не будешь. Душа живёт по законам любви, а ты её не слушал, игнорировал…
— Да-а, подкараулила она тебя на именинах… — задумчиво сказал Бересклет. — Пирушка, пьянство — грех это… Теперь ты как бы заново в свой день рождения родился. Символично… Внешне ты там никак не изменился, а вот внутренне — другой стал. Разумеется, окружающие ничего не заметили, только близкие люди…
— Ага, я вот перемену сразу почувствовала, — чирикнула Лиза.
— И я тоже сейчас удивляюсь: талантливо играть стал, сукин сын! Прямо какой-то рывок, гигантский скачок в актёрском мастерстве! Теперь амплуа Бешанина безгранично: раскаявшийся грешник и самодовольный греховодник, калека-страдалец и беспечный красавец мажор, тихий дурачок и экзальтированный наглец, буйный псих и изощрённый хладнокровный преступник. У кого ещё такой широкий диапазон? Вот-вот, теперь Ивану Бешанину буду только главные роли давать.
— Неужели так просто: меня выдернули, а на моё место… в моё тело сознание придуманного Ивана сунули? — засомневался я. — У него же история жизни другая, память и всё такое.
— Теперь он с твоей памятью. Свою виртуальную жизнь он, конечно же, забыл, а точнее, всё это осталось где-то на подсознательном уровне.
Я вспомнил, как только что воспринимал его жизнь, как свою, когда увидел Леру. Так просто побывал в его шкуре, и теперь он так же влез — в мою, со всей моей памятью и историей жизни. Забавно всё-таки получается: теперь та костлявая брюнетка, его несчастная любовь, по которой он убивался и в слезах плавал, теперь его жена, и лежат они рядышком в одной постели. Правда, теперь он историю своей несчастной любви не помнит, но всё равно — мечты сбываются…
— А ты заметила подмену? — спросил я Леру.
— Ещё как заметила! — болезненно усмехнулась она. — Даже влюбилась в своего мужа… Первый раз в жизни…
— А он?.. Он к тебе как… любит?
— Так же, как и ты… старательно делает вид, играет… «Золотце», «солнышко», «лапушка»… Только ещё больше какой-то задумчивый… Всё время что-то репетирует… Меня избегает, естественно…
— А как же твой Шмыганюк?
— А ты откуда про него знаешь? — удивилась Лера и даже перестала жевать.
— Да так… видел кое-какие ваши постельные сцены…
— А-а… Вообще-то мы давно с ним… этим занимаемся…
— Я уже понял.
— Ещё до нашей с тобой свадьбы. Хочешь узнать подробности?
— Да нет, мне уже всё равно, — мне стало как-то не по себе, и я повернулся к Бересклету. — Талантливый, говорите… А ещё что в нём такого другого?
— Эх, Ванечка, всё это так тонко… На первый взгляд разницы никакой, а приглядишься — всё разное. Характер, привычки, склад ума, у него другие ценности, иное восприятие жизни — словом, мыслит иначе. Это как с близнецами. Вроде одинаковые, а начнёшь копаться — небо и земля.
— А может, и нашего Николая Васильевича Гоголя тоже подменили? — осенило вдруг Ломарёва-Собакевича. — Никто до сих пор понять не может, почему у него в конце жизни сильно почерк изменился. Какие-то другие, крупные буквы, пошли, как будто это рука совсем другого человека. Да и вообще, за девять лет толком ничего не написал. Да-а… а мы с Павлом Ивановичем так ждали второго тома!..
— Очень даже может быть, — согласился Бересклет.
— Вань, у вас совсем разные жизни были — как вы можете быть похожи? — сказала Лиза.
— Так уж разные? Как я понял, в одном театре служим. Он же не слесарь и не банкир, а такой же актёр.
— Да, но он восемь лет с любимой прожил, а ты — со мной… — опять просунулась Лера.
— Ну да… Другими словами, он жил с той, которая его любила, а я с той, которая не любила и изменяла.
— Ну, можно и так сказать, — охотно согласилась Лера. — Знаешь, Вань, у меня будто гора с плеч свалилась. Больше не нужно врать и притворяться — какое счастье! Надо только помочь твоему Бешанину поскорей развалить нашу «крепкую» семью… А то он сам никак не решится.
Я слушал Леру вполуха, а сам думал о Ксении. Если весь этот сыр-бор из-за неё, встретился мой Иван с ней или нет?
— А как же Ксения? — спросил я. — Её он тоже забыл? Ведь в той, придуманной жизни, они были вместе.
— Да, восемь лет были женаты… — вздохнула Лиза. — А теперь Ваня знает о ней столько же, сколько и ты. Но любовь зря не пропадает, от неё так просто не избавиться. Теперь наш Ваня почувствует сердцем Ксению гораздо сильнее.
— Ой, только не надо мне про эту вашу Ксению! — взмолилась Лера. — Неужели нельзя о чём-то другом поговорить?
Лиза будто не услышала.
— Вообрази, Вань, какие искры посыплются, когда их глаза первый раз встретятся! Страшно даже подумать!..
— Тут и думать нечего… — буркнула Лера.
— Нет, ну вы только представьте! — не унималась Лиза. — Выходит, значит, наш Ваня из театра после спектакля или репетиции, и внезапно натыкается взглядом на таинственную незнакомку. Он, естественно, понимает, что видит её впервые в жизни, но сердцем и всей душой чувствует судьбоносность этой встречи. Их глаза встречаются… Ваню, разумеется, пронзает молния, и не одна, искры летят во все стороны, флюиды накрывают сплошным потоком, слышен трубный глас ангелов, их стрелы впиваются в его страстное сердце, которое рвётся из груди от радости. И он, оглушённый и потрясённый, смотрит на такую необыкновенную и родную ему незнакомку и не может отвести взгляд… Он ясно осознаёт, что вот она — родная душа, посланная ему небом, его вторая половинка, единственная и любимая, желанная и неповторимая, ради которой появился на свет и которую искал всю свою жизнь! И вот он идёт к ней, несёт всякий вздор и банальную пошлятину, вроде той: мол, у меня такое чувство, что мы с вами знакомы, я вас где-то видел, может, мы с вами встречались на небесах?..
— Лизонька, прекрати! — прикрикнул Бересклет. — Над такими вещами не шутят! Да и Ванечке больно...
— А вот я спросить хочу, — громко сказала Лера, вытирая салфеткой губы. — Мне вот интересно: завидуешь ты той настоящей судьбе, да?
Я промолчал, не зная, что сказать, и просто пожал плечами.
— А что ему завидовать! — словно не понимая, сказала Лиза. — Не чужому дяде свою жизнь доверил…
— Конечно, завидует! — с вызовом глядя мне в глаза, сказала Лера. — У того Бешанина сейчас честная и настоящая жизнь начнётся.
— Да, скоро первый премьер будет, — поддакнул Бересклет. — Шесть спектаклей всего сыграл, а публика уже повалила, полные аншлаги. Слушок прошёл, что необычный актёр появился. Звезда в труппе… Именитые режиссёры уже интересуются, мне звонят. Главные и яркие роли его ждут, настоящая любовь и слава. Такую всенародную любовь, снимаясь в пошлых сериалах или скабрезных шоу, ни в жизнь не завоюешь. Народная любовь — эта штука настоящая, искренняя.
— Да, хорошо, когда актёрская рубашка как влитая, — сказал Ломарёв. — Тогда душа человеку все свои накопления отдаст и на посылках будет.
— Это всё не главное, — важно возразила Лиза. — Главное — Ваня сейчас любимую Ксению встретит. Жить с любимой — это… за это можно всё отдать!
Бересклет нахмурился и сказал:
— Какая у них там с Ксеничкой жизнь будет, пусть души головы ломают. А нам надо думать, как нашего вот этого Ванечку спасать, как его теперь употребить… А то исчезнет навсегда, и мы этого себе никогда не простим…
Меня вдруг осенила страшная догадка.
— «Спасать»?.. И правда… а как же я? — тоскливо спросил я. — Меня что, в виртуальный мир сунут?
— Да нет, зачем, — пожала плечами Лиза. — Какой смысл? Да это и невозможно.
— Значит, я скоро умру по-настоящему?
— Ну, не скоро… — с умным видом сказал Бересклет. — Конечно, никому это не надо — два сознания с одной и той же памятью жизни. Но ты здесь в театре как бы никому не мешаешь… Пока… Изолирован надёжно, стены мраморные… Ты не бойся, всё произойдёт быстро и безболезненно. Ты и не заметишь.
— А что мне бояться — давно готов. Просто хочется узнать, как у нас с Ксенией получится. Я, может… уже люблю её. Да и всегда любил.
— Ах как это трогательно! — воскликнула Лера.
Я будто не слышал и задумчиво обронил:
— Я бы сейчас и сам… с ней познакомился.
— Ну сейчас-то, конечно! — зло сказала Лера.
Я опомнился и, стараясь быть насмешливым, спросил:
— Значит, прикажете, покойника репетировать? Хорошо…
Бересклет ухмыльнулся.
— Мы здесь как раз для того, дорогой мой, чтобы ты, не дай Бог, покойника не сыграл.
— Ой, я так боюсь за Ваню, — заламывая руки, всхлипнула Лиза. — Мы должны сделать всё, чтобы спасти его. Мы просто обязаны!
В этой её выходке так и сквозила игра и фальшь.
Я ровным счётом ничего не понимал и даже как-то растерялся. Бересклет и Ломарёв смотрели на меня с жалостью. Лиза перестала ёрзать и задумчиво расправляла фольгу на шоколадной пластушине. Одна только Лера равнодушно хрустела хрящиками. Повисла неловкая пауза, и наконец Бересклет задумчиво проговорил треснувшим голосом:
— Как же трудно тебя спасти... Гораздо легче утилизировать…
И опять гробовая тишина.
Тут заговорил Ломарёв.
— Сам видел, Иван, какая у тебя душа талантливая. Одна всего «Ревизора» сыграла! Силища у неё огромная, и говорить нечего.
— Что есть, то есть… — согласился Бересклет. — Сильная у тебя душа. Можешь ею гордиться. Иные души толком заменить сознания не могут. Сбои со всякими разными последствиями случаются. Бывает, память о виртуальной жизни всё-таки просачивается, и одно наслаивается на другое… А это, Ванечка, помешательство, раздвоение личности или ещё какая-нибудь разладка сознания.
Мне вдруг невыносимо захотелось увидеть свою «сильную» душу.
— А всё-таки можно мне как-то с ней встретиться, ну, с душой своей?
Лера хмыкнула и отвернулась, поглядывая в зрительный зал.
— Увы, это невозможно, — вздохнул Бересклет.
— Почему? Мне просто повидаться.
— Дело в другом: это невозможно в принципе, — сказал Ломарёв. — У вас одно и то же сознание, но дело даже не в этом. Этой встречи не может быть, потому что не может быть никогда. Эта истина — для всех. Никто никогда не видел Бога. А душа — это частичка Бога. У неё та же природа… божественная… Душа принимает разные образы, проявляя своё сознание в одном или другом месте, а саму её увидеть или понять невозможно.
Меня это просто обескуражило. Помнится, Алаторцев говорил, что, мол, моё сознание постепенно перетечёт в душу, и тогда я себя душой почувствую. Да и другие тоже что-то подобное вещали: дескать, время надо, настоящей душой сразу не станешь, быстро только кролики родятся. И вот я постепенно претерпевал духовную революцию, неумолимо рос нравственно и эстетически, совершенствовал моральные качества и пополнялся знаниями. Всё больше и больше чувствовал себя душой, особенно когда окунулся в свою виртуальную жизнь — и на тебе, холодным ушатом обдали. Даже не успел толком порадоваться. А теперь, получается, стать душой мне вообще не светит, к тому же она теперь самый мой лютый враг...
Мне ещё тоскливей стало, и так жалко свою непутёвую житёшку — прямо комок к горлу подступил, и что-то предательское и коварное сжало сердце.
— Ванечка, ты на свою душу зла не держи, — словно угадав мои мысли, сказал Бересклет. — Скажи спасибо, что она такая дальновидная и расторопная оказалась. Не замени она тебя вовремя, может, и настоящая смерть пришла бы. Ну, в лучшем случае кома или летаргия.
— Нормальная душа всегда должна какое-нибудь сознание в запасе держать, — поддакнул Ломарёв. — А то бывает, искажённое сознание вытесняет разум, или сознание вовсе теряется, а заместить его нечем, и приходится телу в летаргическом сне пылиться. Без всякой пользы. Иной раз из-за этого человеку даже умирать приходится.
Тут мне рассказали, отчего летаргический сон случается. Это когда сознание временно в тусторонний мир выдёргивают. Тогда остаётся тело без сознания и валяется в спячке, пока сознание назад не вернётся. Может и десять лет пролежать, и двадцать, и тридцать, а то и больше. Ну а время всё равно идёт своим чередом, и биологические часы тикают, и песок сыплется — энтропия, одним словом, — а вместе с тем и сознание в тустороннем мире мужает, и душа вместе с ним. Поэтому-то люди после летаргического сна быстро стареют. В короткий срок навёрстывают упущенное и потом выглядят согласно паспортным данным. Я и впрямь вспомнил одну нашумевшую историю, где женщина проспала тридцать лет, а потом за год постарела на эти самые тридцать лет. И дальше уже начала жить в обычном временном ритме.
Мне вдруг забавно стало.
— Ну и держала бы меня на всякий пожарный случай. Одна голова хорошо, а две — лучше. Запас пить-есть не просит…
— Так-то оно так… — вздохнул Бересклет. — Но если ей надо, она лучше придумает, а ты… ты — отработанный материал…
— И что теперь, она меня повесит или расстреляет?
— Смешного мало, — фыркнула Лера, отрывая кусок от наполовину обглоданной бараньей ноги. — Хотя я лично бы сначала повесила, а потом для верности расстреляла… Или наоборот. Без разницы.
— Ой, Ванюша, тебе лучше не знать! — с наигранным страхом в глазах сказала Лиза. — Это такой ужас! Такой ужас! Сначала заклюёт до смерти, а потом… — Лиза с жалостью на меня смотрела, покачивая головой из стороны в сторону, точно представляла себе во всех красках, какой ужас меня ожидает. — Ой, Ванечка, бедненький…
— Да, разозлил ты её… Как там у поэта… — Бересклет важно приосанился и выдал бессмертные строчки:
Всё сметая на пути, без сомнения круша,
Лезет в бешенстве наружу разъярённая душа.
Мы, конечно, бесценный мой, на твоей стороне. И постараемся сделать всё от нас зависящее, защитим, сохраним и спасём, приумножим… и всё такое. Но дело это ох как непростое!
Лиза пошла ещё дальше.
— Правильно, и я не согласна: нелепо Ваню ликвидировать. Он человек неплохой. Он же не виноват, что самого главного в жизни не понял… Давайте лучше придумаем для Вани какое-нибудь испытание. Душа любит, когда человек мучается. Нужно шибануть так, чтобы у него дым из ушей пошёл…
Ничего себе пожелание! Я с интересом посмотрел на Лизу: она ушла в лёгкую задумчивость, манерно прикрыв глаза, словно придумывала для меня какое-то изощрённое наказание.
— А кто тут против Вани? Мы все — за него, — сказал Бересклет. — Только… испытания… какие могут быть мёртвому припарки? Поздно. Испытания — это когда исправить надо, поставить на правильный путь, к истине натолкнуть. А теперь его жизненный путь занят. Да… плохо дело, плохо…
Я слушал эти вроде как здравые стенания, и никак не мог понять, какую Бересклет хочет соломку подстелить. Наконец он сделал вид, что его осенило.
— Вот что! — вдруг радостно воскликнул он. — Тебе, Ванечка, сейчас надо на другие жизни переключиться… Поживёшь в чужих шкурах. Глянешь на себя со стороны... «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Это Серёженька Есенин про такие же заблудшие души сказал.
— И как это, интересно? — не понял я.
— Очень даже просто. Зря, что ли, мы с Лизонькой тебе нормальную голову пришили… Теперь можешь копаться в чужих пороках, как в своих…
— Забавно… Какие любопытные детали проясняются…
— Вань, ты не думай, мы тебе очень хорошую подборочку жизней подобрали, — сказала Лиза. — Уж кто-кто, а мы-то с Вячеславом Вячеславовичем в режиссуре толк знаем! Стопудово будешь доволен!
— Ага, наберёшься опыту, сколько твоей душеньке угодно. Актёрское мастерство отточишь.
— Соглашайся, Вань, — сказала Лиза. — Всё занятие какое-никакое, а то мыкаешься в театральных стенах, болтаешься между небом и землёй как вошь на гребешке.
— Соглашайся, Ваня, — присоединилась и вдовушка Валерия, облизывая замасленные пальчики. — У тебя есть шанс исправить своё жалкое, загубленное сознание.
— Да мне всё равно! — надулся я. — Делайте что хотите!
— Ну, вот и хорошо! Вот и чудненько! — обрадовался Бересклет.
— Вань, ты молодец! — сказала Лиза и сразу заторопилась. — Ой, извини, засиделась я, а мне надо с мужичками насчёт съёмок перетолковать...
В ту же секунду вместо Лизы крестьянка Лизавета Воробей объявилась. На лицо они совсем не похожи, да и в теле Воробей куда полнее и дороднее. Она испуганно уставилась на Собакевича, и платочек нервно затрепыхался в её руках.
Я оглянулся и среди бородатых мужичков увидел весёлую Лизу Скосырёву. Она заразительно смеялась и что-то увлёчённо объясняла мещанину Пименову. Мужики глазели на неё, как на неведомую диковинку, и пускали слюни…
— Ванечка, тебе пора… — услышал я «заботливый» голос Бересклета, и в ту же секунду всё перед моими глазами поплыло, помутилось… И сквозь пелену мне показалось, что свинья на подносе повернула голову в мою сторону, улыбнулась ещё приветливее и ободряюще подмигнула.

Действие II
Явление 1
Жизнь замечательных людей
Закинуло меня в жизнь какого-то Шмахеля, директора мясокомбината. Довольно грузный мужчина лет тридцати пяти — сорока.
Сначала я увидел Шмахеля глазами его секретарши.
Шмахель важно и величественно вошёл в приёмную, и секретарша при виде его расцвела, вскочила со своего места и чирикнула ласковым голоском:
— Доброе утро, Семён Генрихович!
Шмахель мимолётно кивнул и прошёл в свой кабинет, чуть ли не ногой открыв дверь.
Через пару минут секретарша зашла к нему с бумагами и чашкой кофе, и я увидел желеобразную чиновничью тушу, которая расплескалась на всю ширину стола. Словно перину бросили комком в чиновничье кресло.
Странное чувство я испытал...
Знаете, при жизни я много раз слышал увлекательные байки счастливчиков, побывавших в состоянии клинической смерти. Мол, летали они там, парили над телом или вовсе неведомо где. Истории у всех, конечно, разные: кого-то засасывает в туннель, в конце которого стоит некая неведомая сила с фонариком. Кого-то тащит ещё неизвестно куда, где уйма народа или природа диковинная, ненашенская. Кто-то ангелов видит, а кого-то и черти под руки хватают и влекут в бездну чёрт знает за что. Но есть одна странность, где полное единодушие. Почти все поют одно и то же, якобы с такой неохотой, с таким невыразимым отчаяньем возвращались в тело! Дескать, упирались до последнего, всеми руками и ногами, брыкались и лягались, а их всё равно насильно в укупорку впихивали.
Правда это или нет, не о том речь. Интересно, что у человека резко меняются ценности. Мечтает, скажем, человек при жизни о богатстве, о славе и власти — словом, о неограниченных возможностях и о проявлении своей неординарности и исключительности. И всякая мысль о смерти наводит, само собой, на ужас и уныние. А выпрыгнул из тела — и сразу же забывает все свои накопления и стремления. Назад его уже ни за какие коврижки не заманишь. И нет ему дела, что для его родных и близких смерть его будет жестоким ударом.
Странное чувство меня посетило. Я также ощутил себя душой, которую собираются впихнуть в это тело зажравшегося чиновника. И вот я испытываю ужас и упираюсь изо всех сил. Хотя вроде бы эта жизнь благополучная, жизнь состоявшегося и уважаемого человека.
И это, хоть и косвенно, случилось… Я стал видеть глазами Шмахеля.
Секретарша положила бумаги на стол, поставила чашку кофе, мило улыбаясь, промурлыкала дежурные фразы.
Шмахель угрюмо посмотрел на приличную стопку бумаг и спросил:
— Ирочка, деньги перевели в оффшоры?
— Ещё вчера в обед. Вы же уже спрашивали, Семён Генрихович.
— Ах да, спасибо.
Ирочка заботливо поправила что-то на столе и, игриво виляя бёдрами, удалилась.
Шмахель некоторое время, помешивая ложечкой в чашке, пребывал в отупении без какой-либо живой мысли, потом подошёл к потайному бару, открыл его, не спеша вынул бутылку американского коньяка и плюхнул себе в рюмочку.
Кто-то, может быть, подумает: «Вот это жизнь! Богатый, должность директора, и рюмочку в любое время пропустить можно». Но я ничего кроме омерзения не испытал. И вкус этого коньяка показался мне противной настойкой из клопов.
Ну а далее мясной директор на плановый обход отправился. Идёт он, значит, мимо оборудования, разделочных столов и конвейерных лент, на работниц и работников, как на козявок ничтожных взирает. Вокруг него заместители и начальники цехов увиваются. Рассказывают чего-то там, показывают, планов громадьё. Шмахель их вовсе не слушает, в одно ухо вскочило, в другое — выскочило. Думы его в похмельном бреду варятся. Да и то сказать, мысли его меня в тяжкое уныние вогнали. Если хотите, вот кусочек: «Что за дерьмовый коньяк! Пью, пью, а голова не проходит. Давно так не трещала. А тут ещё ходи, смотри на это быдло. Без меня никак не могут обойтись, тупорылые…» — а дальше такая грязнота и ругань самая что ни на есть мерзейшая, которую ну никак нельзя на чистый белый лист положить.
Неожиданно к важной процессии подошла маленькая хрупкая женщина, с измождённым лицом, и спросила:
— Семён Генрихович, когда же мы зарплату получим?
Подошли и другие работницы.
Шмахель сначала тупо смотрел на них, а потом с ним случилась истерика.
— Да подождите вы с этой зарплатой! Я же говорил, у нас проблемы с сертификацией!
— Но как же… третий месяц уже… как же нам жить? — разволновались работницы.
— Да разве я не понимаю? Я верчусь как белка, меня все за горло держат! Санэпидемстанция, пожарные, администрация… всем дай! Проверками замучили!
— Но мы каждый день продукцию отгружаем.
— И что? А вы знаете, сколько банку надо по кредитам платить? А налоги? И сырьё надо покупать!
— Как же быть?
— Потерпите! Потерпите! — и весь такой пунцовый от возмущения поспешил из цеха.
Но через несколько шагов вдруг остановился и, обуреваемый клокочущим гневом, обернулся с перекошенным лицом.
— Думаете, я не знаю, что вы мясо домой таскаете? Воруете да ещё деньги требуете? Я вам покажу деньги! Кому не нравится, уходите! У меня за забором очередь стоит! — и поскакал, тряся с ног до головы обвешанным свиным жиром.
— У вас своруешь! У вас на каждом метре видеокамеры! — с вызовом крикнула курносая молодая работница.
Шмахель остановился как вкопанный.
— Уволить её! — взвизгнул он, вонзив взгляд в оробевшего мастера. — Пускай катится!
Только у бара у него прошло возбешение. Утешил рычащее нутро, вызвал машину и укатил в серебристом «Мерседесе» в боулинг играть. В милый сердцу клуб. Тут тебе и баня, и сауна, и девушки, всегда готовые спинку поскрести.
Ну и Шмахель без внимания не остался. Две стройные длинноволосые блондинки, сидя за столом в одних купальниках, стиснули рыхлое тулово между собой и певуче щебетали всякий вздор. И это тулово уже совсем расплылось в пьяной одури, сияло как масленый блин и лишь плямкало толстыми губами: гы-гы, гы-гы... И мне передалось это крайне пьяное состояние. Я тоже мало что соображал и чувствовал, как в голове что-то гулко ворочается и изредка со звоном брякает.
В самый чудесный момент, как в лучших мелодраматичных опусах, нагрянула законная жена…
Согласитесь, мне несказанно повезло. За какой-то небольшой кусок времени перед моими глазами сложилась более-менее ясная картина жизни «уважаемого человека». И с супругой его познакомился.
Этой женщине на вид где-то под сорок. Маленькая и толстая, нелепое крашеное каре на голове. Надутые, как у трубача, щеки и, где-то посередине, — ярко-напомаженные пухлые губы.
Она ворвалась в предбанник, как пар с каменки. Сходу завизжала, разбрызгивая фиолетовую пену в разные стороны и на потолок, — и девушки прыснули кто куда. Эта женщина совсем не стеснялась в выражениях, билась в истерике, швыряя злобные обвинения, и притаптывала пухленькой ножкой. Орала так, что у неё серёжки брякали в разные стороны. А мясной директор тупо ворочал глазами и плавал в пьяном бреду, не в силах связать пару слов.
Основное, на что обманутая супруга упирала и давила, — дескать, он всем обязан ей — её связям и деньгам, вытащила из «нищеты и дерьма», а главное, благодаря ей он на свободе… и вот на тебе — оказался свинья свиньёй…
Типичная трагедия…
Вот тут-то я, мгновенно протрезвев, и вырвался из этой жизни. Очнулся, само собой, в своём театре почему-то на кровати Зорина. Лежал себе спокойненько, накрытый одеялом с зайцами, став таким же толстым, как мясной директор. Правда, меня это нисколько не озадачило, разве что шальная мысль мелькнула в голове, что лучше бы я секретаршей Ирочкой очнулся… Впрочем, ирония меня как-то сразу оставила, и не то чтобы не мог встать, придавленный собственным жиром, а такая тоска нашла — вы даже не представляете. Кинуло меня в апатию и задумчивость. Я с содроганием вспоминал мерзкую жизнь Шмахеля и эту женщину. Я бы, может, и махнул на неё рукой — дело житейское, обманутая женщина, — но самое интересное, что я вспомнил эту вздорную особу и по своей жизни. Была она моей соседкой, живущая этажом выше.
Как всё-таки забавно устроена наша жизнь…
Чуть ли не каждый день с потолка ясно слышался её глухой, пьяный и прокуренный голос. Обычно она монотонно и с упоением измывалась над своим сожителем, который вяло и тихо отмахивался. Но иной раз орала так, что весь подъезд трясло, как в дробилке.
Мы с Лерой только что купили квартиру, и всё это казалось неприятным, но не более того. Я, как и все обыватели, здраво рассудил, что со скандальной и вздорной фурией лучше не связываться, себе дороже. И всё же сварливая соседка меня сильно интриговала. Я часто слышал пришибленные реплики её сожителя, из которых ясно было, что эта не обременённая интеллектом особа является… судьёй. Отбиваясь, он пенял ей, что она засудила не один десяток невинных людей, и нередко вспоминал какого-то молодого парня, простого рабочего. В ответ она орала, что он «пьёт и жрёт» за её счёт и вообще, дескать, благодаря ей он на свободе, а «не упакован по полной программе».
Вот скажи кому — не поверят: мол, таких судей не бывает. Я и сам так думал. В моей жизни было одно судебное слушанье, и та судья произвела на меня вполне положительное впечатление — и как профессионал, и как человек.
Поначалу я как-то не придавал значения, отмахивался, как от полной нелепицы. Но однажды соседка пришла с работы, видимо, особенно злая, полчаса срывалась на своего сожителя, изрыгая изощрённые проклятия, а потом разрыдалась. Всхлипывая, она призналась, что какой-то невинно ею осуждённый повесился в камере.
Тут-то, весь такой потрясённый и озадаченный, я и захотел её увидеть. На следующий день стучался в квартиру под разными предлогами, но загадочная особа, в жизни которой, по-видимому, основательно поселился неизбывный страх, мне так и не открыла. Недовольно чего-то там фыркала из-за дверей и грозилась вызвать полицию. И всё же в один прекрасный день я подкараулил её возле подъезда. Ожидал встретить что-то инфернальное и зловещее, но увидел нечто вполне заурядное. Больше поразил меня её сожитель. Высокий и красивый, но изрядно помятый зелёным змеем мужчина, с необычайно грустными и потухшими глазами. Выглядел он гораздо моложе своей сожительницы.
Позже я расспросил бабушек из нашего подъезда, и они мне поведали интересные подробности. Оказывается, соседка пять раз была замужем, детей нет. Все её мужья были красавцы, без какого-либо видимого изъяна, а последние двое — даже моложе. И не сказать, что безвольные, но, странная штука, каждый со временем становился горьким пьяницей.
Меня, конечно, разобрало: в чём секрет этой женщины? Чем она таким приманивает? На какую такую наживку? Казалось бы, бежать надо сломя голову от злой и глумливой особы, но — поди ж ты! И вообще, как такая женщина стала судьёй? Как ей могли доверить человеческие судьбы?
Ну и решил я во что бы то ни стало эту загадку раскусить. Тут и любопытство, и актёрская гордость примешалась. Актёру не грех и в чужом грязном белье покопаться, дабы извлечь какую-нибудь полезную зернинку для ремесла. Опять же каждый актёр, хоть и подспудно, хочет разгадать секрет покорения зрительских сердец. А соседка моя, как ни крути, о чём-то таком ведает. Словом, придумал я познакомиться с её благоверным, а там уж под сурдинку и под водочку выпытать секрет их совместного счастья. К сожалению — не успел, ввиду моей скоропостижной кончины.
И вот лежу я в пастели Зорина на сцене театра и с отвращением и с тоской думаю о бренности человеческой жизни. Как же всё-таки интересно получилось, что в своей жизни я с соседкой и словом не перекинулся, а теперь она почему-то важна для моей души. А этот Шмахель… Для чего, спрашивается, ткнули меня в эту жизнь? Чёрт знает что! Интересно, каким по счёту мужем был Шмахель? Пятого я знал, — значит, кто-то из первых четырёх. Выходит, развелись всё-таки или со Шмахелем случилось непоправимое... И тут меня как током ударило. Альбина… А ведь я знал её ещё в далёкой молодости, и тогда мы и правда могли пожениться… Она была на два года старше меня. Однако подурнела прямо-таки на удивление! Из милой и трогательной девушки превратилась в неулыбчивую, инфернальную особу. Наверное, поэтому в соседке я её не узнал.
Аля когда-то была девчонка из соседнего двора. Тринадцать лет где-то минуло с тех пор. В те годы она и впрямь была очень даже симпатичная девушка. Но у неё была та кукольно-смазливая внешность, которая, как правило, с годами быстро блекнет и даже приобретает некую комичность.
Я познакомился с ней, и у нас было два конфетно-букетных свидания. Я строил радужные планы и плавал в мечтах, но у неё вдруг появился богатый и перспективный нувориш — и она меня очень даже легко и непринуждённо тотчас же отфутболила. Если бы вы знали, как я переживал!
Вскоре она вышла замуж и уехала куда-то. Как впоследствии выяснилось, это было не последнее её замужество. И вот спустя много лет, когда она уже успела нарастить богатую и загадочную биографию, мы совершенно случайно стали соседями. Почему же я не узнал её? Видимо, я бы сразу возомнил, что мне повезло и что судьба хранила меня. Я лежал на кровати Зорина, и мне совершенно не хотелось вставать. Несмотря на свой огромный вес, я совсем не чувствовал тела. Абсолютно ничего не болело, и только сердце щемило тоской.
Незаметно уснул, и мне приснилось, что Ксения пришла устраиваться на работу на «Мясокомбинат» вместо той работницы, которую уволили. Подписывая обходную, мясной директор надменно разглядывал её с ног до головы, пускал слюни, раздувая жирные губы. Ксения смотрела испуганно и покорно. В кабинете были ещё какие-то заместители и начальники, и мясной директор, видимо, решил погарцевать.
— У наших работниц зарплата на девяносто процентов зависит от премии. Как вы сами понимаете, премию ещё нужно заслужить… — он омерзительно хихикнул, окидывая взглядом присутствующих. — Но, я думаю, такая красивая девушка за премию может не беспокоиться…
Ксения нахмурилась, побледнела, но ничего не ответила.

Явление 2
Паноптикум гадких жизней
Проснулся, сами понимаете, вне себя от бешенства и омерзения. Сердце яростно колотилось в груди, набивая себе ссадины, синяки и оскомины, и я задыхался, как будто только что пробежал марафон. Кровати Зорина уже не было, и я лежал на холодных подмостках. Спокойствие и умиротворение бесследно улетучились, и меня охватило какое-то странное беспокойство, предчувствие чего-то зловещего… Одиночество я стал воспринимать ещё острее, впервые почувствовав всю беспомощность и незащищённость своего положения. Одно радовало: я изрядно похудел и стал таким же, как и прежде.
Не успел я опомниться, как меня закинуло в другую чужую судьбу.
Страшно даже рассказывать... Это оказалась жизнь отпетого уголовника и алкоголика, ну просто не просыхающего, по кичке Графин. Я так и не узнал его настоящее имя. Даже сожительница Неля его «Графинчиком» звала.
Первое моё проникновение, скажем так, в эту жизнь стало для меня… каким-то фарсом, что ли. Всё происходящее я видел глазами этого антабуса Графина.
Сидит он, значит, с Нелей утром после бурной ночи за столом, на котором скудная закуска и объедь, рюмки, бокалы и почти опустошённая литровая бутылка водки. На полу валяются пустые бутылки из-под пива и всякий хлам. Комнатушка сама по себе маленькая, какая-то секция, но Графин очень такой довольный, хорошо попал: у него-то вообще своего жилья нет, а тут познакомился с душевной женщиной, с пониманием, у которой свой угол, да и интересы вроде как общие…
Графин в страшном опьянении, еле языком ворочает, а Неля — ничего, бодренькая, ну, по сравнению с ним, конечно. Она элегантно курила, и её помятое личико одухотворённо плавало в клочках сизого дыма.
— А ты мне нравишься. Где живёшь-то? — спросила она.
Тот промычал что-то невнятное, но Неля, видимо, и не ждала никакого ответа.
— Если хочешь, можешь у меня здесь пожить. Это секция моей матери, она недавно умерла, царствие ей небесное. Не понимали мы с ней друг друга, но хоть мне эту халупу оставила. Я здесь не живу, но думаю тоже сюда временно перебраться…
Ну как не ценить такую женщину!.. Какое утончённое понимание мужской психологии!
Неля чуть помолчала, закручивая клубы дыма и раздумчиво поглядывая на своего нового хахаля, потом всё же разоткровенничалась:
— У меня муж, объелся груш, двое детей, скрывать не буду, но ты не беспокойся, они мне не нужны. Хочется начать с чистого листа… мне уже всё надоело! — тут она, конечно, другое, нецензурное слово, использовала.
Сами понимаете, вынужденная замена, да и из дальнейшего монолога Нели чуть ли не половина выпала — многое пришлось вырезать и подкорректировать, оставив только смысловую часть.
Графин опять что-то взмыкнул, но Неля ручкой его остановила — пепел с сигареты в банку со шпротами свалился — и говорит:
— Ты лучше молчи, а то я передумаю… Я тебе хочу свою жизнь поведать… ты уже обо мне, наверно, плохо думаешь… Нет, детишек я люблю… Наливай.
Тот разлил по рюмкам, а Неля смяла сигарету в пепельнице и развязно сказала:
— Давай выпьем за нашу с тобой любовь.
Графин весь такой… как бы сказать... дебиловатый, что ли. Вот-вот, по-другому и не скажешь. Хихикнул в ответ что-то там тоже про любовь, чокнулись они и чендарахнули до дна.
Неля трогательно закусила и повела свою печальную историю.
— Детей-то я люблю… Старшей моей дочке уже десять лет, я её в семнадцать родила. Какая из меня тогда мать? Сама ещё ребёнок, соплячка, ничего не соображала. До сих пор не знаю, кто отец. Догадываюсь… Есть, конечно, кое-какие предположения… В общем, где-то там не убереглась и в один прекрасный день узнала, что беременна. Ну, поплакала, конечно, погоревала, а что делать?
Вся надежда на аборт.
Да только дура я: дотянула, когда пузо на лоб полезло.
А в больничке меня обломали. Расковыряли вдоль и поперёк, анализы всякие изучили и наотрез отказались аборт делать. Врач попался, въедливый такой старикан, видать старой закалки, так и сказал: «Эх ты, дурочка сопливая, я таких, как ты, знаешь, сколько повидал?! Надо было внимательней за своей бочкой мёда следить. Натворят делов в молодости, а потом уже родить неспособны. Годами лечатся, любые деньги готовы отдать, а толку-то?» Я, говорит, уже на пенсии, а мало кому смог помочь. Многим и ЭКО бесполезно.
А на подпольно — денег у меня не было.
Хочешь не хочешь, а пришлось рожать.
Нашла себе жениха, был у меня… ходил тут за мной, в соплях плавал. Свадьбу отыграли, а там уж и родила, семимесячного, как полагается. Эти, врачи долбанные, девочку мою долго выходить не могли, но сейчас она вроде как здоровенькая. А вот через три года мальчик у меня совсем больной родился. Хотела его в интернат для инвалидов сдать, но Вася мой правильный оказался. Сам решил с ним возиться. А меня это всё уже достало!
Мозги Графина плавали в пьяном коктейле и практически никак не реагировали, а вот я слушал эту «трогательную историю» и умилялся. Как всё-таки женщины любят душу изливать! И ведь никто за язык не тянул.
— А детей я люблю. Мне просто не до них как-то было. Времени не хватало. А с мужем мы плохо живём, не люблю я его. Зарабатывает копейки, да он и мужиком-то никогда не был. А ты — ничего…
Неля ещё много чего рассказала, но об этом мне уж совсем говорить не хочется. Потом я ещё несколько раз оказывался в их жизни, и сложилась у меня более-менее ясная картина.
После того свидания они стали жить вместе. Неля вообще оказалась этакий мужик в юбке, меняла свою жизнь, что называется, кардинально и решительно. Ну и Графин вовсю помогал, из шкуры лез. Видимо, он её и заинтересовал, как уголовник, чтобы с мужем рассчитаться. Обманула она своего благоверного насчёт ребёнка, ну, что он отец, и, как это часто бывает, вместо угрызений совести и чувства вины (а может, и из-за этого) росло в ней с каждым годом раздражение, презрение к своему мужу, злоба и ненависть.
И в один из солнечных дней утречком ранним, когда муж ушёл на работу добывать пропитание для семьи, а дочка — в школу, пригнал Графин с друзьями-собутыльниками к подъезду КамАЗ с контейнером и всё ценное обзаведенье из квартиры выбрали.
Богатство там не ахти какое, а всё же и диван, сломанный и растрёпанный, и тот забрали. Телевизор, машину стиральную и посуду более-менее сносную, бельишко опять же… да что и говорить, даже новенькую кровать у дочери Нели унесли — может, пригодится. А как же, новая семья — о себе думать надо, то да сё… Словом, одни белы стены оставили.
Вася как узнал, что жена его вместе со всем обзаведеньем покинула, от сердечного приступа в больницу слёг. А там ему, аллергику, не то лекарство в организм сунули, и его анафилактический шок стукнул. В общем, не выходили. Неле об этом несчастье, естественно, сообщили, но на похороны она не поехала, хотя и трезвая была. Дети сейчас в детском доме, а сама она судится из-за квартиры.
С Графином у неё тоже… не по-людски как-то. Трезвый он — угрюмое депрессивное создание, а как выпьет, так самое настоящее чудовище, как будто в него какое-то зло вселяется. Потом и не понимает, как такое натворил… Напьётся, и Неля после синяки гримирует. Иной раз и не рассчитает дурь-то. Три раза с сотрясением мозга в больнице лежала. А один раз как-то забыл тряпку на руку намотать, чтобы следов не осталось, неудачно стукнул и ключицу ей сломал. Подруги её, «стервы», постоянно в уши надувают: дескать, бежать надо от такого изверга, пока совсем не зашиб. Но Неля — ни в какую, даже в полицию не заявляла. Может, и впрямь любит, а то и деваться некуда: запустила троянского коня, прописала. А потом, Графин хоть и нелюдь, а деньги какие-никакие носит и на работу не гонит. Где, правда, добывает — неизвестно. По ночам часто отсутствует и целыми днями где-то пропадает.
Знаете, мне всегда худо было, когда в их жизни оказывался, словно в какой-то вонючей грязи валяешься и дурь глотаешь. Да ещё всякий раз предчувствие чего-то страшного всё усиливалось и усиливалось…
Потом я ознакомился с ещё двумя ущербными и гадкими жизнями.
Первая была жизнь холёного циника и эгоиста, которого родители «дальновидно» нарекли Оскар… Этот Оскар менял женщин как перчатки и строил карьеру политика. Он вызвал у меня не меньшее омерзение, чем Графин. За его уверенными плечами и высоко поднятой головой не один десяток изуродованных и искалеченных женских судеб. А теперь ещё в свои тридцать пять лет он ухитрился охмурить шестнадцатилетнюю девочку. Подавил её полностью своей волей, навязал своё гнилое мировоззрение, подчинив под свой жизненный план. Эта Геля, не имеющая своего духовного и житейского багажа, превратилась в марионетку, готовую исполнить любую прихоть. И, что самое страшное, спустя всего полгода стала такой же циничной особой.
Он спокойно, как-то мимоходом предал друга, и когда его укорили в этом, он с кривой усмешкой выцедил:
— Меня совесть не мучает, спокойно сплю. Какой-то француз сказал, не помню: «Вовремя предать — это не предать, а предвидеть».
— Довольно циничная фраза, не думаешь?
— Не думаю. Цинизм — это цемент жизни. Он скрепляет шаткую человеческую психику. Перефразируя француза, скажу: осознанный цинизм — это не цинизм, а цемент благополучия и самосохранения. Врачу нужен цинизм, без него он с ума сойдёт. Судье и всем, кто с преступниками дело имеет, также без цинизма никуда. О политиках и военных и говорить нечего.
Увидел я ещё и труса Стаса, мягкого и нерешительного, деликатного до тошноты. Он женат на даме, которая на десять лет старше его. Женщина властная, работающая патологоанатомом, этакий Цербер у ворот ада, готовая в любой момент вцепиться в бездыханный труп. Стасик её называет Катенька, а чаще — Котёночек. Мне показалось, что не далёк тот день, когда она перепутает и вместо трупа препарирует своего мужа.
Правда, с этими жизнями я познакомился довольно поверхностно. Куски хоть и были яркие и судьбоносные, гадкие и разрушительные, но всё было настолько скоротечно, что я не смог толком разобраться.
Но было кое-что, что связывало эти две жизни — жизнь осторожного Стаса и жизнь циника Оскара.
В одном из фрагментов я увидел, как молодой Стас идёт по тускло освещённой фонарями зимней улице. Безлюдно и лишь редкие машины проезжают мимо. И вдруг слышится истошный крик: «Помогите! Помогите!» Стас сразу остановился и посмотрел в сторону трамвайной остановки: там двое пьяных отморозков держали отчаянно кричащую и плачущую навзрыд девушку. «Наш герой» остановился на какую-то секунду в замешательстве, но тут же, угнув голову, побежал прочь чуть ли не вприпрыжку.
Нечто подобное случилось и с Оскаром. Только он даже не остановился — криво усмехнулся и пошёл дальше тем же мерным шагом.
Знаете, эти фрагменты были очень странные: я не понял, чьими глазами я смотрел. Я не видел никакого «своего» тела, не слышал никаких мыслей. Очень странное чувство… Кто-то совершенно таинственный и непостижимый для человеческого разума. Даже страшно подумать…
Надо же, кто-то невидимый всегда смотрит вслед трусливому ничтожеству, которое спасает свою шкурку.
Но вот что интересно: это капание в чужих гнусных жизнях привело меня к удивительному открытию, связанного с Ксенией… Я вдруг вспомнил, что в молодости со мной произошёл похожий случай. Только в отличие от Стасика и Оскара я поспешил на помощь.

Явление 3
Проверка на вшивость
Не подумайте, что хвастаюсь, но этот случай никак не обойти. Помню, я также услышал крик девушки о помощи и тоже её держали двое пьяных отморозков. Было немножко страшновато, но ещё страшней было пройти мимо. Как-то с детства меня приучили, что, когда зовут на помощь, нет места ни разуму, ни рассудку, нельзя медлить ни секунды. Ну и вот, была какая-то словесная перепалка, затем скоротечная драка. Драчун из меня, конечно, не ахти, но тогда мне удалось легко с ними справиться. Они были до того пьяные, что один из них, размахнувшись, сам упал, а другого — я только маленько тюкнул, он и брякнулся. Помню, девушка ещё совсем молоденькая, ей, наверное, не было и пятнадцати. А мне где-то двадцать — двадцать два, точно не скажу. Потом я проводил её до дома и больше никогда не видел.
На этом мои воспоминания закончились, и я уж было собирался подумать о чём-то другом, как вдруг меня закинуло в этот фрагмент моей жизни. И я снова с удовольствием увидел всё то, что произошло тогда. Только смотрел уже не своими глазами, а глазами того таинственного и непостижимого. К тому же меня ждало, не побоюсь этого слова, великое открытие…
Тот невидимый, чьими глазами я смотрел, не сводил своего взгляда с девушки. Причём это было очень странное зрение. Я рывками оказывался то в одном месте, то — в другом, иной раз совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Конечно же, я смог очень хорошо рассмотреть эту милую девушку. К своему удивлению, я узнал в ней… Ксению. Да, это и правда была она, ещё совсем молоденькая, в смешной розовой курточке.
И так забавно было смотреть на неё и на себя со стороны, на этого хоть и окрылённого победой, но уставшего молодого Бешанина, который равнодушно поглядывал на Синичку и даже не подозревал, что встретил родственную душу и свою любимую. Оно и верно, какая-то девчушка, которая и школу-то не закончила. Провожая её до дома, он что-то говорил невпопад, больше молчал и даже не смотрел на эту совсем непростую незнакомку. А она, всё ещё напуганная, тоже молчала, но иногда с интересом поглядывала на своего спасителя.
Расстались мы тогда просто и незатейливо. Я незамысловато пошутил, вышло как-то неловко и неостроумно, но без пошлости. Синичка робко благодарила. Потом я смущённо махнул рукой и отвернулся. Тут видение закончилось, и я очутился в своём театре.
Я почему-то стоял на самом краю авансцены, так, что носки моих туфель свисали с подмостков. Растерявшись, я потерял равновесие и чуть было не упал вниз.
Потом я долго ходил взад-вперёд по зрительному и думал, думал… Да, есть от чего раскинуть мозгами. Вспоминал каждую чёрточку лица Ксении, каждое её слово, безуспешно пытался вникнуть в смысл происшедшего и размышлял о превратностях человеческой судьбы.
Интересные всё-таки на этом свете вещи проясняются. Получается, Синичка подросла и через сколько-то лет увидела меня на сцене театра или в каком-то фильме и, возможно, узнала. Вот где собака зарыта! Почему же я её не узнал? Видимо, она за годы расцвела в прекрасную девушку, хотя и тогда не была гадким утёнком. Обычная история: девчонки могут себя так перекроить — случись, и мама родная не узнает.
И вот с тех пор прошло, страшно подумать, тринадцать лет, а мы так и не познакомились. Эх, хорошо на этом свете раскладывать по полочкам. Теперь-то ясно, что та наша далёкая первая встреча случилась неспроста. Видимо, это было начало какого-то хитроумного и с дальним прицелом плана, который так и не… или всё-таки ещё исполнится?..
Странная штука, пробираюсь по закоулкам тустороннего мира, как моль в шкафу с фонариком, и, не в силах решить все эти загадки и уравнения, погружаюсь всё больше и больше в беспросветную мглу. Вот ничегошеньки не понимаю!
Уснул, как обычно, внезапно. И опять снилось мне, как наши молодые гримёрши Аня и Маша колдуют над моей внешностью.
На этот раз я сидел перед зеркалом спокойный и умиротворенный, и живые огоньки мелькали в моих глазах.
— Ваня, а правда у тебя свидание скоро? — спросила Аня.
Не успел я и слова сказать, как она с важностью проговорила:
— Надо тебя хорошо подготовить. Вшей как следует вычесать…
— Так у Вани же нет вшей! — удивилась Маша. — Его проверяли.
— Ах да, я и забыла. Ваня у нас молодец. Другие актёры парики сдают — замучаешься вшей вычёсывать, а с Ваней такого никогда не было.
— И не говори, я уже даже не проверяю. Знаю, что всё в порядке.
Тут в гримёрную зашёл Бересклет.
— Ну что, девочки, стараетесь? Умнички мои! Надо Ванечке новую масочку наложить. Вот я тут принёс четыре — выбирайте любую.
— Зачем Ване маску? — удивилась Аня. — Он же не только рубашке, но и в маске родился.
— Так надо, красавицы мои! Лишняя не помешает. Зато новые роли, яркие…
Бересклет ушёл, а Аня посмотрела на меня через зеркало с жалостью и задумчиво произнесла:
— Да-а… Надо очень, очень-очень постараться, чтобы ничего не испортить...
И только она приложила первую маску, глядь, а в зеркале тучный и обрюзгший Шмахель объявился. Заметьте, только — в зеркале, а в кресле я так и остался Иваном Бешаниным.
— Вот видишь, какой он у нас получился, — с удовлетворением сказала тощая Аня. — Толстый, солидный, с важным лицом…Настоящий кавалер... Теперь Ваню можно со спокойным сердцем на свидание отпускать…
— Мне кажется, это чересчур, — тихо обронила Маша.
— А мне нравится. Разве что усов не хватает.
Сразу же у Шмахеля гусарские усы появились, а следом другие — как у Тараса Бульбы.
— Ты ему ещё и бороду приделай...
— Можно и бородку, аккуратненькую такую…
У Шмахеля выросла совершенно идиотская козлиная бородка.
— Нет, ну, всё-таки это никуда не годится! — с мольбой запротестовала полненькая Маша. — Мы в 21 веке живём. Герой должен быть худой, поджарый. Хотя борода вроде бы к лицу… Давай другую маску попробуем.
И тотчас же Шмахель похудел, как будто его болезнь вытряхнула — осклизлый череп, выпирающие скулы, впалая грудь, тощие руки как плети болтаются.
Аня и Маша с придыханием уставились в зеркало, рассматривая дебильное лицо Графина.
— Кощей какой-то получился, — насмешливо сказала Аня. — Упадничество… Ну что за глупости!
— Ты права, перебор. Какой-то больной… И на голову тоже. Такой вряд ли Ксении понравится… Ладно, путь будет всёго в меру. Остановимся на спортивном телосложении.
Тотчас же Графин превратился в Оскара. Потом Оскар перевернулся в Стаса.
Тут девушки совсем заспорили, давай кричать друг на друга — и изображение в зеркале стало меняться с бешеной скоростью. Что-то несообразное мелькало, как в калейдоскопе. Шмахель, Стас, Графин, опять Шмахель, Оскар… И когда Аня с Машей выдохлись и успокоились, в зеркале отображалось черт знает что. Нечто среднее и перепутанное между всеми этими четырьмя персонажами.
— Мама дорогая! — ахнула Аня.
— Что мы наделали… — плачущим голосом простонала Маша. — Что же теперь делать?
Аня тоже поначалу немного растерялась.
— А что делать… Может, никто не узнает.
— А Ваня как же? Ему же на свидание!
Аня махнула рукой.
— Ничего страшного, — беспечно сказала она. — Если любит, сам выберется из всего этого…

Явление 4
Очки с толстыми линзами
Я проснулся и, думая о Ксении, долго не мог успокоиться. Выхаживал взад-вперёд по сцене и никак не мог привести мысли в порядок. К счастью, вскоре ко мне заглянули в гости Ольга Резунова и Алаторцев. Да ещё прихватили с собой народного артиста Аркашу Стылого.
Принесли они радостную весточку: застукал мой Иван свою благоверную супругу Леру со Шмыганюком на святом супружеском ложе — и крепкая с виду семья разлетелась в клочья, в пух и прах к чёртовой бабушке. Ушёл Иван тихо и благородно, оставив слабой, хрупкой и беззащитной женщине квартиру и всё обзаведенье с мебелью, которую мы совсем недавно обновили и расставили по фэн-шую. Разве что зубную щётку забрал, книги, костюмы и кое-какие памятные и дорогие сердцу вещи. Ну и, конечно же, прихватил с собой и кредитные обязательства за мебель и за всевозможные аксессуары, без которых Лера жить не может. К сожалению, сейчас душит нещадно моего Ивана обида, слёзы там, повышенное сердцебиение беспокоит, переходящее в тахикардию, самооценка срухнула — словом, обычные побочные эффекты, какие бывают, когда судьба применяет радикальные методы терапии.
Что касается меня — чего уж там притворяться, — я уже был готов к такому повороту событий. А посему принял известие стойко и мужественно, даже слезы не уронил…
Меня беспокоило совсем другое…
— Лучше скажите: познакомился мой Ваня с Ксенией или нет?
И тут среди моих гостей заминка случилась, давай они растерянно переглядываться. Ольга сразу напряглась, и от меня не ускользнуло, как она украдкой знаки подаёт: мол, держите язык за зубами.
Но Стылый уже успел скорбно ляпнуть:
— Нет больше Ксении…
— Ой, ну что ты несёшь! — схватилась за голову Ольга. — Кошмар! Ты, Ваня, Аркашу не слушай. Шутник. Я её вчера видела в зале… Ну, не знаю, познакомились они или нет… Я, Вань, свечку держать не нанималась.
А я вижу: темнит Олёша. Всё же ничего худого не заподозрил и даже с улыбкой к Алаторцеву обратился:
— А вы, Николай Сергеевич, не скажете?
Он чуть замешкался, лукавинки в глазах забегали.
— Отчего ж… краем уха слыхал… Генка Киселёв вроде как рассказывал: мол, с какой-то красавицей зазнакомился, телефончик взял, ага. Девка уж такая, грит, хорошая, душевная! Обзавидоваться можно. Сам он вроде как глаз положил; ежли б, грит, ни друг Ваня, отбил бы без зазрения совести… Да я шибко и не интересовался. Знал бы, расспросил бы, а как же.
— Так это Ксения была?
— Откуда я знаю.
— Что, даже имя не спросили?
— А вот насчёт имени — забыл спросить. Каюсь, промашка вышла.
Я не знал, что и думать. С одной стороны, хоть и чувствуется, что скрытничают, а всё-таки… характеристика, как ни крути, положительная. А с другой — с тревогой думаю: а вдруг не Ксения? Вдруг опять вляпался? Может, нашёл ещё хлеще? Красавица… что красавица… Лера тоже красавица… Местами душевная… Да и не нужен мне никто кроме Синички. И что это за странная фраза Аркаши «нет больше Ксении…»?
Тут Стылый решил реабилитироваться.
— Да что вы раньше времени трагедию развели! — воскликнул он. — Я сам всё разузнаю и буквально на днях тебе скажу. Вот когда сороковины отмечать будем…
— Какие ещё сороковины? — удивился я. — Я же не умер по-настоящему?
— Всё равно надо, — уверенно сказал Стылый и завистливо посмотрел на меня. — Эх, Ваня, везунчик ты. Тебя душа на улучшенный вариант поменяла, а моя рубашка наоборот всё придумала… Правда, пока не заменила.
— Это как?
— Как, как… такой сюжетик сочинила — выть хочется! Меня там вообще из театра выгнали, спился и докатился до последней ручки.
— За что выгнали? — растерялся я.
— Ну, было за что… долгая история… А рубашка у меня с юмором… В тот день, когда я «народного» получил, у неё, получается, в этот же день моя карьера артиста закончилась. Подгадала… Сейчас вот в подземном переходе… Побираюсь, милостыню прошу. Звезда, кумир молодёжи — и с протянутой рукой… Зрелище, конечно, не для слабонервных... Наши идут мимо, не узнают, а может, делают вид… Все такие занятые, торопятся… И ты, Ваня, мимо прошёл. Оторопел от неожиданности, узнал, видать, да только сразу опомнился — и дальше. Через пару минут, правда, вернулся, да. Совесть, видать, замучила, а может, и любопытно стало… Положил мне сто рублей и хотел что-то сказать… но… не стал. Я тебя не осуждаю. У меня были такие пустые глаза, мёртвые даже, может, из-за странных очков… Может, тебе показалось, как будто я уже не человек.
— Не может быть, — хмурился я, потрясённый.
— Хочешь, сам посмотри, делов-то…
— А можно?
— Ну, ради творческого процесса… так уж и быть, кусочек… Делов-то, уже миллионы посмотрели. А что, поучительно… Любуйтесь на здоровье… Олёша и Сергеевич уже насладились…
Тотчас же сознание моё поплыло, и оказался я в подземном переходе. В этом «кино» увидел я и себя, «нарисованного» чужой рубашкой.
Эх, даже не знаю, как рассказывать… комок в горле. Предо мной предстал донельзя спившийся и грязный нищий, совершенный старик, который и впрямь просил милостыню. Еле узнал в нём народного артиста Аркадия Стылого, которому всего тридцать три года от роду. Пасть до такой степени — и врагу не пожелаешь. Всё в нём поражало, особенно несуразные очки, в которых глаза выглядели огромными и выпуклыми.
Да, всё было так, как и говорил Стылый. Мой Иван нагнулся, положил сторублёвую бумажку и увидел бессмысленные и пропитые желейные глаза.
Тут же я опять очнулся за столом. Такой вот короткий экскурс, но сколько пищи для размышления! И так мне стало жалко Аркашу, что даже комок к горлу подступил.
— Как же тебя угораздило? — еле выдавил из себя.
— Запросто, обычная история. Вот так, попей её, родимую. Разум потихоньку, по кусочку выгрызает.
— Странно, Аркаша, ты же в своей жизни практически не пьёшь, — озадачилась Ольга. — Почему твоя рубашка так посмеялась?
— Пёс её знает. Надеюсь, просто для своего упоения придумала.
— А почему у тебя очки такие? — спросил я. — Зрение тоже от водки?..
— От неё, родимой. На очередной пьянке о мою голову бутылку разбили. Думаете, трагическая случайность? Ан нет, грех роптать на судьбу. Бутылка сотни раз нависала над моей головой, и рано или поздно кто-то должен был выронить её из пьяных рук. Так и случилось. После этого зрение село, память ни к чёрту стала. Обзавёлся я очками с двойными толстыми стёклами, вырезанными, видать, из той же самой бутылки. Стало трудно запоминать текст. В кино ещё как-то снимался, выучивая короткие фразы, а из театра пришлось уйти. Роли давали всё реже и реже, разве что в эпизод какой сунут, и то из жалости. Потом обо мне, естественно, скоренько и благополучно забыли, и публика, и друзья — и опустился я на самое донышко жизни. Вот такая история моего падения. Вполне заурядная, согласитесь.
— История забавная… — задумчиво сказал Николай Сергеевич. — Вот только как бы она в реальность не превратилась…
— Типун тебе на язык, Сергеевич! Не станет же она, в самом деле, убитым сознанием калечить свою же жизнь?
— Кто знает, кто знает…
Аркаша и вовсе пустился в размышления:
— Нет, для рубашки это забавно, на неё, видать, это благотворно влияет. Для нас это гадкая и бестолковая жизнь, страшная судьба, а для души — благодать: тяжёлые условия жизни и отчаяние, одиночество и всеобщее презрение, голодные судороги и муки похмелья, гнилые зубы, вши, зудящая от грязи кожа, грибок ногтей и целый букет болезней…
— Это ты зря, — возразил Николай Сергеевич. — Душу только любовь интересует. А страдания… Хотя ради любви душа на всё пойдёт. Сам знать должен, чего это она к тебе так подбирается…
— Да в чём я виноват! У меня, сами знаете, в жизни всё хорошо, всё правильно и вовремя. Семья, дети, уже «народного» получил, всё есть… — и вдруг лицо Стылого перекосило мукой, и он заговорил жалостливым голосом: — Хотя знаете… меня уже самого просто бесит мой здравый ум! Это ужасно, когда всё грамотно, всё — по полочкам. Хоть в петлю лезь! Завидую Дионисию — вот это судьба! А я к психологу хожу… Постоянно мне кажется, что я из образа выйти не могу, завтрашнего дня боюсь. Психологи… Сами знаете, какая это бестолковая и вредная профессия. Людей только с интересных путей сбивают. Загоняют их в тихую гавань, а потом оказывается — болото, из которого не выбраться. И я, признаться, трусливый и боязливый, перемены меня пугают, трудности тяготят… Придёшь к психологу — он тебя в иллюзорный тишочек, в мнимое благолепие.
— Что и говорить, — покачал головой Николай Сергеевич, — в безветрии у деревьев корни слабые — только дунь, и уже валяется, гниёт. Сейчас и так сытое время — уникальную судьбу создать очень и очень трудно. Достойного человека днём с огнём не сыщешь. А с тобой, Аркадий, дело ясное: боишься ты жизни, вот твоя рубашка и подготовила альтернативу… Встряска нужна.
Мне сразу захотелось о Дионисии рассказать. Ну и подробно поведал, как он сильно изменился, книги серьёзные пишет.
— А я всегда знала, что сумасшествие — это неспроста, — сказала Ольга. — Мы, женщины, всегда любим… ненормальных…
— Конечно, неспроста, — согласился Николай Сергеевич. — Душу хлебом не корми, дай человека к безрассудству приохотить, ко всяким там несуразным поступкам и странным мыслям.
Я долго мялся, а потом всё-таки рассказал, как я Ксению в юном возрасте спас.
Ольга и Николай Сергеевич согласились, что встреча эта неслучайна: мол, столкнулись души, а заодно проведение меня на вшивость проверило. Правда, толком и не объяснили, кто был тот таинственный, чьими глазами я смотрел. Так я и понял, что сами не знают.
Ну а Стылый не упустил шанс поёрничать.
— А ты что полез? Может, это их сестра была?.. — ухахатываясь, говорил он. — Это как у Зощенко в «Гримасе Нэпа». Один мужик избивает старушку. Прохожий кинулся с кулаками заступаться, вне себя от негодования, естественно… Мужик говорит: ты чё лезешь? Это моя мать! Прохожий сразу посмяк, потух, стал прощения просить: извините, говорит, простите, я не знал, что это ваша мама. И потом ещё всю дорогу в поезде мямлил, пытаясь замять свою бестактность.

Явление 5
Лукавая драматургия
Гости мои ушли, а я размечтался не на шутку. Будто мои Иван и Ксения вместе, и фамилия у них одна, и дети у них одни, и всё-то у них одно на двоих. Ну и мало-помалу совсем утвердился, что это именно с Ксенией познакомился мой Иван... Настроение моё резко поползло вверх, и я почувствовал необычайный прилив сил. Не в силах усидеть на месте я прохаживался между рядами, представлял всевозможные радужные картинки, смеялся как наивный дурачок и заговаривался сам с собой вслух всякими глупостями… и вдруг я увидел на кресле газету. Как будто кто-то из зрителей забыл. Развернул её, и на последней странице сразу в глаза мне бросилась фотография… в чёрной рамочке… А под ней — некролог…
На фото была Ксения. Имя и фамилия тоже её — Ксения Короткова.
Ноги мои подкосились, и я рухнул на ближайшее кресло. Сердце страшно защемило, а веки мои набухли и пролились горькими слезами.
Не знаю, сколько я пробыл в таком неважнецком состоянии, но в какой-то момент я просто уснул. И во сне приснились мне похороны Ксении.
Скажу вам, это были очень странные похороны. Я узнал отца Ксении Дмитрия Фёдоровича, её маму, Евгению Петровну, кое-кого из их родственников. Всех их я вспомнил благодаря тому видению, где мы справляли именины Ксении. Но самое странное, что тут же присутствовали Аркаша Стылый, уголовник Графин, мясной директор Шмахель, трусливый Стас и циник Оскар. Все они были почему-то без своих жён и сожительниц. Они толкошились кучкой… и весело и непринужденно разговаривали между собой. Среди них был ещё один приблатнённый упырёк низенького роста. Что-то гадкое и подленькое читалось во всём его облике. Он больше всех шутил и громче всех смеялся. Я даже не хочу передавать все диалоги и фразы — какая-то вакханалия. Гарцевали друг перед другом, рассказывая пошлые и похабные анекдоты, и каждый старался переплюнуть предыдущего испражнятеля.
Единственный, кто не веселился, это Стас. Видно, что он маниакально всего боится. Судя по всему, та трусость для него усугубилась в махровую паранойю. Он стоял, вплотную прижавшись спиной к берёзе, опасаясь, видимо, что кто-то подкрадётся сзади и ударит его по голове или ножом в спину. В глазах его поселился неизбывный страх, во всём облике чувствовалась крайняя пришибленность, а голос был тих и угодлив. Он постоянно глотал какие-то таблетки, видимо успокоительные, и всё равно отчаянно волновался, то и дело вытирая пот со лба.
— С самого утра неприятности… одна за другой. Какой страшный день, а мне волноваться нельзя. Вот уже давление поднялось. У меня целый букет нервных заболеваний. Врачи ничего понять не могут, говорят, какие-то новые синдромы, неизвестные медицине. Наверняка — неизлечимо. Сказали, что у меня может начаться размягчение мозга.
— Да не стони ты! — прикрикнул на него Графин, который, наоборот, был похож на отчаянного головореза, старающегося нарваться на любую неприятность.
Он катал желваки на скулах, с прищура смотрел по сторонам и мрачно гоготал над шутками. Видно было, как он еле сдерживает рвущуюся наружу постоянно мучавшую его злобу.
А в простеньком гробу и правда лежала Ксения… Но как ни странно, лицо её было как-то размыто, и видел я её весь сон только с отдаления.
Я проснулся, когда всех позвали прощаться. Поэтому не видел, как опускали гроб. А потом потянулась череда страшных спектаклей… Я думал, что свихнусь.
Каждый день начинался с того, что в зал натекали зрители, а я чудесным образом оказывался на своём, невесть кем подписанном месте в первом ряду — на спинке вензелями красовалось «Бешанин». Потом поднимался занавес, и я с утра до вечера смотрел очередной кошмарный спектакль о жизни Ксении… Каждое представление длилось по десять — пятнадцать часов. Только представьте: пятнадцать часов страшных откровений, от которых волосы на голове дыбились и кровь в жилах стыла… И ладно бы я был один, а то ведь полный зал знакомых мне людей. Ольги Резуновой и Николая Сергеевича, правда, не было, но я видел своих друзей и многих наших актёров и актрис, которые всякий раз садились не ближе десятого ряда, словно не желая со мной общаться. Сторонились меня и мои родственники. А вот родителей, бабушек и дедушек, я опять так и не увидел. И слава Богу. Рядом со мной слева сидела костлявая ягишная старушенция, со злыми колкими глазами, кривая усмешка не сходила с её лица, а справа — очень толстый неприятный мужчина, который всё время что-то жевал. И вообще вокруг меня сидели какие-то отвратные личности — уголовники, бомжи, алкаши, помешанные и дегенераты, словно я угодил в компанию, которую заслуживаю.
Это были совершенно необычные спектакли, скорее, живое кино, со всеми его возможностями, когда можно что-то вырезать или что-то вставить. Конечно, такое кино можно увидеть только в тустороннем мире.
На сцене разыгрывались реальные жизненные истории, с которыми я уже сталкивался в чужих гадких жизнях. Видимо, для ознакомления меня туда и закидывали. Получается, намеренно готовили к этим спектаклям, показав самые неприглядные, судьбоносные и разрушающие жизнь куски. И вот теперь эти же куски перетащили на театральные подмостки, превратив в мизансцены. Своеобразная инсценировка по мотивам, где кое-что незначительное вырезано, немного приукрашено, как и подобает для сцены, кое-что добавлено, но главное, жёны этих отвратных личностей были заменены… на Ксению. В первом спектакле Ксения стала женой мясного директора вместо Альбины, во втором — жила с циником Оскаром в гражданском браке, в третьем — с трусливым и мнительным Стасом вместо Катерины, в четвёртом — с алкашом-уголовником Графином взамен Нелли. Притом Ксения не копировала характер и поступки той же Альбины, которая в приступах ревности была отвратительна. Везде она была сама собой, милой и прекрасной во всех отношениях, и голос её, мягкий и с добринкой, звучал завораживающе.
И вот через эти странные постановки я в полной мере и во всей красе увидел, как могла сложиться жизнь Ксении по всевозможным прихотям судьбы.
У всех спектаклей были просто издевательские названия с одним и тем же смыслом: «Суженого и кривыми оглоблями не объедешь», «От судьбы не уйдёшь», «Суженый на роду написан», «Пары соединяются на небесах».
Согласитесь, трудно и немыслимо представить встречу Ксении со всеми этими людьми, а тем более совместную жизнь, даже при всей изощрённости жизненной драматургии, с её странными перипетиями и безмерной глупостью. И всё же я увидел, как это могло быть. А ещё, признаюсь, я каждый раз ждал — то ли со страхом, то ли, наоборот, с надеждой, — что будет спектакль про мою прошедшую жизнь, где Ксения заменит Леру. Но этого так и не произошло.
Как правило, каждый спектакль начинался с судьбоносной и вроде как радостной встречи Ксении со своим будущим мужем, законным или гражданским. Потом короткие, как не столь важные и малозначительные, мизансцены со свадьбой, коих было всего две — с мясным директором и Стасом, — в остальных историях они просто сожительствовали. Везде совместная жизнь начиналась весело и даже счастливо. Мясной директор поначалу не был таким толстым, а вполне даже симпатичным Сеней. А в облике алкаша-уголовника Графина и в его поступках не сразу появилось нечто дьявольское. Ксения искренне верила в любовь, мечтала о детях и, радостная и окрылённая, принималась обихаживать семейное гнёздышко, но уже скоро грустнела, тускнела и жухла. Радость её быстро меркла, счастье неумолимым образом сдувалось и улетучивалось, и к Ксении всё ясней и отчётливей приходило понимание, с кем она связалась и куда вляпалась. В истории с алкашом-уголовником и вовсе случился странный резкий излом, после которого он превратился в чудовище, готовое просто так пнуть беременную в живот. Это вообще был самый страшный спектакль, и самый последний, как апофеоз подлости и мерзости. Кстати сказать, все спектакли шли друг за другом как бы по нагнетающей. И всякий раз я думал, что хуже и быть не может, а следующая история оказывалась ещё страшнее.
Самый короткий и самый щадящий был первый спектакль, где Ксения стала женой Шмахеля. Жили как чужие друг другу люди, зачем-то тянули лямку семейной жизни. Шмахель всегда был в плохом настроении, пил постоянно, отсутствовал сутками, к Ксении относился пренебрежительно, подчас как к домработнице и обслуге. Ну а в дальнейших спектаклях судьба уверенно, методично и изощрённо уродовала Ксении жизнь, подавляла в ней желание жить и радоваться, ломала через коленку. И если в первом спектакле Ксения была глубоко несчастна, хандрила и регулярно впадала в депрессию, то в дальнейших историях её жизнь становилась всё более трагичной, невыносимой и страшной — и в конце концов превратилась в сущий ад, без просвета и надежды. Алкаш-уголовник Графин избивал Ксению настолько правдоподобно, что и тени сомнения не возникало в реальности происходящего. Однажды он даже сломал ей ключицу, и хруст был слышен на весь зал. Потом Ксения с гипсом ходила. И это ещё не самое страшное. Там было столько чёрного натурализма, что я просто не в силах описать. И даже, казалось бы, тихий и безобидный трусливый Стасик, который раболепствовал перед всеми и вся, с покорной женой вёл себя, наоборот, изощрённо. Обыденно и повседневно вымещал на ней свои страхи и комплексы, очень «трогательно» попивал кровушку, взахлёб и исподтишка. Странно, а может быть, и закономерно, но в этой жизненной истории Ксения покончила жизнь самоубийством.
Временами было страшно и невыносимо смотреть. В груди моей всё клокотало и рычало, а пальцы сами собой сжимались в кулаки. Хотелось хоть что-то сделать для Ксении, защитить её, выдернуть из этого кромешного ада и как минимум заехать каждому выродку по зубам. В какие-то моменты я не выдерживал и в горячке вскакивал… и сразу всё пропадало — и зрители, и сцена пустела. Чуть остыв, я снова садился на своё место. Словно в наказание за несдержанность, спектакль начинался заново, а не с того момента, с которого прервался. Приходилось, как самоубийце, одно и то же смотреть дважды, а то и трижды.
Зрители плавали в слезах, искренне негодовали и слали извергам и мучителям Ксении всяческие проклятия, поминая недобрым словом и меня, отчего иной раз в зале стоял сплошной гул. Я постоянно находился в состоянии некой прострации и боялся обернуться, чувствуя, как обгрызают мой затылок своими взглядами, с упоением вонзают клыки по самые дёсны. Конечно, я реально осознавал свою вину перед Ксенией и даже чувствовал своё авторство в этих постановках…
К концу каждого спектакля я впадал в состояние крайнего душевного истощения или безучастной тупости. Даже, наверное, дошаивал до того пограничного состояния, когда можно запросто сойти с ума. И не случайно после каждого спектакля, как только опускался занавес, я засыпал крепким и беспробудным сном тут же, в своём кресле, и мне снилось, как Ксения плачет…
Просыпался всегда в пустом зале, но на сцене ещё оставались декорации прошедшего спектакля. Я ходил по подмосткам, осматривал всё тщательно, вспоминал и чувствовал, что эмоции уже притупились, сердце притихло и лишь временами больно ворочалось. И увиденный накануне спектакль я уже воспринимал всего лишь как театральную постановку.
Как актёр или как маститый театральный критик, я детально анализировал и аккуратно раскладывал всё по полочкам, перебирал по косточкам всех персонажей прошедшего спектакля, в том числе и очередную Ксению. И удивлялся, как можно в одном спектакле собрать столько ярких и колоритных образов! Какие живописные и проникновенные мизансцены! Мерзких мужей Ксении уже воспринимал, как талантливых актёров, и меня уже не тошнило от них, чувство ненависти и омерзения не мучило, и я невольно начинал гордиться за свою актёрскую душу, или, как её здесь называют, рубашку. Признаюсь, с первого же спектакля подумал, что всех персонажей играет моя актёрская рубашка, так же как и того «Ревизора». Но я малость ошибся. Потом узнал, что Ксения была настоящая. Играла сама, без дублёра и, что называется, жила на сцене. И я, право, так и не понял, как к этому относиться: талантливая игра потрясающей актрисы или нечто большее, что сыграть невозможно? И вообще, зачем ей надо было так надрываться? Или она хотела уколоть меня побольнее?
А ещё Ксения сыграла всех своих детей… Кстати сказать, мне потом объяснили, в тустороннем мире это обычное дело. Пока у ребёнка не появилась своя душа, душа матери живёт этой жизнью и в тустороннем мире принимает облик сына или дочки. Это называется материнским перевоплощением. В какой-то мере, любая мать — актриса. Ксения же воплотила на театральных подмостках вообще что-то невероятное. Откуда она могла знать, как выглядят её дети от того или иного ублюдка? Вот поистине тайна, которая, наверное, только материнскому сердцу подвластна!
Знаете, всё-таки это непередаваемое чувство — вдруг увидеть детей, хоть и не своих, от любимой женщины… Это совсем не то, скажу я вам, когда бросил беременную женщину или уже с ребёнком ради новой пассии, а потом через много лет решил полюбопытствовать или нужда заставила.
И ещё многое для меня в этих спектаклях, увы, осталось загадкой. Спрашивается, кто антрепренёрствовал, так сказать, или спонсировал, эти спектакли и кто режиссёр-постановщик?
Что и говорить, автор или авторы глубоко капнули, глубоко…
Как же права старая и мудрая поговорка «Жизнь прожить — не поле перейти». И как же всё-таки судьбоносно и ответственно быть молодым! Тяп-ляп и кое-как заложил фундамент будущего, или даже — расчётливо, но не тот. А как угадаешь, когда скудный духовный багаж и никакого понимания жизни, зато распирает от непомерных амбиций юношеского максимализма, а перед глазами маячат никчёмные и обманчивые мечты?
И всё же кого благодарить, что у меня всё-таки есть ещё надежда встретить свою родную душу, свою любимую, свить с ней гнёздышко, родить детей. Кому сказать спасибо, что он берёг мою суженую от всех этих страшных браков? Мне вспомнилась юмореска — советы женщинам, как избежать нападения маньяка. Давались всякие дельные советы, серьёзные и шутейные, и всё это заканчивалось фразой: «Если вы будете строго следовать нашим рекомендациям, встреча с маньяком вам не грозит. И тогда его жертвой станет кто-то другой…» И жертвами стали Альбина, Неля, Катя, Геля…
Думал я и над некоторыми жизненными тайнами этих спектаклей. Странно, но во всех историях Ксения исправно рожала детей, и родила даже уголовнику-садисту. Правда, ребёнок оказался больной — последствия бесконечных избиений, когда Ксения была беременной. И я не мог понять этой загадки, этой жизненной гримасы. Не было каких-либо проблем и проволочек — некоего протеста, сопротивления свыше. Больше того, некоторые дети появились с каким-то, я бы сказал, цинизмом и злорадством, как жестокая насмешка судьбы. Почти во всех спектаклях Ксения собиралась уходить от мужа-мучителя. Хоть и с оглядкой, но поковала чемоданы и готовила тропы к отступлению, заметала осколки разбитой чашки в мусорное ведро и подумывала, как лучше сжечь все мосты, и вдруг на тебе — новость, беременна… Плакала, конечно, ревела, а куда денешься? Не аборт же делать. Это не про неё. Да и присуха какая-то странная крепко держит, из головы не лезет. Судьба всё-таки, опять же кое-какие знамения были, и откровения, и гадания, и гороскоп удачный, и сны вещие…
Однако, как же тут всё странно! Как будто я всё больше и больше теряю связь с реальностью. Чувствую, как моё сознание медленно и постепенно перетекает себе… И даже хочется поторопить, чтобы поскорей всё закончилось… Как там у А.П. Чехова в «Трёх сёстрах» — «Может быть, я и не человек, а только вот делаю вид, что у меня и руки, и ноги, и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. О, если бы не существовать!»

Явление 6
Страшный суд
После каждого спектакля мне снился один и тот же короткий сон: Ксения молча смотрит на меня, всхлипывает жалостливо, и слёзы катятся по её щекам. Но после четвёртого — последнего представления меня накрыл долгоиграющий дремотный сюрреализм, такой ясный и детальный, что и сейчас сомневаюсь, не происходило ли это на самом деле. Я смутно мог думать и анализировать, как это иногда возможно в полудрёме, и воспринимал действие последовательно, но рваными кусками — ещё одно странное состояние сознания, которое трудно передать. А ещё, знаете ли, я, видимо, неспроста видел это во сне. Наяву бы у меня, наверное, сердце не выдержало. И уж точно бы умом повредился. Однако обо всём по порядку.
Так вот, снится мне, будто я — прокурор на судебном слушанье. На мне, как полагается, синий мундир, с майорскими погонами младшего советника юстиции. Сижу я, значит, такой важный и величественный, за прокурорской тумбочкой и с мерзкой ухмылкой поглядываю на обвиняемых…
Зал суда несколько странный: обзаведенье вроде как обычное, но стол для присяжных находится не в отдельной комнате, а прямо в зале суда возле огромной клетки, хромированные прутья которой в руку толщиной. В ней на коротенькой лавочке сидят рядышком… Ксения с девочкой лет семи, которую я увидел впервые — в спектаклях среди детей этой девочки не было. Ксении прижимала её к себе, как дочку, и девчушка, положив голову на мамины колени, тихо и задумчиво смотрела на прокурора, то есть на меня. Ксения совсем не глядела в мою сторону, такая жалкая и трогательная, с повисшими плечами, и слёзы блестели на её глазах.
Знаете, к тем детям из спектаклей я испытывал жалость и сострадание, и всякий раз возникало желание что-то сделать для них, но в этой необыкновенной девчушке я увидел нечто очень дорогое и родное. И сердце моё отзывалось как-то особенно…
За судейским столом сидела супруга мясного директора Альбина, облачённая в чёрную судейскую мантию и с широким белым жабо на груди. В своей жизни она судья, поэтому, наверное, и в мой сон судьёй просунулась. Пролезла со всеми своими необходимыми судебными атрибутами, как-то: молоточек на подставке, увесистые фолианты — конституция и разные там кодексы, документы — «материалы дела», флажок России и ворох денежных пластушин и купюр врассыпную, в том числе и иностранная валюта, кнут и игрушечный макет гильотины. Денег было так много, что «ваша честь» пересчитывала их почти всё время, пока длился сон. Она с милой улыбкой сбивала их в пачки и, перехватив чёрной резинкой, перекладывала на другую сторону стола. Хотя не забывала и о судебном процессе и частенько вмешивалась в ту вакханалию, которую устроили присяжные и прокурор. В самом начале слушания она задавала Ксении совершенно идиотские вопросы типа: была ли она у гадалок и астрологов, верит ли в Конец света, знает ли заговор на поднятие клада — и ещё спрашивала какую-то подобную хренотень.
Адвоката вообще не было, во всяком случае, он ни разу так и не пикнул.
А вот присяжные заседатели — это особенная история, особенная…
Сон начался с того, что в зал ввели присяжных — и я чуть не проснулся от оторопи. Впереди шёл Бересклет, а за ним цепочкой следовали четверо мерзейших мужей из спектаклей. Всего присяжных было тринадцать. В этот заветный состав просунулись ещё знакомые мне женщины… Суглобая патологоанатом Катерина — в реальной жизни супруга кышливого Стасика. Она с каменным лицом просидела всё слушанье. Пассия циника Оскара красавица-блондинка Геля. Эта семнадцатилетняя девочка сразу же достала пилочку и увлечённо занялась своими ноготками. Неля, с которой уголовник-алкаш связал свою мерзкую жизнь, почему-то была одета в полицейскую форму. Представьте: помятая и пропитая внешность, лиловый синяк под мутным от капиллярной краснины глазом — и тут же парадный китель, галстук и погоны. А вот юбчонка короткая донельзя. На лице Нели читалась искренняя озабоченность ростом преступности и тревога за нравственные устои. Среди присяжных был почему-то Аркаша Стылый, причём который из постановочной жизни — спившийся, законченный алкаш в несуразных очках. Рядом с ним сидела помреж Лиза Скосырева и вела себя тише воды ниже травы. В этот раз её причёска была до безобразия простой и даже жалкой. Нечто коротко подстриженное с неестественной белизной от перекиси водорода — безвкусное, незамысловатое каре с прямой чёлкой. И одежда совсем не походила на её обычные вычурные и броские наряды. Простенькое серенькое, мышиного цвета платьице с белым кружевным воротничком, как у школьницы. Лиза почему-то в очках, которые никогда не носила. Она задумчиво смотрела перед собой и опять грызла огромную плитку шоколада, на этот раз белого. Ещё среди присяжных находилась плохая учительница Анна Михайловна со своим престарелым мужем — старше её на тридцать два года. Этот щупленький старикан в очках представился, как Владимир Петрович Меряев, профессор философии. Тринадцатой присяжной была Лидия Бортали-Мирская.
Старшиной присяжных назвался Бересклет. За него якобы проголосовали единогласно все присяжные. На скамейке зала суда сидели Лера и Шмыганюк, аки два голубка. Она на удивление как бы в трауре... На ней короткое чёрное платьице, которое ещё больше подчёркивало её тощую, костистую фигуру, а голова подвязана чёрным траурным кашемиром. А Шмыганюк — наверное, из принципа — во всём белом. Белые брюки и белая майка, сплошь утыканная корявыми фразами на английском языке — «I love baby» с красным сердцем и прочая хренотень. Шмыганюк трогательно поддерживал любимую за локоть и явно скучал. Присутствовали и Николай Сергеевич Алаторцев с Ольгой Резуновой, и ещё с десяток наших актёров и актрис, которые, впрочем, в этом сне не играли никаких ролей и не проронили ни слова. Каким-то боком среди них всех затесался писатель Дионисий Разумовский, и с ним совсем не знакомые мне люди.
Как водится, вначале слово с обвинительной речью предоставили прокурору. Если бы вы знали, какую ахинею я нёс! Боже мой! Я обвинял Ксению во всех смертных грехах и говорил вещи, совершенно мне непонятные.
— Обвиняемая мечтает стать матерью… — со злорадством и негодуя, говорил я, выхаживая взад-вперёд перед присяжными. — Это ли не чудовищно и преступно?! Одного этого уже достаточно, чтобы вынести самый жёсткий приговор. Но обвиняемая ещё и всегда хотела ребёнка от любимого человека. Это уже вообще ни в какие ворота не лезет! А любовь — это, как вы все прекрасно знаете, несомненное кощунство над жизнью. И самое чудовищное, уважаемые присяжные заседатели, обвиняемая, не будучи в браке, всё-таки родила непонятно от кого девочку, которую вы видите перед собой. Как вам это нравится? Уже сам факт появления этой девочки и их таинственная связь говорит о беспрецедентном по масштабам своего цинизма преступлении! Эта женщина и её ребёнок заслуживают самого сурового наказания!
— Отца установить удалось? — спросила судья.
— Нет, ваша честь. Обвиняемая наотрез отказывается назвать его.
— Какое бесстыдство!
— Не то слово! Обвиняемая, может, вы сейчас скажите? — спросил я строго. — Объясните, пожалуйста, присяжным, происхождение этого ребёнка!
— Нет-нет, я не скажу, — тихо и торопливо ответила Ксения.
— Ну вот, что и требовалось доказать!
— У меня большие сомнения насчёт вменяемости обвиняемой, — сказала судья. — Я, например, шесть раз была замужем, и у меня даже мысли не возникло, чтобы рожать каких-то детей. Чушь! Она просто больная! Психиатрическую экспертизу проводили?
— Считаю, обвиняемая должна понести самое суровое наказание! — ответил я. — А признание невменяемости может облегчить её участь.
— Ну что ж, пожалуй, я с вами соглашусь.
Многие одобрительно загудели, а я с победным видом сел на своё место.
Потом к трибуне вышла свидетельница Валерия Борисовна Бешанина, вдова покойного… Вся такая в трауре, бедная и несчастная, обвинила Ксению, что это она отправила на тот свет её несчастного мужа, то есть меня…
— Мы с Ваней очень любили друг друга, — говорила она с дрожью в голосе. — Это просто невыносимо, что его теперь нет. Я до сих пор в себя прийти не могу. Если бы вы знали, как мне не хватает этого человека, — Лера заплакала. — Я ночью просыпаюсь, а рядом совсем другой мужчина. Это ужасно! Вы даже не представляете, через что мне пришлось пройти! Ваня так гармонично вписывался в окружающий антураж, который я терпеливо и трепетно создавала всю свою жизнь. Конечно, мне с Ваней хватало проблем, но сейчас я вообще не знаю, как жить. Всё рухнуло в одночасье. Эта женщина разрушила нашу большую и светлую любовь, нашу крепкую и прекрасную семью. Она отняла у меня не только мужа и комфортного для меня человека, она отняла у меня веру в удачную жизнь и семейные ценности.
Что к чему? Причём здесь Ксения? Но самое интересное, что я её поддержал.
— Согласитесь, уважаемые присяжные заседатели, — взывал я, — лишить человека жизни — это непозволительная роскошь. Вы только представьте: человек находился на пике своего счастья и финансовых возможностей, на пороге большой славы. Только подумайте, сколько сил было вложено и средств, времени и энергии, а обвиняемая в один миг всё разрушила! Самое печальное, что жизнь погибшего прервалась на самом острие жизненного взлёта!
Судья не сдержалась и напустилась с лицемерными нотациями.
— Что же вы наделали, Ксения Николаевна? — еле сдерживаясь от праведного гнева, вопрошала она. — Как же вам такое в голову пришло? Лично у меня в голове не укладывается. Зачем же вы убили Ивана Михайловича Бешанина? Разве вы не знаете, что это нехорошо? Это некрасиво, в конце концов! Неискренне! Неестественно! Я шесть раз была замужем, и у меня ни разу не возникла мысль отравить на тот свет кого-либо из мужей. Все они умирали сами…
Потом совещались присяжные, к которым подсел и я, органично вписавшись в этот паноптикум. Ещё к нам присоединились Лера со Шмыганюком. Сие застолье больше походило не на совет присяжных, а на семейный консилиум. Все присяжные, кроме Лизы Скосыревой и Лидии Бортали-Мирской, с упоением измывались над Ксенией, стараясь ударить больнее. Но почему-то больше всех разглагольствовал профессор Меряев. Он развёл какую-то чудовищную демагогию, а в концовке заключил:
— Совершенно очевидно, — скрипел он, — на лицо недоразвитость человеческого сознания, моральных и нравственных принципов. Яркое проявление порока не осознаётся обвиняемой как явление греха. Своё падение она расценивает как следствие стечения обстоятельств. Соответствующие пороки наследуют и её дети. Поэтому с точки зрения чистоты человеческой цивилизации — рождение и воспитание детей данной особой нецелесообразно.
Учёный старичина, конечно же, всех поразил, а Лера смеялась мелким дребезжащим смешком.
Окрылённый старикан профессор тут же двинул идею, к которой, наверное, и подводил своей предыдущей демагогией.
— У меня есть предложение, которое, несомненно, устроит всех, — кашлянув, сказал он. — Я готов жениться на обвиняемой. Я даже согласен удочерить девочку. Разумеется, это жертва с моей стороны, но готов, так сказать, пострадать ради счастья всего человечества.
Прокурору, то есть мне, эта идея сразу понравилась, и я уж было открыл рот, чтобы всесторонне поддержать, но Анна Михайловна сразу завизжала, брызгая пеной во все стороны. Обозвала профессора старым ослом, трухлявым похотливым пнём, утлым дряблотрясом и другими последними словами, и чуть не окривела.
После долгих дебатов решили приговорить Ксению навечно отбывать наказание в одиночной камере, а дочку приговорить к пожизненному заключению… в другой семье…
— Их непременно надо изолировать друг от друга, — наставлял Бересклет. — Иного не дано. А мамаша… пускай идёт на все четыре стороны. Мы же не звери, в самом-то деле. Я позабочусь, чтобы девочка попала в надёжные руки. Выберем подходящую семью.
— Что значит «подходящую»? — скривился циник Оскар. — Отдать каким-нибудь алкашам, и дело с концом.
Все одобрительно загудели, в том числе и я.
— А может, есть какой-то другой выход? — спросил трус. — Всё-таки мать…
— Нет другого выхода! — сказал Графин. — У этой… вообще никогда не должно быть детей!
— Правильно! Кого такая может родить?
— Гнилой род надо пресекать на корню!
— И я согласна, — сказала Неля. — Нам головники не нужны!
Трус сразу поник, не смея возражать.
Идея с дочкой мне понравилась, а насчёт Ксении — тут уж я не смог промолчать…
— И что, мы её просто так отпустим? — возмутился я. — Без всякого наказания?
— А что вы предлагаете, Иван Михайлович? — спросила судья.
— Ну, давайте её замуж выдадим, что ли!
— За кого? — скривилась Лера.
— Ну, есть у меня на примете.
— Какое же это наказание! — затрепыхалась Неля.
— Так и я абы кого не предлагаю…
— Да? Ну и кто он? Молодой жених-то?
— Да так… годов пятьдесят… может, шестьдесят, но ещё не на пенсии…
— Пьёт?
— А как же! Не просыхает, каждый день закладывает.
— Хорошо, то, что надо. А как хоть у него?.. — спросила Лиза Скосырева, суча сложенными в щепоть пальцами. — Деньги есть? Кем работает?
— Да какие деньги… с работы давно выгнали, квартира, правда, ещё цела, секция. В общей сложности семнадцать лет отсидел. Толком нигде не работает, сейчас третий месяц дома отлёживается, в запое.
— Это вообще чудненько! — обрадовалась судья. — Как приятно, когда правосудие зиждется на чистоте помыслов и глубоком понимании жизни. Такое редко бывает… Ну, значит, так тому и быть. Все поддерживают позицию прокурора Бешанина?
И тотчас же все одобрительно единогласно проголосовали.
После уже, вспоминая, этот сон, я не мог понять своего гадкого поведения, крайнего злорадства, жестокости и тупого единодушия с этими странными людьми. Может быть, моя душа поняла, что погорячилась, выдернув меня из жизни, ведь я всё-таки не совсем пропащий человек. Вот и сочиняет про меня разные небылицы, обильно поливает грязью и тыкает в какие-то гипотетические пороки. Других объяснений я не вижу.
Ксения во время обсуждения со страхом и болью вглядывалась в лица каждого из присяжных и в моё тоже, ища хоть какой-то защиты, но, увы, тщетно… А вот девчушка на удивление вела себя спокойно и даже с какой-то хитринкой. Она невозмутимо болтала ножками, как будто происходящее её не касается, задумчиво и тихо напевала детские песенки, перекраивая их на свой лад. Вот один кусочек: «Маленькой ёлочке холодно зимой. Маленькой девочке холодно вдвойне…»
Потом я объявил приговор, стараясь читать громко и с выражением.
— Но почему? — спросила Ксения, дрожа всем телом. — За что?
— Какое поразительное бесстыдство! — сказала Лера, и на её левом виске яростно забилась синяя жилка.
— Она ещё спрашивает! Нет, ну посмотрите на неё! — голосили со всех сторон. — Ни стыда ни совести! Как таких земля носит!
Аккуратно одетый мужчина, который сидел рядом с писателем Дионисием Разумовским, с очень холённым и порядочным лицом, схожим с портретом Торквемады, вскочил и, потрясая руками перед собой, закричал:
— Мы куда катимся?! С такими мы в средние века не церемонились! А сейчас смотри-ка всё можно! — и вдруг он сразу обмяк, растерянно посмотрел по сторонам, торопливо сел и тихо, обращаясь к писателю, сказал: — Ведьма. Надо её на костре сжечь, это очевидно.
Ну а потом… Ксения прижимала к себе дочку что есть силы, а та обвивала мамину шею ручонками и плакала. И у Ксении слёзы текли по щекам.
— Мамочка, не отдавай меня! Мамочка, пожалуйста, не отдавай! — плакала девчушка, а в глазах боль и ужас.
Находясь в клетке, Шмыганюк и Лера держали Ксению с двух сторон, стараясь развести ей руки. Патологоанатом Катерина и учительница Анна Михайловна тоже пыхтели вовсю, цепляясь за Ксению с другой стороны клетки. А судья Альбина вырывала девочку и раздражённо брызгала слюной.
— Да что вы за криворукие такие! — шипела она. — Держите её крепче! Руки, руки ей расцепите! Девочка, не надо плакать, не надо!
Альбина стала бардовая, как кровяная колбаса, и губы её тряслись от возмущения. Ещё чуть, и взбесится.
— Да что ж это такоё! А ну пусти! — хрипела она, вцепившись когтями в девчушку. — Пусти, я сказала!
— Вот дрянь какая! — вторила ей педагог Анна Михайловна. — Это ж надо! Что из неё вырасти может?!
Шмыганюк с Лерой сосредоточенно сопели, а Катерина ругалась матерно. Все остальные дружно сгогатывали, а я стоял в сторонке… Лиза Скосырева равнодушно грызла шоколад, и Лидия Бортали-Мирская отломила у неё кусочек, а Неля нервно курила, стряхивая пепел на лысину профессору Меряеву. Бересклет крутился вокруг лисой, давая дельные советы и неподдельно волнуясь.
И в этот момент я проснулся, так и не узнав, отобрали они дочку у Ксении или нет.

Явление 7
Сороковины
Очнулся я почему-то посреди сцены опять на кровати Зорина. И предстала пред моим взором картина маслом, шедевр анимализма: постные и встревоженные лица актёров и актрис нашего театра. Вся труппа в сборе. Толпятся вокруг кровати, а ближе всех напирают Ольга Резунова, Николай Алаторцев, Лидия Бортали-Мирская, Кирилл Геранюк и Аня с Машей. В сторонке скучают санитары психбольницы, здоровенные, крепкие душегубы.
— Боже мой! Дикий ужас! Это чудовищно! — причитала Ольга Резунова, и голос её звенел, то ли от возмущения, то ли она едва сдерживала рыдания. — Я не могу смотреть на это… Это невыносимо! Нет-нет, я не верю, это не наш Ваня!
— Крепись, Оленька, это он самый, — отвечал Николай Сергеевич сдавленным голосом. В глазах его блестели слёзы. — Мне самому не по себе…
— Может, он заболел? — шушукали вокруг. — Надо специалиста вызвать. Кто-нибудь сталкивался с подобными случаями?
— А как тут не заболеешь: такого небось насмотрелся!.. — качал головой Николай Сергеевич. — Да-а… дела…
Я, грешным делом, подумал, что ожил и оказался в нормальном мире. Но почуяв неладное, я окинул себя взглядом и увидел опухшие руки, фиолетовые от татуировок, наткнулся на огромный живот, накрытый одеялом с зайцами. Я увидел себя таким же толстым, как мясной директор, и с теми же тату, что и у Графина. Плюс я был обросший и грязный, в очках спившегося актёра Стылого, и даже как будто чувствовал на себе дебиловатое лицо профессора Меряева. Похоже, я представлял собой некую химеру, сложенную из ярких фрагментов чужих жизней.
И вот лежу я, больной и разбитый, придавленный собственным жиром и непомерными грехами, даже встать не могу.
— Может, его легче усыпить? — заботливо поинтересовался Кирилл Геранюк. — Ну, чтобы не мучился.
— Себя усыпи! — швыркнула Ольга Резунова. — Не понимаю: как так можно смеяться?..
— А мне не понятна всеобщая озабоченность,— с притворным восхищением сказала прима Лидия Бортали-Мирская. — Иван Михайлович — уважаемый человек, директор мясокомбината, к тому же вкупе авторитет преступного мира! Мало кому удаётся достичь столь блистательной карьеры к тридцати четырём годам!
Ольга прямо взвыла:
— Опомнитесь, Лидия Родионовна, мы же творческие люди! Где мясокомбинат и где мы!
— Ну, не знаю… — тихо и ворчливо сказала прима. — Лучше быть толстым директором, чем худым актёром...
— Ваня — прекрасный актёр! — заслонила меня Ольга. — И вы прекрасно об этом знаете!
— А вот сейчас и посмотрим, как он выйдет из образа…
— Выйти-то немудрено, — задумчиво сказал Николай Сергеевич, — а вот так проникнуться — не каждому дано.
— Вы не о том говорите! — горячилась Ольга и причитала, заламывая руки. — Боже мой! Надо что-то делать! Надо срочно что-то придумать! Сегодня же такой день!.. Как назло!..
— Ты пошто человека в оторопь вгоняешь? — осерчал Николай Сергеевич. — Ване и так не сладко, ты ишо нагнетаешь!
— Ну, как же, Николай Сергеевич, ведь гости уже собрались!..
Что-то тревожное сдавило моё унылое сердце.
— Какие гости? Зачем? — пришибленно спросил я.
Оля шумно вздохнула и укоризненно покачала головой.
— А ты забыл? Сегодня твои сорок дней! Все уже здесь, а ты ещё в постели. Полный зал…
Я испуганно обернулся в сторону зрительного зала, приподнялся, опираясь на локоть, и у меня в голове что-то хрустнуло. Сотни лиц уставились на меня в тягостном молчании. Вот звёздный час для актёра! А я текст не знаю… Я оцепенело смотрел, и мои оплывшие щёки тряслись от ужаса. Это были все те зрители, которые вместе со мной смотрели спектакли, а теперь ещё и пришли на шоу. Правда, к счастью, среди них опять не было никого из близких мне людей, ни живых, ни умерших. Я не увидел ни отца с матерью, ни бабушек с дедушками, и вообще никаких друзей и родственников. Многих из присутствующих я хорошо знал, но не встретил ни одного лица, которое было бы мне дорого. Разве только здесь, на сцене, кое-кто из актёров…
Мой прекрасный театр, храм искусства и творчества, превратили в пошлый кафешантан. Ряды с креслами исчезли, а вместо них по всему залу стояли накрытые цветастыми скатёрками круглые столики, которые были заставлены разными кушаньями и деликатесами, кутьёй и киселём…
Что и говорить, над залом могильной плитой нависла скорбная атмосфера поминок. Сотни горестных глаз устремились на меня, и даже молоденькие официантки в чёрных кружевных фартуках застыли с подносами в руках и молча смотрели в мою сторону. И всё это при гробовой тишине.
Поминки… Сорок дней… На моём портрете, где я в образе лицеиста Пушкина, висела чёрная траурная ленточка. На сцене стояли огромные вазы с цветами и венки с траурными, тоскливыми ремарками. И всё же присутствующие представляли на удивление пёстрое зрелище. Некоторые женщины утопали в трауре, на других же — были весёленькие одежды и даже откровенные. На самых задворках зрительного зала стоял длинный стол, выгнутый по периметру амфитеатра, за которым сидели мои бывшие тесть с тёщей, родственники Леры и ещё какие-то незнакомые мне люди.
И тут я увидел, что на сцену поднимается Лиза Скосырёва. Она торжественно подошла к моей кровати, при этом деловито повторяя «расступитесь, расступитесь…» За ней вприпрыжку подскакивал Бересклет.
«Их тут ещё не хватало», — подумал я и обессиленным пластом обмяк в постели.
Чуть ли не лопаясь от злорадства, Лиза с интересом изучала мой облик.
— Ванечка, как же так получилось? — с дрожью в голосе вопрошала она. — Тебе очень плохо?
Я угрюмо молчал.
— Вань, обиделся, что ли? Ну, хочешь, шоколадку съешь. — Лиза помахала перед моим носом гигантской пластушиной.
— Лиза, ну что ты к нему пристала! Ване и так плохо! — сказала Ольга.
— Ещё бы ему было хорошо: засудил любимую вместе с дочерью…
Из-за спины Лизы просунулся Бересклет в новенькой несуразной шапочке. Он елейно улыбался и тряс крыльями, словно ему не терпелось обнять меня.
— А вот и наш Ванечка, виновник торжества! Ванечка, как тебе нравится моя новенькая шапчонка?
— Пропустите, пропустите меня, пожалуйста, — услышал я встревоженный женский голос. Смутная догадка резанула как молния… да, этот голос… Сердце моё дрогнуло. И я увидел Ксению. На её заплаканном лице было столько тревоги и отчаяния, что мне стало не по себе.
Она села на краешек кровати и сразу же положила свою тоненькую ладошку на мой лоб. Все тотчас же замолкли.
— Ничего, Ваня, сейчас всё пройдёт. Всё будет хорошо.
Я не успел ничего сказать, да и не смог бы… Сразу почувствовал тепло в голове и по всему телу, услышал отдалённую красивую тихую музыку, и взор мой затуманился. Мне сразу вспомнился один странный случай, который случился ещё при жизни лет пять назад. Сплю я, значит, и вдруг сквозь дремоту ясно слышу: ласковый женский голос меня будит и по имени зовёт. Просыпаюсь, а никого рядом нет. Тот голос я хорошо запомнил. И вот теперь услышал его снова.
В некой отрешённости я находился с минуту, не больше. Но когда зрение ко мне вернулось, Ксении уже не было. Вместо неё подле меня сидела Лиза Скосырева и держала в своих тёплых и трепетных руках мою руку, с которой исчезли уродливо-синюшные узоры. Да и сам я похудел и стал прежним.
— А где Ксения? — спросил я.
— Ой, да некогда ей сейчас, — махнула рукой Лиза. — Ты думаешь, ты один у неё такой?
— Ты что мелешь? — нахмурился Николай Сергеевич.
— А чё я такого сказала? У неё теперь ещё один Иван есть… тоже Бешанин, между прочим.
— Ты не путай! — Ольга покраснела по самую макушку. — Синичка одного только Ваню любит.
— Которого из них?
— Вот он перед тобой лежит!
— Ой, ну это они пускай сами разбираются.
Я поднялся и сел на кровати. Странная немая сцена в зале уже прервалась, всё потихоньку задвигалось, ожило, официантки, как змейки, засверкали между столиками, покатился скупой перебряк. А вот Ксении нигде не было видно.
— И всё-таки где она?
— Увидишь ещё, — сказала Ольга. — Никуда она от тебя не денется…
Бортали-Мирская надменно приосанилась, сцепив вытянутые руки перед собой, и сказала:
— Ну вот, Иван Михайлович, и сбросили лишний богатый витаминами и минералами жирок. Не ожидала, что вам удаться выйти из образа.
— Ваня — прекрасный актёр, — заступилась за меня Ольга. — Дар перевоплощения у него — в крови.
— Ну… да… Мы тут все видели, как он перевоплощается.
— О чём вы, Лидия Родионовна? Любовь преображает — что ж в это плохого?
К нам подскочила неизвестная мне полная женщина, увешанная маржанами — крупными алыми бусками в десять рядов. Она, на удивление резвая и озабоченная, беспрерывно суетилась и тяжело дышала, а лицо её покрывали пунцовые пятна.
— Скоренько, скоренько, времени нет… — торопила она. — Кроватку — в сторонку, а сами проходите в зал за гостевые столики.
Все послушно тронулись, а я так и сидел в больничной пижаме на кровати, отрешённо вспоминая только что увиденный сон. Я думал о Ксении и о её дочке, которую мы рвали с мясом на этом чудовищном суде. Кто же эта девочка? На спектаклях её не было. А может, это всего лишь актёрская игра? Моя душа вообще всего «Ревизора» одна сыграла. Может, и душа Ксении также придумала себе дочку. Некое сумасшествие, которое в тустороннем мире обретает реальные облики. Я где-то читал об одной сумасшедшей, которая считала, что у неё любимый муж и двое детей. И доктор не хотел её лечить, потому что она была счастлива в своём вымышленном мире. И если бы она выздоровела — а ей было уже за сорок, — вряд ли ей удалось бы создать семью и родить детей. Наверное, у этой женщины где-то в виртуальной, постановочной жизни была семья — муж и двое детей, и её сознание «сконцентрировалось» в той реальности.
— И вы тоже проходите, — обратилась ко мне дама с бусками. — Гости у нас все в зале.
Бересклет шутейно погрозил пальцем.
— Опять вы всё напутали, Антонина Денисовна: Ванечка не гость, а виновник торжества.
— Ой, извините, не узнала, — всплеснула руками женщина, и лицо её расплылось в слащавую улыбку.
Санитары уволокли кровать на арьерсцену. На подмостки набежали музыканты и принялись устанавливать аппаратуру, настраивать гитары. Геранюк завёл разговор с клавишником. Возле правых кулис чудесным образом появилось белое, как сама любовь, фортепьяно — должно быть, для серьёзной музыки.
Я угодил за один столик с Ольгой Резуновой и Алаторцевым. Один стул у нас поначалу был свободный. Ольга старательно отгоняла всех, кивая на то, что, дескать, ждём дорогого гостя. Но приме Лидии Бортали-Мирской отказать не посмела.
Все расселись, и пришло время сказать нетленные слова в помин моей души. Толкнули Аркашу Стылого, как самого красноречивого и народного. Поднялся он, сумрачный и серьёзный, и странную пафосную речь грянул:
— Сегодня мы справляем сорок дней, как отмучился наш всеми любимый Иван Бешанин. Как это здорово, когда человек, намаявшись в житейской бестолочи, оказывается в кругу самых дорогих и близких ему людей. И как же прекрасно осознавать, что его больше нет с ними… Когда Иван Бешанин скоропостижно покинул сцену, никто билетов не сдал…
— Потому что билетов не было… — весело крикнул Вася Глинский.
Аркаша и глазом не моргнул.
…— Своё горящее сердце Иван Бешанин целиком, не скупясь, положил на алтарь искусства! Это не громкие слова! Все мы знаем, что самое дорогое в жизни — это животворящая сила творчества! Человечество знает немало примеров, когда безудержная, всепоглощающая, несокрушимая вера в искусство вдохновляла народы на великие подвиги, сплачивала всех воедино в великую силу. Но также человечество знает великое множество случаев, когда человек, теряющий связь с высоким культурным наследием, терял смысл жизни и даже кончал жизнь самоубийством. И как же повезло человечеству, несказанно повезло, что уходят такие, как Иван Бешанин, не позволяющие торжествовать добру над злом… Так выпьем же за неопалимый дар великого актёра Ивана Бешанина!
Выпили, не чокаясь, и покатились в мой адрес лестные эпитеты и слащавые комплименты, странные и двусмысленные.
— Ты неплохой актёр, сынок, — сказал Николай Сергеевич и тотчас же выпил. Вытер усы и бороду и добавил: — Всевышний режиссёр, возможно, тобой и недоволен, зато Художественный оформитель, думаю, тобой гордится. Надо отдать должное: ты гармонично влился в антураж бренного мира.
— Уже вылился… — сказала Ольга.
— Ничего, зато след оставил.
— Жидкости следы смывают, а не оставляют…
За столом принялись утончённо перемывать мои косточки, вспоминая мои «достижения» и огрехи. Особенно с упоением старалась наша прима. А я всё искал глазами Ксению, и мне было ровным счётом всё равно, что вокруг меня все сгогатывают и тычут пальцами.
После вдохновенной речи Стылого на авансцену вышел известный певун Георгий Гипс. Он вцепился в микрофон обеими руками и завыл песню, временами переходя на омерзительный кошачий визг, ну, ту самую, знаменитую, с надрывом:
Он не видел пути, не знал горя и зла,
Никогда не любил, никогда не страдал!
Я молчал и с тоской смотрел на чавкающих, хлюпающих и хрюкающих уважаемых людей. На мои поминки натекли люди известные, богатые и наделённые властью. Влиятельные воротилы из шоу-бизнеса, продюсеры, чиновники, владельцы элитных клубов, знакомый банкир и богатые люди, на чьи деньги снимаются пошлые и заказные гадкие фильмы. Не буду называть их имена и фамилии — их человек тридцать, язык сломаешь, да и чёрт с ними, всё равно это, как я понял, ненастоящие, бутафорские судьбы. Вся моя прошлая жизнь была более-менее связана с этим террариумом единомышленников, с этой глянцевой бутафорией. К ним ко всем я и при жизни не испытывал тёплых чувств — мы подчас терпим друг друга, чтобы не вывалиться из роскошной телеги. Обидно, конечно, осознавать, что меня всю мою жизнь окружали люди, к которым не было настоящей человеческой привязанности. Наверное, одно из доказательств ценности твоей жизни — это видеть на этом свете тех, кто тебе дорог и кому дорог ты. У меня же всё получилось иначе.
Но узрел я и отрадные вещи… Такое, наверное, только в тустороннем мире бывает… В земной жизни рядом с денежным мешком — не важно, старый он или обрюзгший, — частенько можно увидеть молоденькую красавицу, а то и несколько прекрасных пассий сразу. Здесь же женщины богатых трутней, известных славолюбивых пустозвонов и глумливых кровососов при власти представляли собой печальное и удручающее зрелище. В жизни не видал ничего страшнее… Прямо оторопь пробирает какая-то… Наверное, по всей России столько дурнушек не наберётся, сколько уместилось в моём тустороннем театре. Многие женщины выглядели ещё и намного старше своих ухажёров. Про наряды и говорить нечего: какие-то лохмотья, или вопиющая безвкусица, или вообще чёрт знает что.
Лишь только наши актрисы глаза радовали, да помреж Лиза Скосырева. Да ещё Алевтина Аркадьевна с Юлей…
Ну да, вы не ослышались, так и есть: на этих сюрреалистичных поминках можно было узреть много странных личностей. За одним из столиков сидели профессор Ламиревский, его дочь Юлия, Алевтина Аркадьевна и Меридов. Это которые из спектакля «Ящик Пандоры». Конечно же, я немало удивился: вроде бы вымышленные персонажи, и вдруг живут какой-то своей отдельной жизнью. Странно, не правда ли? Да и какое отношение они имеют к моей жизни и к моей смерти, чтобы быть на поминках? Стоит от чего задуматься. Воистину неисповедима твердь театральных подмостков!
Меридов и Юлия сидели рядом, но как-то отчуждённо друг от друга. Обои угрюмо ковырялись в своих тарелках, по сторонам не смотрели и совсем не разговаривали. А Ламиревский с Алевтиной Аркадьевной, напротив, вели себя раскованно, всё время шутили и смеялись, с безразличием игнорируя недовольное бурчание и косые взгляды окружающих. На профессора вообще было странно смотреть. Из серьёзного и озабоченного учёного он превратился в смешливого и забавного старичка, в некотором смысле с бесом в ребре. Странная улыбка не слезала с его лица, а в глазах мелькало нечто лукавое и игривое. Он постоянно что-то шептал на ушко Алевтине Аркадьевне, и она светилась от счастья или заливалась краской по самую макушку.
— Оль, Николай Сергеевич, это никак вы там маячите?.. — спросил я.
— Я?! — Ольга состряпала удивлённое лицо. — С какой такой радости! Не видишь разве — настоящая Алевтина Аркадьевна, а это сам профессор Ламиревский, собственной персоной. Светило мировой науки…
— Так ведь вы их играете!
— Ну, играл, было дело, и сейчас балуюсь… — серьёзно отозвался Николай Сергеевич. — Только этот не мой. Это у автора надо спросить. Этот, видать, отпочковался в своё время, а может, и всегда был. Теперя он сам по себе, а я сам по себе. Сдаётся мне, он из-за смерти своей воскрес… Смерть, она всегда воскрешает…
— Ага, это всё писатели виноваты… — сказала Ольга. — Они когда смерть всякую пишут, о последствиях совсем не задумываются….
— Понятно. А твоя Алевтина Аркадьевна тоже отпочковалась?
Оля передёрнула плечиками, словно удивляясь нелепости вопроса.
— Конечно. Она уже тройню родила. Профессор, как только умер, сразу на ней женился. Между прочим, они обои счастливы в браке.
— Вижу… Тройню, говоришь, родила?
— Ага. Сейчас, заметь, опять на последнем месяце. Ещё тройню ждём…
У Алевтины Аркадьевны и впрямь из-под просторной одежды проглядывал огромный живот, к тому же она сидела как бы отстранённо от стола.
— Интересно… А может, это Меридов — отец: какое-то клонирование получается?..
Ольга посмотрела на меня — глаза, как у совы, будто её обухом откровения шибануло.
— А что, очень даже может быть! Очень даже… А ты откуда знаешь? Свечку держал?
— Ну да, на этом свете без свечки — никуда… — заскрипела Бортали-Мирская. — Полный зал зрителей — и все свечки держат… Да ещё и все софиты и прожектора направлены… Ослепнуть можно…
— Вот и я говорю: кота в мешке не утаишь… Нет, Меридов точно ни при чём. У него даже с Юлей ничего не клеится.
— Ещё бы! Автор вообще о чём думал? У них разница в сорок лет!
— Я слышала, у Рингера у самого совсем молодая жена. Писал, наверное, по горячим следам…
— Во-во! Это сейчас модно на молоденьких жениться, — язвительно сказала Бортали-Мирская. — Чтоб семья крепкая была, жену надо, наоборот, на десять — двадцать лет старше себя выбирать. Вот как в этом зале — всё по справедливости. Смотрю, и глаза радуются.
— Вечно вы, Лидия Родионовна, везде одну мерку прикладываете. Возраст тут ни при чём. Они просто по разные стороны очутились. Меридов умер, а Юля ещё нет. Вот у них и не клеится друг с другом… По разные стороны баррикады… А разница в возрасте тут не при чём.
Я с облегчением воспринял, что Ольга и Лидия Родионовна нашли друг друга. Мне совершенно не хотелось говорить. Полное опустошение и никаких мыслей в голове. Я тихо сидел и отрешённо наблюдал за гостями — как же здорово они меня поминают…
Рядом с нами находился столик, за которым сидел мясной директор Шмахель с известными политическими проститутками, вся жизнь которых нацелена на борьбу за власть. Все они такие сытые, упитанные, довольные друг другом и собой. А рядом с ними их страшные жёны, на которых без содрогания смотреть невозможно.
И Альбина, жена Шмахеля, выглядела странно, совершенно безвкусно и обыденно. Никакой косметики, на голове бигуди. Одежда… сами посудите: зимние леопардовые лосины, простой чёрный свитер с горловиной и обычная чёрная драповая юбка. И хоть Альбина была не в судейской мантии, на груди у неё висело широкое белое жабо, о которое она постоянно вытирала обмасленные, запачканные от еды пальцы. Под столом она скинула домашние пушистые тапочки в виде кроликов и осталась в толстых коричневых шерстяных носках. На правой ноге большой палец пробуравил дырку, и из неё выглядывал вишнёвый глянцевый ноготь. Словом, что первое из шкафа вывалилось — или из корзины для стирки белья, — в том и пришла.
На меня Шмахель совсем не смотрел, а слащаво улыбался и ласково заглядывал в глаза и рот своим собеседникам.
Все они какие-то не такие... Они даже друг с другом толком не разговаривали. Как будто у них совершенно не было интеллекта или словно фальшивая дипломатичность безнадёжно въелась в естество каждого. А может, предательская суть заставляет постоянно играть определённые роли или скрывать своё истинное лицо? Только ели и деликатничали, пили и угодничали. Вот один кусочек их беспримерного общения.
— Кирилл Аркадьевич, подайте, пожалуйста, икорочки.
— Чёрненькой?
— Нет, красненькой. Хотя давайте чёрненькую тоже. И вон тех угрей копчённых хотелось бы вкусить.
— С большим удовольствием, Николай Антонович.
— Семён Генрихович, не хотите ли отведать этих омарчиков?
— С превеликим удовольствием. Господа, со своей стороны рекомендую этот бесподобный салат с тунцом.
— Смею заметить, Игорь Михайлович, маринованные рыжики восхитительны!
— И трюфеля недурны. Господа, особенно рекомендую трюфеля под соусом бешамель. Изумительно!
— А я, признаться, дичь предпочитаю. У рябчиков мясо нежное и вкус бесподобный!
Вроде бы ничего плохого, культурные, воспитанные люди, а я почему-то ёжился, как будто за шиворот мне насыпали колючей сенной трухи. Мне с отвращением представилось, что я тоже мог оказаться в этой компании. Неужели я точно также бы угодливо хихикал, лебезил и заискивал всё ради каких-то низменных благ, продвижений по иерархической лестнице и счетов в зарубежных банках?
— Кушайте, гости дорогие, кушайте на здоровье. Всё для вас, — пела толстая дама с алыми бусками.
И гости ели, пили, чавкали и хрюкали, меня же швырнуло в безнадёжную апатию. «Как там у Гоголя? — думал я. — "Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц…"»
Молодые режиссёры Слава Дрынкин и Вова Зинзиперов, у которых я больше всего снимался, сидели за одним столом, строили из себя мэтров, важничали и обращались друг к другу на «вы». Вова Зинзиперов, медлительный и рассудительный, склонный к угрюмому самоанализу. Его тоскливые выводы о жизни, помнится, ввергали меня в уныние. И фильмы у него такие же, полные меланхолии и обречённости. Слава Дрынкин, если так сравнивать, его антипод, шустрый и насмешливый, полный колкого и ядовитого сарказма. Он не женат, всякий раз с новой подружкой и к жизни относится играючи. Обожает себя, любимого, считает себя гением и мечтает стать великим режиссёром в Голливуде. Все его комедии с примитивным юмором, что называется, ниже пояса. Его герои частенько ведут себя по-свински, кидаясь хлебом и едой, что для русского человека — святотатство. Оба они мне были неприятны, но, что поделаешь, актёры очень зависимые люди. В их фильмах мне выпадали заметные роли.
И вот теперь этот Дрынкин, который меня всегда хвалил и запросто называл гением (он в принципе всех гениями называет), смеялся над моими, как он выражался, жалкими способностями и вспоминал разные случаи со мной.
— Бешанин? Актёр, может, и талантливый, но бестолковый и не чувствует пульса времени. По десять дублей снимали, чтобы хоть что-то жалкое выдавить. А ничего не поделаешь, приходилось брать в картину, а как же, публика — дура, ей таких подавай, — и засмеялся мелким дребезжащим смешком.
Грузный и хмурый Вова Зинзиперов отвечал:
— А я ради прихоти публики кривить душой не стану. До этого не опускаюсь. Я против конъюнктуры, кино моё не для всех. А что Бешанина снимал — так не моя вина: в наше время хорошего актёра днём с огнём не сыщешь. Приходится работать с тем материалом, какой есть.
Дружно промывая мои косточки, они, как водится, заспорили о роли искусства в целом и о роли кино в частности.
— Надо так снимать, чтобы у всех вокруг, от мала до велика, слёзы на глазах не просыхали, — говорил Вова Зинзиперов. — Слезу надо выдавливать всеми доступными способами. Жизнь должна быть настоящая на экране, какая она есть, без прикрас, а не профанация. Не надо ничего выдумывать и не надо стесняться показывать мрачное и грязное. Это жизнь. Вот тогда это истинное искусство!
— И комедии не нужны?
— Настоящий творец комедиями заниматься не будет. Вспомните Тарковского. И я за истинное понимание творчества. Если все будут сытые, весёлые и довольные, искусство погибнет. Вы что предлагаете, чтобы я потакал человеческим порокам и прихотям? Я должен говорить, что не надо стесняться своего несовершенства, потому что все такие? Нет уж, я буду показывать правду, тыкать лицом в грязь, а человек со своими проблемами пускай к психиатру обращается, а не в кино.
— От ваших фильмов, наоборот, свихнуться можно. Вы не слезу выдавливаете, а мозги. А мне приходится их назад вправлять. Я хоть как-то людям жизнь скрашиваю.
— Это как раз вы людям головы морочите!
…После короткой паузы поднялся Бересклет с поминальным словом.
— Ванечку я помню, когда он ещё в Детском театре играл, — с фальшивым благоговением говорил он. — Самое, так сказать, начало творческого пути захватил. Оттуда его себе и забрал. Поразил он меня наповал. Как он бесподобно играл огурец и окуня! Уже тогда невооруженным глазом был виден необычайный дар его! Талант его топорщился всюду, смущая всех и вся, и ни одна плотва, ни одна уклейка не могла проскочить мимо этого окуня!
Все дружно выпили, естественно не чокаясь, и гости уже не скрывали весёлого настроения, которое распирало всех и каждого. Они шутили и смеялись — и хохот перешибал музыку и певунов.

Явление 8
Свято место пусто не бывает
И вот в разгар всеобщего поминального веселья вбежал ушастый парнишка, в котором я узнал племянника Леры, и ликующе завопил:
— Молодожёны приехали! Красавицу невесту встречайте!
Меня сразу странное предчувствие посетило…
— Какая невеста? — спросил я. — Кто это?
Ольга Резунова напустила на себя таинственности и говорит:
— Невеста что надо… Тебе понравится…
И тут из ворот зрительного зала в сопровождении шумной толпы появляются невеста в белоснежном свадебном платье и нарядный жених… Всё бы ничего, но в невесте я признал свою вдовушку Леру, а в женихе — Шмыганюка.
Все радостно загалдели, повскакивали со своих мест и потащили новобрачных к большому столу, который, как выяснилось, оказался свадебным. То-то я не видел на нём кутьи и киселя, и всё-то меня смущало, что мои бывшие тесть с тёщей уж больно нарядные.
Лидия Бортали-Мирская сразу на своего любимого конька уселась.
— Да-а… А это, как я понимаю, бывшая супруга Бешанина? — осведомилась она, кивая на невесту.
— Она самая, — ответила Ольга.
— Какое странное у неё траурное платье…
— Сейчас так модно, Лидия Родионовна. Белый цвет — символ вечности.
— Да? Не знала… А это, значит, жених её. Однако... Какое одухотворённое лицо у этого болвана!
Честно сказать, я не очень-то удивился, что Лера на мои поминки решила свою свадьбу отгрохать. Ей виднее: наверное, удачный день по фэн-шую, по астрологии или по какой-то другой хренотени, или примета хорошая.
— Какая поразительная бестактность! Какая потрясающая беспардонность! — не унималась наша прима. — Справлять свадьбу прямо на сороковой день смерти мужа!
— Зато экономия, Лидия Родионовна, не так накладно… — возражала ей Ольга. — Два радостных события в один день… Сами знаете: горе и радость всегда рядом. Заодно и Ваня порадуется…
— И давно они знакомы?
— Кто?
— Ну, жених с невестой!
— А вот этого я не знаю, — растерялась Ольга. — А вы как, Николай Сергеевич? Уж вы-то должны знать…
— Как же не знать…— махнул рукой Николай Сергеевич, кося в сторону свои шельмоватые глаза. — Давненько они без ума друг от друга, давненько… Почитай, с той самой, неудачной свадьбы… Тогда-то и завелось в их жизни какое-то досадное препятствие… Но сейчас, слава Богу, тромб рассосался… Правда, без хирургического вмешательства, так сказать, не обошлось, не обошлось… А как иначе? Суженые они завсегда вместе будут… Вот и у них ослобонился путь к счастью, пусть и с опозданием, но ослобонился...
Я зацепился взглядом за Леру и никак не мог понять: сейчас-то она счастлива или нет? Всё то же вечное недовольство на лице и всё тот же неулыбчивый колючий взгляд. Для приличия улыбнулась хотя бы разок, невеста всё-таки.
Мне даже стало как-то обидно за Леру. Как ни крути, а избранник её, что называется, ещё тот кадр. Я уже говорил, что Шмыганюк любитель за чужой счёт жуировать. Но лично я ему денег не давал: мы с ним как-то сразу рассорились. Этот мажор считает себя из актёрской среды, но актёром его никак не назовёшь. Никакого актёрского образования, а влез благодаря пресловутому принципу династии, что для искусства за редким исключением вредно и губительно. Поначалу он старательно отирался на телевиденье, потом просунулся в эпизоды загодя успешных фильмов, а затем и в сериальные главные роли влез. До сих пор на одном из каналов ведёт пошленькую передачку «Вау!» — раньше она называлась «Звёздная элита». Пролистнёшь какое-нибудь ток-шоу или увеселительную программку и обязательно на его физиономию наткнёшься.
Как-то раз наши пути пересеклись на съёмках молодёжного фильма. Он подошёл ко мне и, как будто делая какое-то одолжение, вальяжно сказал: «Мне нужно с тобой об одном деле поговорить. Тут кафе рядом, может, посидим?»
А я как раз торопился куда-то, вежливо отвечаю: «Извините, мне некогда. Может, в другой раз?»
И сразу как подменили человека: скривился, как блоха на гребешке, злобно глазами ворочает и фиолетовой пеной брызгает: «Ты что о себе возомнил?! Да кто ты такой?!»
Впрочем, он и в обычном состоянии весь какой-то вертлявый, дёрганный и прыгучий, и что-то крысиное и нервное есть у него в лице. Может, и потому, что любитель выпить, присасывается к одуряющим кальянам и ко всякой такой гадости. Ночью по клубам отирается, полдня спит, а потом сразу в рюмку вгрызается. От подобного графика у любого нервишки в труху рассыплются.
Лера хмурилась и сопела, видя, что я наблюдаю за их счастливой парой.
— Ты чего, Вань, какой-то невесёлый? — подначивала меня Ольга. — Радоваться должен за супругу свою. Партию она себе подходящую нашла… Нет, ну вы на жениха посмотрите! Как он голову держит! Как высоко несёт себя! Любит себя, а это главное…
— Всё в жизни мудро устроено, — поддакнул Алаторцев. — К бабке не ходи: созданы они друг для друга.
— Может, и так… а всё равно жалко Леру, — задумчиво сказал я. — Было у нас много и хорошего.
— Ну, жалко — это когда другому роль достаётся. А когда баба с воза падает, кобыле завсегда легче…
Сразу слово взяла моя бывшая тёща Зинаида Альбертовна. Она нависла над столом, как набровая гора, и, стиснув хрупкую рюмочку, точно слон хоботом, затянула трогательную речь.
— Так случилось, что мы с вами одновременно отмечаем два важных события. Сегодня сорок дней, как не стало моего любимого зятя Ивана Бешанина. Вы все его прекрасно знаете, вон он сидит, в пижаме из психбольницы… Конечно, не на самом почётном месте, зато у всех на виду. Ваня — хороший был человек, ничего не скажу, зарабатывал неплохо, пил в меру, мы его все любили как актёра. Но надо смотреть в глаза реальности, и я тоже не боюсь правды: он не смог сделать Лерочку, мою доченьку, счастливой. Он так и не дал расправить Лерочке крылышки…
— Распушить хвост и раскатать губу… — тихо добавила Ольга Резунова.
…— Всячески ущемлял, притеснял, ограничивал…
— Угнетал и мучил, издевался и насильничал…— опять дополнила Оля, насмешливо глядя на меня.
…— Разумеется, Бог покарал его за это. Если мужчина не выполняет своего главного предназначения в жизни — а он должен обеспечить свою прекрасную половинку всем необходимым, чтобы она ни в чём не нуждалась и ни в чём себе не отказывала, жила легко и беззаботно, — это главное, и вы все, я знаю, со мной согласитесь, — если мужчина попирает законы мироздания, если он не справляется с тем счастьем, которым его наградил Бог, то ему и жить-то незачем. Освободи место другому — вот и всё. Свято место пусто не бывает.
— Да уж, на святом месте и пылинка не успела сесть…— усмехнулась Бортали-Мирская.
… — Бог всё видит. Ему невыносимы были страдания Лерочки, и он послал нам Владика. И теперь Владик должен проявить себя. Будем надеяться, он оправдает наши надежды. Но, как бы то ни было, мы с чистым сердцем и с большим облегчением поминаем сегодня нашего Ванечку Бешанина. Горькая для всех нас утрата… Горько!
Со всех сторон дружно закричали:
— Горько! Горько!
Лерочка обвила шею своему избраннику с какой-то механической точностью, выверено ткнулась, как кобра, и сразу отпрянула. У меня от умиления чуть слёзы из глаз не брызнули… А ещё я ждал и надеялся, что хоть чья-то голова шмякнется вниз, но этого, увы, не произошло.
Мне почему-то совсем не было обидно. Вроде как столько лет старался, лез из шкуры вон, играя роль примерного семьянина, копеечку в дом нёс, деньги на себя практически не тратил — всё в бездонную прорву охапками и связками проваливалось — и теперь вот такие обвинения, странные и незаслуженные. И никакого сожаления с противной стороны… «Король умер. Да здравствует король!» Сам виноват: жил по меркантильным и прагматичным правилам, которые пусть даже и Лере принадлежали. Своя голова должна быть и своё понимание жизни.
Ольга Резунова словно угадала мои мысли.
— Правильно, Вань, не обращай внимания, — сказала она. — Теперь это чужие для тебя люди.
Я хотел было что-то ответить, но тут заиграла музыка. Опьяневшие и одуревшие от счастья гости, ломая стулья, бросились танцевать. И наша прима, несмотря на возраст, — туда же! А к нашему столику подошла благоухающая невеста вместе со своим напыщенным Шмыганюком. Мне показалось, что лицо Леры стало мягче и теплее. — Здравствуй, Ваня, а почему ты не танцуешь? — чуть виновато спросила она, и некое подобие улыбки выморщилось на её лице.
— Покойникам не положено.
— Я очень старалась, Ваня, это всё для тебя, — пела Лера. — Этот прекрасный банкет и все эти замечательные гости. Я знаю: многих ты очень любил в жизни. Мне стоило больших усилий, чтобы уговорить этих достойнейших людей прийти на наш маленький праздник. Они согласились только ради тебя. Так хотелось помянуть тебя достойно, по-божески. Я все деньги со счетов сняла…
— Спасибо. Праздник удался…
— Понимаю, тебе сейчас, конечно, нелегко… Ты, конечно, удивлён… мало времени прошло… Но я так хотела, чтобы ты и за нас порадовался тоже…
— Я очень рад…
— Я знаю. Не сомневалась. Познакомься, это Владик, мой новый муж.
— Очень приятно. К несчастью, мы уже знакомы.
— Да?! — наигранно удивилась Лера. — Очень интересно.
Мы помолчали. Жених тоже молчал, брезгливо смотрел куда-то в сторону и нервно дрыгал ногой.
— Ваня, ты правда не обижаешься? — чуть с вызовом спросила Лера.
— Нет, что ты. Я же говорю: просто счастлив. Безумно.
— Пойми, мне нельзя долго быть одной. Это очень плохо сказывается на психике и фигуре.
— Я понимаю.
— Ты не имеешь право меня обвинять! — вдруг взорвалась Лера. — Ты меня никогда не любил! И не понимал!
Озноб пробежал у меня по спине. Лера начала впадать в свою сокрушительную истерику, а это, уверяю вас, зрелище не для слабонервных. Чёрт знает чем бы всё это закончилось, но тут подошла незнакомая мне молодая женщина, которой, по всей видимости, нет и тридцати. За руки она держала двух мальчиков, — наверное, погодки шести и семи лет.
Видели вы когда-нибудь глаза, в которых нет ни слезинки, но столько в них смертной тоски и отчаяния, что сердце сжимается до режущей боли? Вот такие были глаза у этой женщины. На меня она посмотрела лишь мельком и почему-то помрачнела ещё больше. Мальчики постоянно испуганно озирались и крепко держались за маму. Поражало, как дети плохо и нищенски одеты, но чисто и опрятно. И женщина тоже в простеньком платье. Весь облик её говорил о том, что каждая копейка у нее на счету.
— Влад, ты не забыл о моей просьбе? — жалостливо спросила она.
Шмыганюк недовольно заерзал, скривился и раздражённо выцедил сквозь зубы:
— О чём это?
— Детям на зиму одеть нечего. Ты бы дал немножко денежек.
Того и вовсе перекосило.
— Ты не видишь, у меня свадьба? Лезешь со своими глупостями!
— Какие же это глупости — мальчики мёрзнут. Я их на улицу боюсь отпускать.
— Папа, кто эта тётенька? — спросил младший мальчик, указывая крохотным пальчиком на невесту в бесподобном белоснежном платье.
— И у меня денег нет, — равнодушно сказал Шмыганюк, не обращая внимания на сына. — И вообще, это ваши проблемы, отставьте меня.
Женщина хотела ещё что-то сказать, но тут подскочили две толстые тётки, должно быть родственницы со стороны жениха, запели, перебивая друг дружку, что-то очень деликатное и, не давая опомниться, повели женщину и детей в другой конец зала. Мальчики упирались и плакали, а Владик скучающе отвернулся и ещё сильнее задёргал ногой.
— Что же вы своих детей бросили? — укорчиво спросила Ольга Резунова.
Шмыганюк поморщился с таким видом, словно ему и разговаривать-то тошно. А вот у Леры вышибло заглушку.
— Это ты во всём виноват! — полыхнула она на меня ненавистным взглядом. — Мы с Владиком давно уже должны были пожениться! Если бы не ты, Владику не пришлось бы жениться на этой клуше! И этих бы гадких детей не было! А теперь, когда ничего не мешает нашему счастью, ты и твоя подружка ещё смеете нас в чём-то упрекать!
Я к ужасу увидел яростно пульсирующую синюю жилку на левом виске Леры — верный знак, что нельзя говорить ни слова, опасно даже извиняться. Я тупо и угрюмо молчал и умоляюще подавал знаки Ольге, призывая и её держать язык за зубами. Однако Оля всё равно огрызнулась:
— Да никто вас не упрекает, — насмешливо сказала она. — Совет да любовь. Мы вас не трогали, вы сами притащились.
Лера свирепо смотрела то на меня, то на Ольгу, растерянно выбирая, на кого обрушить свой гнев.
К счастью, молодожёнов позвали к главному столу. Шмыганюк нежно, но настойчиво повлёк невесту восвояси, которую трясло как в лихорадке, отчего фата свалилась набок, а бисерные бусинки в волосах брякали, как кастаньеты.
Я с облегчением смотрел на их гордые спины и думал над сложностью и коварством бытия. А ведь и правда я помешал Лере стать счастливой. Почему мы не расстались сразу, как только обнаружилось, что никакой душевной привязки у нас нет? Лера даже детей не хотела. Признаться, мне было жалко дорогую супругу, с её ранимой и подвижной психикой. Боялся, что развод нанесёт чудовищную травму, явится для Леры страшным ударом, который ввергнет её в страшную и разрушительную депрессию или, как минимум, обострит все её многочисленные комплексы. Усилится жестокая и беспощадная борьба с лишними граммами. Совершенно отказавшись от пищи, Лера превратится в тощий анорексичный каркас и доведёт себя до той крайности, когда уже ничего исправить невозможно. Вот так, грамотно и наивно, размышлял я в своей прошедшей жизни, продолжал тянуть резинового кота за резиновый хвост и даже где-то гордился своим благородством, подспудно надеясь, что «на том свете мне зачтётся». Но судьбу всё же не обманешь. Мы всё равно расстались. Расстались неожиданно и бесповоротно. И что-то я пока на этом свете никакой похвалы не дождался. Да и в рай не пустили… Видимо, когда апостол Пётр открывал ворота, тут же, увидев меня, поспешно их захлопнул. Даже объяснять ничего не стал. И не мудрено: ложь порождает ложь, а кривые дороги уводят чёрт знает куда. И теперь Лера выходит замуж за Шмыганюка, а семь лет назад могла повстречать свою судьбу. Своего любимого человека, который сделал бы её доброй и счастливой, в отличие от меня, расхлеставшего нервы несчастной женщины в хлам.
Хотя, может, Шмыганюк — это и есть её судьба?
…— Совершенное бескультурье, — сказал Николай Сергеевич. — Чёрт-те что. Мы тут радуемся за них, искренне завидуем их счастью, а они нам настроение испортили.
— Да, женишок, конечно, не подарок, — сказала Ольга Резунова. — Даю голову на отсечение, не любит он её.
— Чью голову? — спросил Николай Сергеевич.
— Ну не свою же! Шмыганюка этого. Не нравится он мне.
— Так это… бывшая жена Шмыганюка была? И дети его?— спросил я и не узнал своего голоса.
Ольга не спеша зацепила вилкой ломтик сёмги и, стряхивая с него капельки масла, сказала:
— Ну да, были женаты, развелись. Три года назад застукала Владика с твоей женой. Ушла не задумываясь. Хотя… давно сама хотела уйти. И зачем такому детей рожала?
— Понятно. А что раньше не застукала? Ведь они уже давно вместе.
— Вообще-то это твоя всё подстроила. Раньше, наверное, не хотела.
— Однако… — ещё больше озадачился я. — Какие тут вещи проясняются.
— И не говори, то ли ещё будет!

Явление 9
Игры разума
Зинаида Альбертовна, видимо, забеспокоилась, увидев, как Лера отскочила вся такая пунцовая и взлохмаченная от нашего столика, прикатила к нам, как бетономешалка, и без приглашения села.
— Ваня, я прошу тебя: не отравляй больше жизнь моей доченьке. Ты уже покойник — имей совесть, у тебя сейчас другие интересы. Сколько можно нам кровь портить? Ты и так превратил мою дочку в бутафорию.
Я открыл было рот, но Зинаида Альбертовна меня сразу осадила.
— Не перебивай меня! — всхрапнула она. — Извини, Ванюша, я, конечно, понимаю, что о покойниках плохо не говорят, но я не имею права молчать. Прости, накипело. Что мы можем с Лерочкой занести тебе в актив? Ни-че-го! Попил ты у нас кровушки досыта, попил. Ты даже не представляешь, сколько ты нам зла принёс! Вот взять хотя бы…
Я рассеяно слушал и тоскливо осознавал, что Зинаида Альбертовна зарядилась на длительный и нудный монолог. Обычно, она загодя долго и обстоятельно готовилась, вызубривала текст, потом садилась напротив меня и, стараясь не выпустить ни малейшего нюанса и не скупясь на оценки, грамотно раскладывала все мои промахи, упущения и ошибки. И вот сейчас началось то же самое. Больше того, Зинаида Альбертовна почувствовала особое вдохновение, лицо её приняло необычайную торжественность, потому что в слушателях оказался не только я, но и Николай Сергеевич с Ольгой. Ей всегда доставляло особое удовольствие втаптывать меня в грязь при посторонних.
Я судорожно соображал, как бы мне деликатней послать бывшую тёщу, и вдруг увидел, что рядом с Бересклетом и Лизой Скосыревой появился Дионисий Разумовский. Не успел я хоть что-то подумать, как моё сознание оказалось за столом Бересклета. Я стал видеть происходящее глазами Дионисия и слышать его ушами. Моё же тело, которое я уже никак не чувствовал, осталось на том же месте и как ни в чём не бывало продолжало выслушивать душераздирающую отповедь Зинаиды Альбертовны.
Оказывается, возможны и такие выкрутасы сознания. Дело в том, что настоящее — такой же поток информации, уходящий в прошлое. Доля секунды прошла — и это уже прошлое. Поэтому информацию через чью-то жизнь можно получать практически сразу. Отсюда и всякие возможности, будь то чтение мыслей, телепатия и прочая метафизическая дребедень. И не важно, настоящая это жизнь или тустороннее театральное представление, на котором не разберёшь, где взаправдашние души, а где бутафорские персонажи, созданные чьей-то актёрской рубашкой. Опять же повторюсь: никакого вселения в чужое тело не происходит. Просто действительность воспринимается с некоторой временной задержкой, можно сказать, как запись. Согласитесь, интересно устроена жизнь: чтобы не нарушать закон свободной воли, достаточно потерпеть всего лишь долю секунды… А отличаются постановочные персонажи от настоящих тем, что у бутафорских — нет никаких мыслей в голове.
Забавно, но когда я стал видеть глазами Дионисия, вокруг многое изменилось. Женщины, на которых доселе без содрогания нельзя было взирать, вдруг стали молоденькими красавицами. Некоторые актёры нашего театра, с которыми меня мало что связывало, исчезли куда-то, а за их большим столом дружно объявились Графин, Оскар и Стас со своими жёнами и сожительницами. За этим же столом появились и какие-то незнакомые мне отвратительные личности — гадкие и злобные рожи.
Внутри у меня закипело, захотелось заехать каждому по зубам или кинуть на середку стола гранату, но что я мог сделать? Я способен был только мыслить и анализировать и зависел полностью от Дионисия Разумовского. Не мог даже голову повернуть без его воли. Он полностью, скажем так, творил историю, а я только узнавал потом, как это было.
Дионисий, будто специально для меня, с интересом разглядывал эту компанию. И я так и не понял: появились они только что вместе с ним, или он видит действительность такой, или они были с самого начала, а это у меня с глазами что-то не то. Словом, сам чёрт голову сломит.
…В этой компании сидел недоросль лет семнадцати, этакий петушиный стиляга. Его я узнал. Самовлюблённый циник Оскар, стал отцом в шестнадцать лет. И из его дитяти получился совершеннейший отморозок. Этот щеглёнок сидел рядом с мачехой Гелей, которая всего лишь на год его старше. Несмотря на свой юный возраст, пил наравне со всеми и курил. И позволял себе реплики типа этой:
— Я папику давно говорил: брось ты её (это про свою мать), — доверительно вещал он своей молодой мачехе, — найди себе молодуху, — и вообще говорил такое, что у меня уши звенели.
Старался казаться взрослым и маргинальным, коверкая каждое слово на молодёжный манер. Выглядело это подчас вычурно и нелепо.
За их столом все уже были порядком навеселе — неслось гомерическое ржание, слышался откровенный мат и тюремный жаргон, ругань и спор чуть ли не до драки. В общем, в центре зала возник своеобразный геморроидальный анклав, на который все с опаской оглядывались.
Стас сидел бледный, взволнованный, руки его дрожали, а глаза глядели с поразительной тупостью и покорностью. Его жена, патологоанатом Катерина, в какой-то момент отлучилась, договорилась и перетащила своего благоверного за столик Шмахеля. Для них как раз освободилось два стула, хотя радости в глазах Шмахеля и его компании не наблюдалось.
Как только они пересели, и меня туда закинуло — я стал видеть глазами Шмахеля. И вот гляжу я на Стаса, такого взволнованного и угодливого, с приклеенной улыбкой, и на его супругу, невозмутимую и мрачную…
Ничего не поделаешь, опять нужно отвлечься на науку. Всё, конечно, проще пареной репы. Если в каком-то событии участвуют двое и больше людей, душа, конечно же, не станет цепляться за кого-то одного, а будет собирать информацию через те жизни, где нужные детальки можно добыть в лучшем, так сказать, ракурсе. Так что душа не только актриса, она ещё и режиссёр. Ну, как ни крути, в каждой актёрской рубашке сидит режиссёр. Тащит она, скажем, жизненную информацию через какого-нибудь человечка, а потом её осеняет: а ведь через того или другого лучше будет! Ну, возвращается назад во времени и считывает всё заново. Всё довольно просто, однако чаще действует ещё надёжнее. Она ради такого случая раздваивается, а то и вообще множится хоть даже на миллион, что позволяет ей быть в одно и то же время во многих местах сразу. Тут-то она и хватает информацию одновременно через все жизни! Лихо, не правда ли? Потом идёт монтаж, режиссура — и вот, будьте добры, получите готовую кинохронику.
Всё это я потом узнал. А ещё мне сказали, что это так, баловство. Есть, дескать, у души такие умопомрачительные возможности, которые я со временем сам должен понять. Вроде как человеку самому нужно до всего дойти, а то так и душу свою не осилишь…
Такая вот закавыка: при жизни сознание совершенствуется, да ещё и после смерти приходится уму-разуму набираться.
…Стас сразу залебезил:
— Так приятно сидеть за одним столом с культурными людьми, — заискивающим голоском говорил он. — А я, признаться, не сразу к этому пришёл. Раньше я совершенно неправильно жил. Только недавно понял, что мясо надо есть обязательно ножом и вилкой, и никак иначе. Даже шашлык противоестественно есть с шампура, надо обязательно сложить кусочки в тарелку. А что я раньше делал — это ужас, чудовищное бескультурье, свинство. Без содрогания и не вспомнишь. Вы не подумайте, я не против мяса, я обеими руками — за. Но ведь мы не животные, мы люди, и мясо должны есть по-человечески.
— Ты что несёшь, идиот?! — взвизгнула Катерина.
За столом повисла гробовая тишина, но неожиданно ситуацию разрядила Альбина. Она расползлась в елейной улыбке и весело замурлыкала:
— Давайте за любовь выпьем! Сеня, налей всем. И себе плесни, конечно… Ты самый любимый… Я вас всех люблю!.. Выпьем же за нашу любовь! Два пальца в стол буквой «л», и пьём до дна! Давайте… все вместе… Счастье на дне не оставлять! Ни в коем случае!
Стас густо покраснел, как широкий кроваво-мясной галстук, который свисал со складчатой шеи мясного директора. Рюмка в руке его дрожала.
Все дружно, как по команде, выпили и закусили. И Стас преобразился. На его слащавой физиономии отразилось столько приторности и человеколюбия, что меня затошнило. И наверное, вывернуло бы, если бы сидел в своём теле. А так, всего лишь выкинуло опять в Дионисия.

Явление 10
Творческий процесс
Помреж Лиза, как ни странно, выглядела неулыбчивой и серьёзной. Она с головой ушла в творческий процесс, вся такая поглощенная своеобразными пробами, которые устроил Бересклет.
Бересклет разговаривал с ушастым щупленьким парнишкой, которому, наверное, не было и восемнадцати. Видимо, начинающий актёр, несуразная внешность которого просто вопила о несомненной одарённости. Потешное прыщавое лицо, острый нос и выпуклые глаза, длинная тонкая шея и далеко не круглая, угловатая голова, выбритая до блестящей, глянцевой лысины, на которой спереди несуразно болтался прямой чубчик во весь лоб. Причём этот вихор начинался от самого темени. Нечто обратное тому, как выглядят мужчины в возрасте, с лысиной на голове и остатками волос вокруг ушей и на затылке.
Молодое дарование, бледное и напуганное, смотрело на мэтра широко распахнутыми глазами и, казалось, боялось дыхнуть.
Бересклет не походил на себя, обычно суетливого и угодливого, держался важно и обращался к недорослю на «вы».
— Вы читали мой сценарий «Фауста»? — вежливо спросил он.
— Мне очень понравилось, Вячеслав Вячеславович! — заискивающим голоском прошелестел паренёк. — Мне до сих пор не вериться, что мне выпала…
— Ну, мы вас ещё не утвердили. Впрочем… опишите мне, как вы представляете Мефистофеля!
Юноша принялся с упоением образно и в красках расписывать некое всесильное, мудрое и лукавое существо, которому ведомы все тайны Вселенной.
— Стоп! Подождите, подождите… Это совсем не то. Впрочем, вам простительно в силу вашего молодого возраста. Юношеский максимализм… В детстве сказок начитались… Задача, конечно, осложняется... Но я от вас не откажусь. Вы как раз подходите на эту роль. Ваша субтильная внешность, эти наивные васильковые глаза... Да, в вашем взгляде кроется нечто…
— Я был бы очень счастлив сыграть… Поверьте, я справлюсь. Мне очень нужна эта роль. Я давно мечтаю…
— Все мечтают. Особенно в ваши годы… Но вам повезло, прекрасная возможность заявить о себе. И всё что от вас требуется — это ухватить суть образа. Поймите же, Мефистофель — крайне конфузлив, болезненно застенчив и стыдлив, пропитан всевозможными комплексами и фобиями. Голос его тих и пришиблен. Глаза он всегда прячет, в них вечная тоска и страх. Всё в его образе угловато и беспомощно. Он, как холоднокровное животное, активен только тогда, когда получает энергетическую подпитку извне. Поэтому почти всё время он выглядит болезненным, вялым и измождённым. Это же проще простого! Ну, хоть это ясно?
— Вроде ясно…
— Ничего вам не ясно… Главное, у Мефистофеля нет разума. Это несамостоятельное аморфное сознание без души и, ещё раз повторю, нуждающееся в подпитке… Другими словами, неживая информационная программа, действующая в неких рамках. Подумайте над этим! А пока — ладно, хорошо… — Бересклет нахмурился, раздумчиво разглядывая тщедушного парнишку, и тут же строго спросил: — Так кто ж ты, наконец?
Юный актёр сразу скукожился, глаза его потухли, и он писклявым, плачущим бабьим голосом ответил:
— «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».
— Вот! — возликовал режиссёр. — Ведь можете же, можете! Я не ошибся, разглядел талант! Поймали суть роли — держите её! И запомните главное: никакой демонстрации силы! Этим вы только отвратите обывателя. А вы должны вызвать доверие, жалость, выдавить слезу… как минимум. Кстати, вы способны накричать на кого-то, испытывали гнев, ярость?
— Вообще-то я могу обозвать нехорошим словом, — пропищал желторотый актёр и покраснел.
— А вот это надо беспощадно искоренять в себе, искоренять всеми силами!
— Буду стараться, Вячеслав Вячеславович.
— Посмотрим ещё кого-нибудь? — спросила Лиза.
— Пока не надо… — задумчиво ответил Бересклет. — А вы, молодой человек, идите, репетируйте. И главное, не упустите образ. От себя там что-нибудь придумайте. Импровизируйте, старайтесь, главное — как можно убедительней войти в образ… Вы должны добиться полного перевоплощения!
Как только юный актёр отошёл от стола, Бересклет спросил:
— Ну, как, Дионисий? Подойдёт на роль Мефистофеля?
Разумовский тотчас же напустил на себя озабоченность и заёрзал на стуле.
— Странный у вас какой-то Мефистофель…
— Что поделаешь, у каждого свой дьявол. У меня своё, правильное, виденье…
— Может вы и правы… — кисло улыбнулся Дионисий. — И всё-таки я не понимаю, Вячеслав Вячеславович, почему вы хотите, чтобы я сыграл доктора Фауста? Человек в крайностях интересен, а я уже не способен ни на какие крайности.
Лиза Скосырева сидела тихая и пришибленная, временами покрывалась румянцем и краснела, ежеминутно безуспешно пыталась натянуть чёрную, траурную юбчонку на острые коленки и теребила верхние пуговки своей поплиновой блузки. Казалось, Дионисий обладал какой-то таинственной властью женщинами в целом и над Лизой в частности.
— А я не люблю крайности. Всё нужно чередовать. Сегодня фитнес, а завтра ноль пять водочки. Сегодня — один, завтра — другой… — вдруг брякнула она и покраснела по самую макушку.
Бересклет снисходительно улыбнулся и сказал:
— Поймите, Дионисий, вам подвластен любой образ, какой бы отрицательный или положительный он ни был. Вы изучили все метастазы человеческой сущности, это большая редкость. Дар — это ещё не всё, нужны знания, нужна личность.
— Нет уж, увольте, дайте мне роль какого-нибудь безумного поэта с трагической судьбой или, быть может, сумасшедшего художника вроде Иеронима Босха.
— Напрасно вы себя недооцениваете. Самый главный враг творчества — это здравый смысл. Мне нравится ваша непредсказуемость, ваша ненормальность, в хорошем смысле этого слова, ваша тонкая, ранимая душа... Вы пережили муки настоящей любви и через это обрели духовное перерождение… Теперь вам подвластна любая роль, любая человеческая индивидуальность.
— Да, но я читал ваш сценарий. У вас же Фауст — полный кретин, ловелас и дамский угодник. Вы его с Казановой случайно не спутали? Или с Дон Жуаном?
— А я и не претендую на истину. Я только хочу, чтобы зрители были потрясены моими свежими образами, моими гениальными творческими находками, моими откровениями… Я люблю копаться на тайных, скрытых задворках души, а не там, где… лежит у всех на виду, где очевидно и натоптано. Сейчас искушённую публику по-другому не проймёшь.
— И всё же… если вам идеальный любовник нужен, вон этот жених… Обратите внимание, как талантливо делает вид, что любит. Шмыганюк его, кажется, фамилия. Да и невеста тоже. Удивительная гармония!..
— В том-то всё и дело! — воскликнул Бересклет. — Что касается любви — никто не знает, что это такое! У кого-то лучше получается, у кого-то — хуже, но у всех сквозит фальшь! А вы на своей шкуре испытали. Даже вот Лизонька попала под ваши чары, под ваш магнетизм…
— Ой, ну что вы, Вячеслав Вячеславович! — ещё пуще зарделась Лиза.
Дионисий грустно улыбнулся.
— Вы поймите, Вячеслав Вячеславович, мне это сейчас уже не интересно. Образно говоря, я мечтаю сыграть в таком спектакле, чтобы в зале не было ни одного зрителя… Это как Вселенная, которая тщательно маскируется, делает вид, что пуста и безмолвна… Не слышно ни дыхания, ни плача, ни смеха, ни возгласа восторга, а уж тем более недовольных выкриков, никакого сопереживания — это всё эмоции, которые не дают почувствовать главное — разгадать, что творится там, в безмолвии… Только тогда всеми фибрами души чувствуешь смысл, тогда можно разгадать все тайны, понять замысел Творца, — и Дионисий ударился в такую умопомрачительную философию, от которой любые мозги плавятся и осыпаются в труху — заглянешь в черепную коробку, а там пепел.

Явление 11
Нераспустившиеся цветы жизни
Певуны по очереди брякали связками, кто по две песни, кто — по три. Дионисий не очень-то обращал на них внимания, да и мне было всё равно, но тут на сцену вышли дети…
Находись я в себе, я бы точно со стула грохнулся. Это были дети Ксении, которых я видел в спектаклях, и вместе с ними та девчушка из кошмарного сна про суд. Она выглядела, как самая старшенькая. Ребятишки были одни, без Ксении. Дионисий посмотрел (и я вместе с ним) на Оскара, Графина, Шмахеля и Стаса, и по всему было видно, что детей они не узнают. Впрочем, это и понятно, ибо здесь рядом с ними совсем другие женщины, а не Ксения, которую они, похоже, вообще не знают. Ведь это её дети, пусть даже, так сказать, и гипотетические.
Дети были худенькие и измождённые, жалкие и напуганные, бледные, глазёнки голодные, одеты нищенски — старые тесные обноски, на рубашонках, штанах и платьицах заплата на заплате.
Ещё на спектаклях я заметил одну странность. Смотрел и поражался. Вроде все их отцы — откать последняя, и ничего хорошего не заслуживают, но дети почему-то красивые и удивительные. Прямо хоть в кино снимай. А с другой стороны, чувствуется, что-то в них не так…
Помнится, в ТЮЗе мы ставили «Хрупкий каменный цветок» по мотивам сказов П.П.Бажова «Каменный цветок», «Горный мастер» и «Хрупкая веточка». Идея спектакля вкратце такова. Данила-мастер пытается изваять каменный цветок совершенной красоты. Самосильно бьётся не покладая рук днем и ночью, игнорируя даже невесту Катю, и доводит её до слёз и обмороков. А чтобы добыть самый дорогой камень, нанялся в горные мастера к Хозяйке Медной горы. Её он тоже всячески игнорирует, несмотря на то что та крутилась вокруг да около и чуть ли не рвалась из платья (в переносном смысле, детский театр всё-таки…), а рубил камень наотмашь, со всей дури, тесал уверенной рукой и шлифовал без сна и роздыху. Иной раз и перекусить забывал и выпить. Но цветок у него так и не вышел… То есть вышел, но красота его была какая-то холодная, неживая, и светился так, что глазам больно было. Да и не суждено было тому цветку людям показаться... А вот Митя, сын Данилы, создавал, на первый взгляд, простенькое из самого дешёвого и невзрачного камня какую-нибудь веточку с листиками — а листик жучком подъеден, или на нём червоточина, или ещё какой изъян — словом, как живое. Это и оказалось самой истинной красотой и подлинным искусством.
И вот сейчас эти дети напомнили мне красивые каменные цветы, которых никто никогда не увидит. Только в незнакомой мне девчушке чувствовалось что-то настоящее и особенное, таинственное и притягательное, живое и вечное… И красота её не смазливая и кукольная, а какая-то загадочная и удивительная.
Дети спели песню «Мама» из кинофильма «Мама». И так, знаете ли, эта песня меня за сердце взяла, да тряхнула хорошенько, что будь я в себе, я точно бы слезу уронил. Тем более что на фортепьяно аккомпанировала моя любимая учительница Надежда Васильевна. Помните эту песню? Чудесная мелодия Жерара Буржоа и Темистокля Попа и прекрасные стихи Юрия Энтина. Вот припев и первый куплет:
«Мама — первое слово,
Главное слово в каждой судьбе.
Мама жизнь подарила,
Мир подарила мне и тебе.

Так бывает - ночью бессонною
Мама потихоньку всплакнет,
Как там дочка, как там сынок ее —
Лишь под утро мама уснет».
Бересклет сразу с восхищением воззрился на детей.
— А вот и наши деточки! — воскликнул он. — Какие чудные и красивые! Как говорится, слишком хороши, чтобы родиться в уродливом мире… Лизонька, надо их обуть, приодеть к премьере, костюмчики там, платьица… О товаре по упаковке судят…
— Я уже всё приготовила, — ответила Лиза и пометила у себя что-то там в блокноте.
Дионисий украдкой смахивал слезы и многие наши актёры тоже растрогались. В основном же публика реагировала равнодушно. На физиономиях ни сострадания, ни жалости, ни какого-либо умиления — одно всеобщее пренебрежение и сытое довольство. Учительница Анна Михайловна и вовсе таращилась со злобой и брезгливостью. Ей сразу стало плохо, и она засыпала себе в пасть горсть таблеток. Но лекарство не помогло, и она то бледнела, то зеленела, то покрывалась пунцовыми пятнами.
Спев песню, дети почему-то не ушли за кулисы, как это делали другие певуны, а немного помялись и спустились в зал. И сразу подошли к самому богатому столу Шмахеля.
Проходя мимо Дионисия, незнакомая мне девочка пристально посмотрела ему, а значит и мне, в глаза, и сердце моё, вздрогнув, остановилось. В её взгляде не было детского удивления или любопытства, девочка смотрела с укором, но не колко и колюче, а с болью и с таинственной теплотой. В жизни не видал таких удивительных глаз — в них таилось нечто неземное и загадочное.
Не успел я хоть что-то сообразить, как меня тут же закинуло в жизнь трусливого Стаса.
— Тётеньки, дяденьки, дайте, пожалуйста, немного поесть, — попросила старшенькая девчушка. — Мы три дня ничего не ели.
А смурной мальчонка добавил:
— Можно мы у вас пустые бутылки возьмём?
Кое-кто за столом, конечно, растерялся, сконфузился, но в основном на весёлых, довольных и сытых рылах отразилось лишь какое-то ехидное любопытство.
— Детишки, чьи ж вы будете такие? — спросила Альбина. — Где ваши мамы и папы?
— Мы сироты, — сказала девчушка. — Мама у нас у всех одна, её в тюрьму ни за что посадили, а папы у нас разные. Мой папа погиб. Он с чужой женщиной жил. Вон с той, — и указала на невесту. — А другие папы тоже нехорошие оказались…
— Мать уголовница? — встрепенулась Катерина. — Не удивительно, если все дети от разных мужчин! Представляю её моральный облик!..
— Наша мама хорошая. Зачем вы так говорите?
— За что же её тогда посадили?
— За то, что она не такая, как все. Её злые тётеньки решили погубить.
— Детки, а вы правда хотите есть? — спросила какая-то блондинка кукольной внешности. — Не обманываете?
— Правда, тётенька, мы неделю ничего не ели.
— Ну вот, уже и неделя… Нехорошо взрослых обманывать.
— Нам правда очень кушать хочется, — ответили хором мальчики и девочки.
— Мы не обманываем, — с обидой сказала удивительная девчушка.
— Даже не знаю, что делать с этими детьми, — озадаченно говорила Альбина. — Какие-то они странные… А если они ненастоящие? Просто глупо тратить на них продукты. Пусть ищут своих отцов — пускай те о них заботятся!
В этот момент учительница Анна Михайловна не выдержала и вскочила со своего места, глаза как у окуня, поскакала к детям, на ходу вытирая рот салфеткой.
— Кто пустил сюда этих мерзких детей?! — заорала она. — Это же дебилы недоразвитые! Их вообще нельзя кормить!
— Сама ты недоразвитая… — буркнул смурной мальчонка.
— Что?!! Вот видите! Что и требовалось доказать! Какое неслыханное хамство!
Два мальчика и самая смешливая девчушка заплакали.
Старшенькая девчушка заслонила их и говорит:
— Зачем вы кричите? Нельзя на детей кричать. Я убеждена: вы нехорошая женщина…
— Что?!! Ты ещё, соплячка, будешь рот разевать? Да я тебя уничтожу! Ты меня ещё узнаешь! Я тебе так жизнь сломаю, что никогда не подымешься!
Шмахель и политические проститутки с интересом следили за перепалкой и сгогатывали — так развеселились, что стол затрясся.
Подбежала толстая тётка с красными бусками.
— Женщина успокойтесь, не надо так волноваться. Сейчас всё уладим.
— Да вы поймите: я учительница, я детей вообще не переношу! Я их ненавижу! У меня на них аллергия, хронический псориаз и волчанка! От этих гадких детей у меня сразу давление поднимается! Ну вот, опять… — сказала она, тяжело дыша и прикладывая ладонь ко лбу. — Если меня сейчас инфаркт хватит, я вас потом по судам затаскаю!
— Успокойтесь, пожалуйста.
— Эти гадкие дети мне уже всю кровь испортили! Вы понимаете, что у меня анемия и лейкоз! У меня каждый день находят новую нервную болезнь, а раз в неделю — психическую!
— Что-то вы, женщина, на себя наговариваете… Много что-то…
— Много?! У меня разжижение мозга — этого не хотите?! Мозг только начал потихоньку твердеть, костенеть — и опять эти дети!.. Не дай Бог, рецидив!
И тут подбежала Лиза Скосырева. Она схватила старшенькую девчушку за ручку и ещё одного мальчонку и стала звать с собой.
— Дети, пойдёмте скорее! — звала она с тревогой в голосе. — Берите друг дружку за ручки! Я вас сейчас накормлю вкусненьким. Пойдёмте со мной!
— Вы что, их ещё и кормить собираетесь? Вы что, идиотка? — орала вслед Анна Михайловна. — Да что ж это такое! Вокруг одни дебилы и идиоты!
Лиза будто её не замечала. Она вывела детей за ворота зрительного зала, подальше от столов, — и я так и не понял, где она их там кормить собирается.
— Это же безотцовщина! — не могла успокоиться взбесившаяся учительница, и очки брякали у неё на носу. — Я заслуженный педагог — я знаю, что это такое! Это будущие уголовники! Воры и убийцы! Их нужно немедленно изолировать от всех нас, здравомыслящих и нормальных людей!
Захлебнувшись собственной блевотой, Анна Михайловна решительно присела к столу Шмахеля. Схватила первую попавшуюся наполненную рюмку с водкой и опрокинула в своё раскалённое нутро — аж связки зашипели. За столом одобрительно загалдели. Налили ей ещё. От третьей рюмки Анна Михайловна, правда, отказалась. Вид её немного посмяк, лицо порозовело, подрумянилось, на нём расплылось благостное выражение.
— Как же они меня достали, эти дети! — жаловалась она. — Бестолочи, ничего не понимают в жизни. Им говоришь одно, а они совсем о другом думают. Вдалбливаешь им, вдалбливаешь, а как от стенки горохом, — и давай городить в том же духе.
Вспоминала какие-то истории, сетуя на свою несчастную долю. И голосок у неё стал такой тоненький и жалостливый, что у всех вокруг слёзы навернулись. Я тоже не переставал удивляться, как же много Анне Михайловне пришлось перенести и вынести!..

Явление 12
Проникновенное родство душ
В этой компании я пробыл недолго. Вскоре меня закинуло за свадебный стол в жизнь Карины, подруги Леры. Они сидели рядом и разговаривали о счастливой женской доле… Лера вещала в своём привычном стиле — без каких либо чувств, сухо и прагматично, улыбка редко мелькала на её лице.
— Я опять поверила в чудеса, — говорила она. — Жизнь всё-таки прекрасна. Я такая счастливая! Знаешь, всё может измениться в один миг. Ещё совсем недавно я была глубоко несчастна. Я мечтала о богатстве, о красивой жизни, а Ваня не мог дать мне этого в полной мере. Я много думала, просчитывала разные варианты… Но Бог увидел мои страдания и сам избавил от мужа-неудачника. Видишь, как всё разрешилось наилучшим образом.
— А я тебе давно говорила: уходи от него, — поддержала Карина. — Куда теперь с Владом поедете в медовый месяц?
Лера мечтательно закатила глаза и унеслась куда-то далеко, далеко — на пляж с белым песочком и под цветастый навес рядом с пальмой.
— Конечно, в свадебное путешествие. Владик кое-какие дела с работой уладит и улетим на юг. Я не люблю зиму. Я постоянно мёрзну. В тропики куда-нибудь, и обязательно к тёплому морю. Не знаю пока, — наверно, на Бали или Сейшелы.
— А у Влада денег хватит?
— Это его проблемы! — фыркнула Лера. — Но, я думаю, Влад не такой неудачник, как Иван. С этим мы постоянно кредиты брали, а Владик перспективный, он везде нарасхват.
«Сомневаюсь, — подумал я. — В долгах как в шелках».
— Детей-то собираетесь заводить?
— Пока поживём для себя, а там видно будет.
Тем временем Зинаида Альбертовна всё читала и читала нотации моему телу, непрерывно вытирая цветастым платком пот со лба, который обильно сыпался то ли от волнения, то ли от риторического экстаза. За столом они остались одни. Ольге и Николаю Сергеевичу, видимо, наскучило однообразное завывание, и они пересели за другой столик, к актёрской братии. И неизвестно, сколько бы ещё моя бывшая тёща пролила пота и крови, но неожиданно за свадебным столом случилось интересное событие.
В очередной раз жених и невеста, замысловато переплетясь, так долго целовались, что между ними пробежала какая-то искра… В буквальном смысле. И когда они отлепились друг от друга, голова невесты осталась на плечах жениха, а большая голова жениха, наоборот, присобачилась на хрупком теле невесты.
— Какая всепоглощающая проникновенная любовь! Удивительное переплетение душ! Необычайное родство душ! — посыпалось отовсюду.
Как ни странно, публика восторженно ликовала, да и сами жених с невестой, казалось, совсем не расстроились, а были очень даже довольны, словно специально сами и подстроили. Точно готовили сюрприз, и вот у них всё получилось. Наверное, в тустороннем мире такие «головники» в порядке вещей. И даже Зинаида Альбертовна отвлеклась от своего нескончаемого монолога и залюбовалась на доченьку и зятя.
Я почувствовал, что снова оказался на своём месте, и стал с интересом наблюдать за своей бывшей тёщей.
— Вот видишь, Ваня, какая любовь! — с гордостью сказала она. — А тебя Лерочка так не любила. Только годы на тебя зря потратила. Молодость свою угробила.
— Очень рад за неё.
— Нам твоей радости не надо, без неё проживём как-нибудь.
Зинаида Альбертовна, вся такая довольная и важная, с чувством выполненного долга демонстративно встала и направилась к свадебному столу. Я тоже остался доволен, что оправдал надежды своей бывшей тёщи, смиренно выслушав её душераздирающую отповедь…
Сразу же к столу вернулись Ольга Резунова и Николай Сергеевич. Подсел к нам и Бересклет. Оглянувшись, я с удивлением увидел, что в зале нет Дионисия Разумовского.
— И чего это с ними? — спросил я, указывая на жениха и невесту. — Неужели и правда неземная любовь?..
— Да какая там любовь! — махнул рукой Николай Сергеевич. — Дурной знак. Дети могут путаные появиться.
— Это как?
— А так, тело со всеми причиндалами мужское, а внутренности в голове — девчачьи, или наоборот.
— Понятно. И что теперь делать?
— А ничего не сделаешь: наследственность…
— Что же они так радуются?
— А ты приглядись к публике. Самый тот контингент. Им бы только над матушкой-природой надругаться да Богу больно сделать.
— Ну, зачем же так строго судить! — заблеял Бересклет. — Это всего лишь небольшой эксперимент в жизни. Экспромт. Надоест им — опять поменяются. Подумаешь проблема!
Пустые бутылки катились под стол, и тосты сыпались один за другим — дежурные и шаблонные, глупые и заумные. Мне разве что запомнился короткий и лаконичный тост, который произнёс режиссёр Вова Зинзиперов:
— Я хочу выпить за молодых. Кто-то из классиков сказал, что счастливые люди на театральных подмостках — это бутафория. Соглашусь с ним. История наших влюблённых неудивительна и повторима. Скажу кратко, как говорят поэты. Они встретились, полюбили друг друга и, окрылённые близким волнительным счастьем, в очередной раз разорвали с мясом свои прежние опостылевшие супружеские узы.
Еще Николай Сергеевич витиеватый тост произнёс.
— Наткнулся я однажды в лесу на гнездо шершней, — напустив на себя серьёзности, говорил он. — Правда, это я сначала думал, что шершни, а были это большие осы. Вид такой. Так вот, близко подходить не стал, понятное дело, а так в сторонке сел на пенёк и наблюдаю. Вот, думаю, повезло, такая редкость, не всякому удаётся целую семью шершней увидеть. Какие большие! Каждый шершень может зараз триста пчёл убить! Вот сволочи, думаю, гады какие. И вот думаю себе так, и в этот момент прилетел настоящий шершень… Раза в два, а то и в три больше ос этих. Так я вот о чём. У нас как водится: я гениальный актёр, она великая актриса, тот выдающийся актёр, и везде звезды — в общем, гениев и звёзд — как в осином гнезде. И никто их потом не помнит. А вот когда прилетает с небес настоящий актёр, сразу все гении мельчают.
Шмыганюку, видимо, понравился его новый облик, и он тоже решил тост сказать. Поднялся в своём прекрасном белоснежном платье и вдохновенно выдал загодя приготовленную патетику. Он говорил надменно и торжественно, и самодовольная усмешка не слезала с его лица. Руки, правда, жили какой-то своей жизнью — суетливо и смущённо то поправляли платье, то теребили цепочку с кулончиком на шее.
— Здесь, в зале, собрались только самые близкие и дорогие для нас люди, — говорил Шмыганюк. — Спасибо, что пришли в этот знаменательный для нас день, который стал, как здесь уже говорили, двойным праздником. Я хочу выпить за жертвенность на ниве искусства! Ещё Чехов сказал: «Человек это звучит гордо!» (Кто-то крикнул: «Это Горький сказал!») Горький разве? Ну, не важно. А кто сказал: «Скромность украшает человека»? Но я не о том… — немного замешкался, сбитый с заученного текста. — Так вот, «человек это звучит гордо!» Но не так-то просто стать настоящим человеком! Только отрешённость и скромность, доведённая до самопожертвования, делает человека человеком! Человек должен быть тих и пришиблен! Стремление к богатству и власти — это уже губительная иллюзия! Это же страшные вещи! Это ужасно и преступно! И только стремление к творчеству облагораживает человека! А иначе нельзя. Алмазы — это ещё не бриллианты! И только искусная огранка позволяет алмазу засверкать всеми цветами радуги!
Я разглядывал эту химеру и думал, что когда слышишь столь возвышенные речи, то всегда следует внимательнее присмотреться к оратору. Очень часто это просто словоблудие, доведённое склонностью к самопиарщине до филигранного изящества. Старо как мир: самых последних мерзавцев и приспособленцев с гнилой сутью следует искать как раз среди утончённых и изощрённых ораторов. За яркой риторикой они скрывают свою подленькую натуру, стараются выставить себя в лучшем свете и ракурсе, и, как правило, ухитряются показать себя такими, какими совершенно не являются. Особенно очень удобно и выгодно создать о себе хорошее впечатление на многолюдных торжествах, кои являются свадьбы, юбилеи и всякая подобная праздничная толкотня.
А ещё я смотрел на тело своей бывшей жены с головой Шмыганюка и понимал, что все эти годы я был женат на этой конструкции. Ну да, жил по всем приметам с женщиной, но голова её всё время находилась в каком-то другом месте… Вот ужас-то!
И в эту минуту, когда я пребывал в некоторой оторопи, откуда-то появился огромный чёрный гриф. Распластав широкие крылья, он спикировал на голову невесты, крепко схватил её когтями и как-то легко, без видимых усилий оторвал от тела Шмыганюка. Может, и был какой-то хруст или ещё чего там, но из-за громкой музыки я ничего не услышал. Гриф подлетел со спины, и голова Леры как раз так заразительно смеялась и одновременно элегантно стаскивала белыми зубками с вилки кусочек буженины. Но оказавшись в когтях, она тут же поперхнулась и истошно заголосила: «Спасите! Помогите!»
Куда там! Никто и опомниться не успел. К ужасу всех присутствующих гриф взмыл под самую крышу над авансценой, где находятся верховая машинерия, с балками, барабанами и штанкерными подъёмниками, и там уже скрылся от глаз в неизвестном направлении.
Впрочем, туловищу Шмыганюка надо отдать должное. Оно пыталось бороться за голову невесты — вскочило на ноги буквально сразу, как только голова Леры оказалась в когтях, вскинуло руки вверх, слепо пытаясь ухватиться хоть за фату, хоть за локоны, безвольно болтающиеся в разные стороны, хоть за саму голову. Я искренно болел за несчастного жениха, мне так хотелось, чтобы у него всё получилось, но — тщётно.
— Вот видишь, Вань, сама природа уже возмутилась, — сказал Николай Сергеевич. — В наше время на свадьбы лебеди прилетали, белы голуби стаями кружили.
В зале случилась лёгкая паника, которая, однако, быстро закончилась. Как ни странно, какого-то особого горя в глазах родителей и её родственников я не увидел, разве что некая озабоченность, досада… Вот только голова Шмыганюка сразу расплакалась.
— Вы ничего не понимаете! — рыдал он. — Я Лере к свадьбе очень дорогие серёжки подарил. А вдруг их украдут?
— Это те, с бриллиантами? — ахнула его мамаша.
— Ну конечно!
— Плохо дело, — испуганно всхрапнула мамаша. — Это уже совсем не смешно.
— Сам виноват: нельзя ничего дорогого до свадьбы дарить! Вот и воспитали олуха! — осерчал отец.
— Не кричи на Владика! Ему сейчас и так плохо. Не волнуйся сыночек, береги себя.
Я вызвался залезть наверх и отыскать голову Леры, но почему-то моя благородная инициатива не встретила понимания.
— Да брось ты, Вань, — отмахнулась Ольга Резунова. — Ничего с ней не случится. На этом свете животные никому зла причинить не могут. Ну, поиграет маленько, потискает и вернёт.
— Да-а… — протянул Бересклет, — а то ещё в какой-то угол закинет, а там пылища столбом… Забудет, и ищи-свищи.
— И что теперь делать? — вопрошал я.
— Что тут сделаешь — накрылась свадьба. Ситуация, конечно, неприятная, но против природы не попрёшь.
— А как же голова? А если потеряется?
— А что голова… штука полезная, но не главная… новая вырастит. Само собой время на это надо. Придётся по инстанциям побегать…
Зинаида Альбертовна, вся пунцовая от растерянности, кинулась к нашему столу и сразу набросилась на меня:
— Я так и знала, что ты нам какую-нибудь гадость подстроишь!
Я удивился:
— Помилуйте, Зинаида Альбертовна! Причём здесь я?
— Не надо из меня дурочку делать! Ты меня знаешь! Это твой театр! Развёл тут зверинец!
— Ну да, это я раньше в зоопарке жил…
— Он ещё и издевается! Ладно, я с тобой потом поговорю! Твоё счастье, что я доченьку не могу надолго оставить! — и покатилась, вся такая возмущённая и озабоченная.
Родственники жениха и невесты посовещались и решили, что уже нет никакого смысла держать голову Шмыганюка на теле невесты. Ну и постановили вернуть её на место. Двое крепких мужчин аккуратно и не спеша с минуту вышатывали голову из хрупкого тела невесты, пока ни послышался характерный щелчок. Голова Шмыганюка — надо отдать ей должное — стойко перенёсла эту, видимо, болезненную процедуру, и даже не пикнула. Про тело невесты я вообще ничего сказать не могу. Оно сидело понурое с опущенными плечами и практически не подавало признаков жизни. А дальше… я не знаю, как свершилось таинство. Родственники и всякие там советчики обступили тело Шмыганюка со всех сторон, так, что мне ничегошеньки и видно не было. Но голова таким чудесным образом приросла, причём и шрама не осталось. Все сразу в зале захлопали в ладоши, послышались радостные крики и ликующие возгласы, всё больше иронические: дескать, жених-то какой красавец! Орёл!..
Ну а потом… потом решили, значит, не поддаваться унынию и спокохонько допить, доесть — не пропадать же добру. Мне показалось, веселья даже прибавилось. Все кому ни лень шутили над незадачливым женихом, подтрунивали над невезучей невестой и под дружный хохот давали какие-то идиотские советы, пошлые и несуразные.
А вот у меня настроение упало, особенно после того, как какой-то шутник раздобыл где-то живую голову свиньи, которая всё время беспечно и с удовольствием хрюкала, нацепил на неё фату и объявил, что нашёл голову невесты. Ну, не кощунство ли? Правда, всем остальным шутка понравилась, и даже родственники Шмыганюка встретили эту хохму с восторгом и шутейно отмахивались, что им, дескать, свинью хотят подложить.
В какой-то момент туловище Леры занервничало. Оно стало беспокойно ерзать и крутиться на одном месте, а потом внезапно, широко гребанув рукой по столу, смахнуло рюмки и тарелки с кушаньями на пол. И надо ж было такому случиться: запачкало певуна Георгия Гипса соусной обливой. Тот вскочил как ошпаренный и, вспылив, опрометчиво брякнул: «Ты чё творишь, овца безмозглая?!»
Лера это, конечно же, не услышала, но за неё тотчас же вступился не Шмыганюк или кто-то из родственников, и, увы, не я, а один из двух любовников Леры — на небесных свадьбах все любовники присутствуют в обязательном порядке. Что тут началось! В считанные минуты весь зал превратился в зверское побоище. Стулья ломались об чьи-то головы, столы переворачивались, и кушанья летели на пол. Тарелки со свистом проносились то тут, то там, в ход шли бокалы и бутылки, пустые и полные. Всё билось и громыхало, трещало и звенело. Я тоже где-то там поучаствовал, плохо соображая, на чьей я стороне. Да и сам чёрт бы не разобрался, кто с кем дерётся. Я просто старался отодвинуть дерущихся подальше от тела Леры, которая каким-то таинственным чутьём всё же чувствовала, что вокруг происходит что-то неладное, и сжималась от страха. А Шмыганюк всё время бочком переходил в безопасное место и там курил в сторонке. Женщины, старики и трусы поспешили скрыться за кулисами или за воротами зрительного зала. В какой-то момент к ним присоединился и Шмыганюк, бросив беззащитное тело невесты на произвол судьбы.
Помнится, Дионисий Разумовский писал в своей книге, что души живут одновременно, или параллельно, ещё и жизни животных. Одни души — по собственной воле, ради интереса и пытливого ума, другим — любовь девать некуда, третьи — для определённого душевного равновесия, а четвёртые — должна же хоть какая-то жизнь принести пользу...
Когда свара стала всеобщей, люди вдруг стали превращаться в животных — волков, медведей, гиен, шакалов, свиней, змей, попугаев… И грызня разгорелась с новой силой. Волки и гиены рвали друг друга на куски, свиньи топтали змей, змеи кусались, попугай зловеще хохотал, пока не свалился и не угодил в зубы шакалу. И так они истребляли друг друга до полного изнеможения. Мёртвые рассыпались в чёрную труху, и та сразу исчезала.
Страха я совсем не чувствовал, смотрел на это животноводство и думал: так вот, значит, откуда эти байки про оборотней. Похоже, в тустороннем мире всё возможно, а кое-что и в обычную жизнь просачивается в виде мифов, сказок и мракобесия.
За побоищем с интересом наблюдал и таинственный гриф. Он сидел на центральной люстре и, низко свесив голову на своей змеиной плешивой шее, важно ворочал крючковатым клювом. Я смотрел на него и думал, что где-то там в каком-то пыльном углу одиноко лежит несчастная голова Леры, скучает, переживает из-за сорвавшейся брачной ночи и сетует на испорченный макияж. И мне самому стало тоскливо и муторно.

Явление 13
Материнские подмостки
Мы сидели втроём в опустевшем театре среди разрухи и чудовищного кавардака за уцелевшим столиком — я, Ольга Резунова и Николай Сергеевич и тихо разговаривали.
Голова Леры уже вылетела из моей головы, расстроенная свадьба так и не вышибла хоть какую-то слезу, а тяготили меня думы-кручины о Ксении, о детях и о таинственных спектаклях. Я не выдержал и рассказал всё как есть, излил душу, так сказать, не скрывая малейшей подробности и не приукрашивая.
Оказалось, Ольга и Николай Сергеевич прекрасно обо всём осведомлены… Тут же толково объяснили мне, что да как, разложили всю клюкву по кочкам. Выглядело забавно: Николай Сергеевич важно и неторопливо объяснял, а Ольга Резунова нетерпеливо ерзала и старалась вставить свои какие-то поправки и уточнения.
Как я и предполагал, всех действующих лиц в спектаклях сыграл я сам… а точнее, моя душа, или актёрская рубашка. Ну, как в том «Ревизоре», на который я вместе с Чичиковым и Собакевичем дивовался.
— Ты, Ваня, в эту глубину не лезь, — говорил Алаторцев. — Полной душой станешь — сразу всё поймёшь. Всё это игра разума твоей души, её творческий бенефис. Оно ведь дело известное: актёрская рубашка характерные роли любит. Ей бы всё с человеческим сознанием играться, растягивать его по разным углам туды-сюды, да по тёмным закоулкам распихивать, да в мрачные тупики загонять — обычная история. Смирись, раз уж в актёрской рубашке родился.
— Я тоже так думаю: никакого умысла,— добавила Ольга. — Рубашка не хотела над тобой поиздеваться или больней ударить. Это просто драматургия.
— Хотя, конечно, какой-то тайный смысл имеется… — задумчиво сказал Николай Сергеевич. — Что-то есть…
— А Ксению и детей сама Синичка сыграла, ты знаешь? — спросила Ольга и насмешливо добавила: — А ты что думал: ты один в вашей семье актёр?.. Мужчина актёром может и не быть, а женщина актрисой быть обязана. Нам по природе положено.
Кто бы сомневался.
— Я так и понял… А сегодня она зачем детей изобразила?
— Ну как… согласись, детишки талантливо спели о маме… Так трогательно… У меня сердце чуть не оборвалось… Столько боли в глазах… Представь, как это страшно, когда знаешь, что тебе никогда не суждено родиться…
— Оль, не морочь Ивану голову, — устало буркнул Алаторцев. — Опять Ваньку валяешь…
— А кто самая старшенькая девочка? — спросил я. — В спектаклях её не было.
— Ну вот, что и требовалось доказать… — сказала Ольга и со значением посмотрела на Николая Сергеевича. Их лукавые физиономии затуманились, окривели и стали ещё хитрее.
— Опять темните, — сказал я и тут же задумчиво добавил: — Знаете… я чувствую, эта девочка мне не чужая.
— Ещё бы!.. — усмехнулась Ольга.
— Из всех детей только она и настоящая… — сказал Николай Сергеевич. — Её Ксения не играла, это… родная дочка…
— Как это? — растерялся я.
— Представляешь, Вань, у этой девочки уже и душа есть, — добавила Ольга. — Удивительная девочка…
Я судорожно соображал, но ничего путного в голову не лезло. Ольга и Николай Сергеевич издевательски и демонстративно молчали.
— Послушайте, — не выдержал я, — я в этом загробном мире пытаюсь хоть как-то быт наладить, в тиши и спокойствии жду духовную революцию, а вы меня постоянно с толку сбиваете. Не хотите говорить — не надо.
Николай Сергеевич усмехнулся.
— Ишь чего! Спокойствия захотел! Наделал делов, дочка сиротой все эти годы росла, Ксению матерью одиночкой сделал, а теперь ему вроде как и дела нет, чает духовного обновления… Ну, уповай, уповай…
— Кого опять я сиротой оставил? — прошелестел я.
— Вопче-то это и твоя дочка!.. — сказала Оля.
— Моя? — я перестал дышать. В голове у меня что-то сдвинулось, что-то тревожно зашуршало и просыпалось.
Ольга смотрела на меня с нескрываемой издёвкой.
— А то чья же! Ваша с Ксенией…
— Шутишь? Это… невозможно… — тихо сказал я, и сердце моё замерло, словно ему боязно спугнуть что-то важное и святое.
— Невозможно — это когда курицу обратно в яица запихивают…
Ольга и Николай Сергеевич с удовольствием смотрели на меня, такого пришибленного и растоптанного, и опять не торопились что-то объяснять. А я вообще не мог выдавить ни единого слова. Наконец, Николай Сергеевич потихоньку начал приоткрывать дверку, и полился свет на эту тайну.
— Да, Вань, так и есть, у вашей дочки душа раньше тела родилась, — многозначительно изрёк он. — Редко это бывает, самое настоящее чудо. Такое только по большой любви случается и по благословению Божию.
— Ты, слушай, слушай, — наваливаясь на стол грудью, говорила Ольга, вся такая взволнованная и одухотворённая.
И я старательно внимал, погружаясь в тайные и святые глубины материнства.
— Ежли женщина мечтает о ребёнке от любимого, — важно говорил Николай Сергеевич, — думает об этом днём и ночью, это как молитва. И тогда душа ребёнка может родиться раньше тела. Такое дитя действительно благословлённое. Это как откровение, как знак свыше: Бог будет хранить её ребёнка, поведёт по жизни, и судьба его будет необыкновенна. Да и то, что душа уже родилась, — это гарантия бессмертия, сам понимать должен. Вот хоть вспомни Дионисия. У него же в книге написано, что есть люди, у которых душа только под старость появляется, как бы нехотя или вымученно, а есть и такие нелюди, у которых души вообще не было, нет и быть не может.
— Вы тоже читали эту книгу?
— Ну как, посмотрел мельком… Да я и без книги это знаю.
Ольга вздохнула по-бабьи сумно и сказала:
— Да, Синичка твоя — необыкновенная и удивительная. Прекрасный дар заслужила. Счастливчик ты, Ваня, не всяким везёт такую дочку отхватить! Уже не надо беспокоиться, появится у неё душа или нет. Переживать, как у неё судьба сложится. Дело оставалось за малым: всего-то нужно было на белый свет появиться…
— Н-да, счастье, конечно, великое, но и хлопот с такой душой не оберёшься, — уже с хитрецой говорил Николай Сергеевич. — Всё-то ей хочется через несчастную любовь появиться. Замучает она своих родителей хуже любого проклятья. Одно тело ей не нравится, другое — не подходит. Так может годами выбирать да копаться. А родители никак понять не могут, отчего им Бог детей не даёт или отчего они встренуться не могут. Энти души ещё и хитрят. Им, вишь, сначала надо отряхнуться, оглядеться по сторонам, присмотреться, опыту побольше набраться. А вот ещё к животным привязываются… Чем больше времени проходит, тем у них кругозор ширше. Потому и одна мука с любовью этой…
— Вы, Николай Сергеевич, не то говорите, — разволновалась Ольга. — А если выбирать не из чего? Если наши влюблённые за восемь лет так и не удосужились встретиться? Где душа укупорку возьмёт? Одного Святого духа недостаточно.
— Что верно, то верно, — согласился Алаторцев, — недостаточно. Только ты обоих суженых на одну доску не ставь. Вина токмо на ём, на этом Иване родства не помнящем.
— А я что говорю! Ксении столько всего перенести пришлось! Страшно даже говорить… Ничего, любовь зла… она ещё и мстительна до умопомрачения… Нет, ну вы такие простые!.. Думаете, замену произвели, и теперь всё шито-крыто. Одного Ваню на другого, шило на мыло… Как будто этот не при чём, этот другой… Э, нет, Синичка, конечно, встретится с вашим Ваней, вот только и ему помучиться предстоит. Хорошо, если по ускоренной программе…
— Так и Ксения тоже дальше мучиться будет, — буркнул я.
— Вот-вот, из-за тебя опять Синичка страдает…
— Что-то я не пойму: так познакомились они или нет?
— Зазнакомились, как же… — проворчал Алаторцев. — Два сапога пара… Большие надежды на него возлагали, а он — туда же…
— Эх, любите вы резинового кота тянуть! Что же с ним не так?
— Да всё не так, всё не по-божески… Какой уж там!.. Всё ещё в депрессии плавает, локти кусает, переживает, бедолага, что Лерочку потерял… Выковырял уже из себя всё, что можно, бичует себя денно и нощно, ах, ах, как так получилось? как же так вышло? что сделал не так?..
Оля вздохнула шумно и прикинулась, будто у неё комок в горле.
— Синичка уже несколько раз приходила, сидит в первых рядах партера, а он — ноль внимания, хоть бы раз глаза встретились.
— Что правда, то правда… — покачал головой Николай Сергеевич. — Хотя, справедливости ради надо сказать, на этих спектаклях очень странно себя вёл. После жаловался, что его какая-то скованность охватывает, непонятное волнение. Дескать, не в своей тарелке, никак не может понять, откуда опасность исходит… Мол, что-то таинственное витает в воздухе. Сбивается, реплики путает … Хотя изъяны и ошибки были незначительные, спектакли только выигрывали — больше жизненности, естественности, даже чувствовалось какое-то очарование.
— Ага, казалось, Ваня органично живёт на сцене, не играет, — поддакнула Оля. — Всё-таки у него герои-любовники, а влюблённые всегда волнуются… они не могут не волноваться.
— И никто ему подсказать не может? Ну, про Ксению…
— А кто ему подскажет? — фыркнула Оля. — Это здесь мы про неё знаем, а в живом мире никто о ней ни слухом ни духом.
Оля и Николай Сергеевич принялись развивать тему «как трудно влюблённым встретиться», а я вобрал голову в плечи и слушал вполуха. Все мои мысли унеслись туда, к дочке. С мурашками по спине вспоминал её лицо, каждое её движение, голос, эту забавную манеру по-детски хмурить бровки. Мне даже показалось, что я узнал и какие-то свои черты. И от всего этого кинуло меня в задумчивость.
Странные всё-таки вещи узнаёшь в тустороннем мире. Есть дети, которые никогда не родятся ни благодаря людскому желанию, ни по воле Бога, а есть — которых Бог ещё до рождения благословляет, даёт душу, а с нею и будущую судьбу.
Помнится, мой друг любил повторять фразу, что «Бог сотворил человека по образу и подобию своему». А посему, делал он вывод, для своих детей он — Бог. Может, с этим и можно согласиться, если у его детей до рождения не было душ. А если были? И тогда своим рождением ребёнок больше обязан Богу, чем своим родителям. И вообще в таком случае роль отца меркнет и тускнеет прямо до смешного.
Вот хоть меня взять. Какая может быть моя заслуга? О детях я думал... наверное, как и многие — дабы род не прервался, опора в старости, во избежание одиночества и скуки, обретение смысла жизни, быть полноценным в чужих глазах и т.д. Но какие уникальные человеческие качества я смог развить, чтобы добавить в генетику предыдущих поколений? Чем могу похвастаться? Что доброго и полезного сделал в жизни? Как ни крути, в копилку общечеловеческую положить нечего. Даже вернуть то, что взял, не получилось.
То-то и оно, такую необычную девчушку Бог мог дать только благодаря Ксении.
Да, всё дело в любви и материнстве. Помню, в книге Дионисия Разумовского было написано, что душа живёт теми жизнями, которые, как он по-научному выразился, входят в сферу ее интересов. Другими словами, если человек тараканов терпеть не может или, скажем, ту же пресловутую нечисть, бесов и чертей, и ничего об этом знать не хочет, душа никогда не будет собирать информацию об этих жизнях. А вот если человек начнёт интересоваться, то и душе деваться некуда. Она и тараканом поживёт, и кикиморой болотной, или ещё чёрт знает кем. И это всего лишь интерес. А если это любовь? А если любовь материнская? Это, должно быть, вообще страшная сила! И эта сила, конечно же, созидательная и творящая. Она может создать что-то новое и уникальное, чего во Вселенной ещё не было.
Получается, те спектакли были неспроста. Я увидел, как мать создаёт образы своих детей, выставляя их виртуальные облики и судьбы на суд беспристрастных зрителей и Бога… Он тоже, наверное, сидел где-то рядышком в зрительном зале, внимательно следил за игрой родителей и детей, что-то там у себя записывал, помечал в блокноте, взвешивал все за и против, но утвердил, так сказать, не всех детей… Признал только нашу с Ксенией дочку из спектакля, который мне не показали… Странно, но ведь и моя рубашка придумала нашу совместную жизнь с Ксенией. Вот только дочка у них так и не родилась, хоть и приходила во сне и Ксении, и Ивану. Вот так загадка!
А может, всё совсем не так. Бог изначально сам создаёт образ будущего человека, но для него очень важно, как бережно примет мама ребёнка в свои тёплые ладони. Ведь что хорошего, когда потрачено уйма сил и энергии, найдено множество прекрасных творческих находок, а в результате у нерадивой мамаши ребёнок вываливается на ходу, как правило, неожиданно для неё самой. И она, даже не поняв, что произошло, не оборачиваясь, спешит дальше по очень важным делам или на очередную увеселительную вечеринку. А ребёнок, творение Божие, остаётся лежать на мостовой…
В таких случаях не спасёт даже наше актёрское суеверие: когда сценарий выпадает из рук, надо на него обязательно сесть. Посидеть, не спеша подумать…
Но истина, наверное, в обоих случаях. Конечно же, Бог сам создаёт образ, но и от матери многое зависит. Воплощая образ будущего ребёнка на театральных подмостках, она начинает репетировать и пропускает его через себя, вкладывая всю свою любовь, душу и сердечность, и подчас делает это талантливо, трепетно относясь к сценарию и одновременно не боясь импровизировать. А в муках творчества всегда появляется что-то особенное, что-то новое и невероятно притягательное. И тогда Бог вносит в образ какие-то коррективы, а иногда окончательный вариант очень сильно отличается от первоначального.
Только самодовольные глупцы верят, что они всё схватывают на лету, им, дескать, не надо репетировать, не нужно ничего менять: всё, что они делают, — гениально.
У любого режиссёра есть свои любимые актрисы. Если актриса не разочаровала и покорила своим талантом, творческий союз будет только крепнуть и усиливаться. Наверное, поэтому у прекрасных матерей последующие дети всё лучше и лучше, всё интереснее и интереснее, всё мудрёнее и мудрёнее…
Ну а премьера, конечно же, должна быть желанна и долгожданна. Оттого в историях влюблённых, как правило, не всё так гладко и безоблачно, а частенько много препятствий, завалов и лавин, скалистых гор и топких трясин, нет проторенных дорог и даже тропинок, а пересечённая местность полна неожиданностей и скрытых опасностей. И всё, наверное, потому, что нужно время, чтобы в тустороннем мире всё отрепетировать, как следует, придумать декорации, изготовить бутафорию, тщательно отшлифовать образы, а потом ещё и утвердить по всем бюрократическим инстанциям.
Женщины, видимо, чувствуют это на подсознательном уровне, заложено в самой природе, оттого и стараются помучить своего избранника, потянуть время. Нет, ну, согласитесь, какой может быть творческий процесс в тустороннем мире, если только познакомились — и сразу в постель. При таких скоростях даже декорации поставить невозможно. Хотя, с другой стороны, у суженых на небесах заранее все процессы происходят. Вот как у нас с Ксенией. Я ведь с ней тоже не познакомился, а у нас здесь уже много чего произошло. Даже дочка родилась. Но это всё потому, что Ксения меня давно знает и, похоже, любит… В нашем случае, думаю, можно было бы и по ускоренной программе…
Да-а… Дела… Всё уже было готово, и тут меня угораздило не вовремя копыта отбросить. Хотя всё правильно, может, у моего Ивана лучше получится.
…Ольга и Николай Сергеевич перечисляли имена великих людей, у которых душа раньше бренного тела выбежала, и я невольно вспомнил свои прошлые наивные жизненные потуги. Одно время я, страдающий каботинством и фанаберией , интересовался выдающимися личностями. Всё мечтал в их таинственный и тесный круг затесаться, грезил, как бы рядышком с ними свой портрет увековечить. Ну и старательно изучал, чем гении отличаются от простых смертных. И вот теперь выясняется, что я совсем не в той стороне копался.
— Всё-таки я ничего не понимаю, — сказал я. — Какая-то странная любовь: мы с Ксенией даже ни разу не разговаривали.
Ольга посмотрела на меня, как на моего прототипа Иванушку-дурачка.
— Ну, допустим, ваши души наговорились более чем достаточно… Да и… влюблённые должны друг друга на расстоянии чувствовать. Мы-то, женщины, как раз очень даже чувствуем…
— Подождите… Неужели Ксения хотела прямо вот от меня ребёнка?
— Выходит, так, раз Бог её услышал…— сказал Николай Сергеевич. — Теперь только надо твоему Ване поспешить.
— А если они вообще не познакомятся? — запаниковал я. — Что с дочкой будет?
— Не боись, девочка твоя не пропадёт, — насмешливо сказала Ольга. — Душа готовая, поэтому может в любой момент родиться, даже от другого отца…
— Как это «от другого»? — опешил я. — От какого?
— Ну, тебе же показали кандидатов. Графин, Оскар, Шмахель и Стасик — выбирай любого… Наиболее вероятный из них этот уголовник, который твою Синичку избивал.
Всё у меня внутри оборвалось, однако и разозлился тоже.
— Это невозможно! — вспылил я. — Ксения не будет с ним жить, она с таким
— А зачем им вообще знакомиться? Не обязательно… К примеру, изнасилует где-нибудь, и всего делов.
Кровь хлынула мне в голову.
— Да-а, есть над чем подумать… — задумчиво протянул Николай Сергеевич. — Ситуация аховая, прямо скажем…
— Да, придётся Ксении рожать от нелюбимого уголовника… — сокрушалась Оля. — Что может быть для женщины страшнее? Ужас! Кошмар!
— Зачем же так жестоко? — угрюмо буркнул я.
Алаторцев вздохнул, покачал головой и попытался меня успокоить…
— Неисповедимы пути Господни… — вздохнул он. — Счастливая история любви у родителей — это ещё не гарантия, что и дети счастливые будут. Когда души раньше тела рождаются, непонятно чего у них там на уме. Для какой такой цели в мир приходят. Может, душе и не надо, чтобы у неё жизнь спокойная, сытая и счастливая была. Сложно это всё, не нашего ума дело. Когда такие наслоения происходят, интересные судьбы получаются. А для чего — одному только Богу известно.
— Да не будет этого! — рассердился я. — Бог — изверг, что ли, чтобы втаптывать в грязь своё творение?
— В жизни всякое бывает…
Алаторцев легонько похлопал ладонью по столу.
— Оля, подожди… И впрямь, страху нагоняем тут, накаркаем ишо… — и ко мне повернулся. — Знамо, плохого не случится. Раз уж тебя поменяли, значит, теперь всё хорошо будет, тут и говорить нечего…
Я чуть успокоился.
— Мне бы только с дочкой повидаться. А что если… вы могли бы как-нибудь… ну, встречу устроить?
— Думаешь, она тебя видеть хочет? — насмешливо спросила Ольга. — Может, это именно она из двух пап того выбрала, а не тебя…
— Она?
— Конечно. Сам виноват: с мамой знакомиться не хотел, деньги чужой тёте отдавал, с горки не катал, вот у них терпение и лопнуло…
— У кого это «у них»?
— Ну, у дочки твоей и у Бога…
Меня опять в голове что-то хрустнуло.
— А ты как хотел; о чём думают дети, того хочет Бог.
— Дело ясное: кто перспективнее, в того и пальцем ткнула, — крякнул Николай Сергеевич. — А ты отрезанный ломоть.
— Пусть так, но всё-таки — как бы мне дочку ещё хоть краем глаза увидеть?
Тут вдруг у меня перед глазами всё помутилось, и я почувствовал, что проваливаюсь в свою привычную дремотную яму. Лица расплылись и скрылись в туманной дымке, и я какое-то время слышал лишь голос Ольги, который всё отдалялся и отдалялся…
— Вот и хорошо, вот и поспи, Вань. А то суёшь нос в свои дела… Мешаешься под ногами… Как бы чего не вышло…

Явление 14
Дремотная одурь
Приснился мне то ли спектакль, то ли какой-то этюд с тонкой нравственной подоплёкой лично для меня.
Сцена была разделена на две части некой условной перегородкой, как будто одновременно разыгрывались две разные истории. На одной половине пировали Графин, Оскар, Шмахель и Стас со своими женщинами и Бересклет с Лизой Скосыревой. И стол стал ещё богаче. Тут и дичь, икра чёрная и красная, осетрина, угри копчённые, жареные поросята, судак, фаршированный креветками, и всякие экзотические морепродукты и фрукты, и неведомые мне деликатесы. Словом, зрелище не для слабонервных язвенников.
На другой половине сцены стоял простенький столик, с застиранной и заплатанной белой скатёркой без всякого рисунка. За ним сидели все пятеро детишек вместе с Ксенией. На серёдке всего лишь два блюда, головки чеснока и лука. На одном блюде — ломтики, похоже, чёрствого чёрного хлеба, мало вовсе, может, кусочка два на каждого. А ещё чашка с картошкой в мундире. Картошка мелкая, и той немного, ребятне только на зубок.
Дети голодными глазёнками поглядывали на соседний богатый стол и сглатывали слюнки. А Ксения, кажется, вообще не замечала никого и ничего вокруг. Склонив голову, она о чём-то думала, словно стараясь не глядеть в глаза своим ребятишкам.
— Кушайте, кушайте, — тихим и ласковым голосом говорила она.
— А ты, мама? — спросила моя дочка.
— Я уже поела.
Только потянулись дети к блюду с картошкой, и тут как тут мясной директор возле них очутился. Ни слова не говоря, без злобы или ещё каких чувств, словно не замечая Ксению и детей, он схватил тарелку своими жирными пальцами и, весь такой стылый и довольный, отнёс её на свой стол.
— Смотрите, какая прелесть! — с гордостью сказал он. — Ну, что скажете? Кто когда в последний раз ел картошку в мундире? Я лично в детстве. Это же наше детство! Она ещё горяченькая, смотрите, пышет! Это, конечно, не на костре, но тоже… Дымится… Могу поспорить, вы забыли этот вкус. Не знаю, как вы, а мне вдруг захотелось картошечки поесть печёной. Давайте её под водочку! Эх, селёдочку бы сейчас. Ну, ничего, и омарчики подойдут, и сёмгачка! Давайте и креветочек сюда, угорьков…
Все одобрительно загудели, одна только Лиза Скосырева с глупой улыбкой спросила:
— Ты что, у детей последнее забрал?
Тот с ухмылкой отвечает:
— Кто-то же должен забрать последнее. Вовремя не поспешишь — людей насмешишь…
— А я узнал эту бабу, — сказал циник. — Несостоявшаяся невеста Ивана Бешанина, ха-ха-ха! И дочка вон его.
— Которая?
— Да вон, самая высокая.
Картошку всю расхватали, а водка полилась по рюмкам.
Ксения и дети в первую минуту оцепенело смотрели на то место, где стояла тарелка с картошкой, а потом Синичка вдруг спохватилась.
— Скорее хлебушко съедайте. Берите всё, не оставляйте. По два кусочка каждому.
Смурной мальчонка напрындился весь, встал из-за стола, подошёл к мясному директору и говорит чуть не плача:
— Дядя, почему вы у нас картошку забрали? Нам совсем есть нечего.
Мясной директор повернул свою лоснящуюся и довольную физиономию, которая тут же трансформировалась в щетинистое рыло кабана с огромными клыками, и с ухмылкой говорит:
— Какой я тебе дядя? Хрю-хрю, я твой папа…
И все за столом превратились в каких-то сытых и отвратительных чудовищ. И давай хохотать и сгогатывать.
Я проснулся в холодном поту и еле отдышался. Сердце бешено колотилось, готовое разорвать грудь в клочья. И всё же каков бы ни был кошмар, мне опять захотелось увидеть Ксению и детей. Я закрыл глаза в надежде, что сон продлиться, но на этот раз мне приснилось вообще чёрт знает что.
А сон вот какой. У Леры очень быстро выросла новая голова, и зажили наши молодожёны в любви и согласии, счастливо и на зависть другим. Но тут вдруг совершенно случайно нашлась старая голова Леры. На неё наткнулся наш осветитель Петрович, когда менял лампочки в софитах. Она скромно лежала в кармане под потолочиной, где проходит штанкерная балка. Ну, голову почистили, пропылесосили, помыли шампунями, заново наложили косметику, и стала она ещё краше прежней. Всё бы ничего, но Лера никак не могла определиться, какую голову оставить. Оттого и сразу характер свихнулся. Она часто стала впадать в задумчивость, усилились нервные срывы, мигрени и психические расстройства. И конечно же, это сказалось на её отношениях с любимым мужем, которые переживали чарующие мгновения медового месяца. Всё пошло наперекосяк, начались ссоры и недопонимания, дрязги и неурядицы. И, как это часто бывает, Лера устала от всего этого. И тут её осенило… Одна голова хорошо, а две лучше — здраво рассудила она, и после этого как-то странно и плотоядно стала поглядывать на своего ничего не подозревающего мужа.
Всё это, так сказать, сюжетная подоплёка, а сон начался с того, что Лера пришла ко мне и давай плакать и сетовать на свою несчастную женскую долю. Честно сказать, я её не понял. С одной стороны, она говорила, что муж её не разочаровал, подарил ей всю гамму чувств и полный диапазон ощущений, она, дескать, на седьмом небе и счастлива в браке, а с другой — утверждала, что усомнилась в умственных способностях мужа, мол, голова его никуда не годится, и её срочно нужно заменить на более качественный образец… И вот от меня, стало быть, требуется какая-то малость: я должен — просто обязан! — отсоединить голову Шмыганюка от его тела, выбросить её в мусоропровод или в канализацию, а на освободившееся свято место приладить запасную голову Леры. И тогда, дескать, в их семье наступит полная гармония.
Всё время, пока мы разговаривали, вокруг летала вторая голова Леры — крылья у неё были вместо ушей. Она беспрестанно вздыхала и устало трепетала крыльями, потому что не могла сесть — ни ног, ни задницы-то нет. Она всё время крутилась у меня перед лицом, стараясь привлечь внимания, и иногда слёзы капали мне на голову. Я старался не смотреть на неё и всякий раз отводил глаза, не в силах вынести тоскливого взгляда, полного слёз и отчаяния. Она всё время молчала, что, впрочем, не удивительно по причине отсутствия лёгких и невозможности дыхания (хотя моя голова, помнится, осилила несколько фраз). И это молчание, конечно же, ещё больше усиливало трагизм и действовало угнетающе.
Зато голос целостной Леры давил на меня всё сильнее и сильнее, не скупясь на выражения. Поначалу я отказывался, ссылаясь на плохое самочувствие и отсутствие моральной мотивации, но Лера и слышать не хотела, не отступалась и сыпала на меня аргументами и проклятиями, упирая на то, что я сломал ей жизнь, сгубил молодость и подорвал психическое здоровье. А посему обязан выполнять все её малейшие капризы и прихоти. Словом, так допекла, что в конце концов я согласился.
Лера привела меня в нашу бывшую спальню, а теперь уже в семейное гнёздышко Шмыганюков. Муженька она предварительно надёжно усыпила, и он, мерно похрапывая, безмятежно спал крепким сном. Сперва я пытался потихоньку и аккуратно вышатывать голову, раскачивая её из стороны в сторону и одновременно слегка поворачивая по часовой и против часовой стрелки, но потом терпение у меня лопнуло. Я со всей дури рвал голову на себя, дёргал что есть мочи, но всё, что я добился, это оторвал уши.
Пришлось всем вместе ехать в больницу, чтобы врачи уши назад присобачили. Не знаю, как получилось, но вместо хирургического корпуса мы оказались в психиатрической лечебнице. Я принял сие безропотно и с кротостью, Шмыганюк, сильно волнуясь, пытался доказать, что он в здравом уме, а вот Лера взбесилась не на шутку. Избила врача и двух крепких санитаров, разворотила полкабинета и уверенно продвигалась к выходу. Прибежали ещё санитары, и, как ни странно, Шмыганюк тоже помогал надевать на Леру смирительную рубашку. При этом он приговаривал: «Потерпи, любимая, всё обойдётся, всё будет хорошо».
Я проснулся сгораемый от стыда и мучимый совестью. Не в силах простить себе, что остался в стороне и не защитил близкого мне человека. Чувствовал себя предателем и ничтожеством и не хотел жить…
Театр уже восстановился. Вместо столиков в зрительном зале опять появились кресла, и от былого банкета и побоища не осталось и следа. Я ходил между рядами и опять думал над странностями и несовершенством мироздания. Нет, ну сами посудите: разве трудно было уведомить меня через каких-нибудь ангелов хотя бы в тех же сновидениях, что так, мол, и так: надо тебе, Ваня, влюбиться в таинственную незнакомку, которая сидит в зале в таком-то ряду, на таком-то месте, и причину растолковать. Дескать, ждёт тебя прекрасная и счастливая жизнь, выгодная женитьба и необыкновенная дочка в награду, а там, может, и сын. Я бы, естественно, сразу… не мешкая, а как же. Нет, надо было восемь лет мучить Синичку, зачем-то заставлять её ходить на спектакли вместо кафе, клубов и увеселительных заведений, насильно принуждать пялиться на никчёмного актёра, который к тому же ещё и женат. Какая-то нелепая, но не такая уж редкая ситуация, я бы даже сказал, обычный сценический шаблон.
И раньше-то было больно узнать, что я потерял Ксению, удивительную и прекрасную, родственную душу. Мысль, что я растоптал её надежды, а может, и искалечил ей жизнь, не давала мне покоя. А каково узнать, что Бог готовил для нас дочку? Эх, то-то и оно. И вот я увидел её, такую необыкновенную и живую. Да… Она никогда не назовёт меня папой… А если и мой улучшенный вариант — мой Иван не справится, тогда она вообще может родиться от какого-нибудь мерзавца, который и воспитывать-то не будет, а просто-напросто изуродует ей жизнь.
Как же всё зыбко в человеческой жизни! Можно легко пройти мимо своей любимой и запросто потерять своих не родившихся детей. А потом говорим: не суждено.
После сороковин из декораций осталось только белое фортепьяно. Проходя мимо него, я вдруг увидел возле ножки что-то блестящее. Это оказались фианитовые серёжки Леры. Наверное, они упали, когда гриф нёс её голову. Я долго их разглядывал, пытаясь понять скрытый смысл находки, а потом положил в карман — в надежде передать их своей вдовушке при первом удобном случае. Ну, когда у неё новая голова отрастёт, и уши снова появятся. Конечно, в случае, если она новую голову оставит, а не ту, с крыльями. Придётся Лере, само собой, мочки заново проколоть, процедура не из приятных, зато опять будет восхитительна на радость Шмыганюку и на зависть окружающим.

Явление 15
Ларчик Пандоры
В полном одиночестве пребывал, наверное, дня два. Видимо, мне нужно было хорошенько обдумать пережитое накануне, разложить всё по полочкам. Думы на меня и впрямь давили до помрачения, но я, снедаемый угрызениями совести, отмахивался от них, чувствуя, что уже не способен трезво и объективно мыслить. В конце концов даже немного захандрил. И когда на своём привычном кресле в первом ряду увидел знакомые вензеля — свою фамилию, немало обрадовался.
И только я чуть забылся, как сразу сквозь дремоту услышал шум вокруг. Я открыл глаза и увидел рядом с собой Ольгу Резунову и Николая Сергеевича. Вокруг сидели актёры нашего театра, и зрители мне многие показались знакомыми. Как ни странно, всё было почти так же, как и в тот раз, когда мы все вместе смотрели мою сценическую свадьбу с Лерой. Ну, когда она мне голову отломила.
Как и тогда, Ольга мило улыбнулась и спросила:
— Ваня, у тебя программки нет? Не знаешь, какой спектакль?
— Не иначе премьера, — подмигнул Николай Сергеевич. — Набилось, как сельдей в бочке.
— Я тоже так думаю, — с придыханием всхлипнула Ольга. — Опять это волнение… Всё никак не привыкну. За себя меньше волнуюсь.
Я с тоской смотрел на бордовый бархат занавеса, и смутное нехорошее предчувствие наползало на меня.
— Что за спектакль на этот раз?
— Сам должен знать… — сказал Николай Сергеевич. — По слухам, идейное что-то… с нравственной подоплёкой…
— А мне по секрету сказали, непременно про любовь будет, — брякнула Ольга.
Тут занавес потащило вверх, и перед глазами предстали декорации «Ящика Пандоры» — кабинет профессора Ламиревского со всем обзаведеньем.
Ольга толкнула меня в бок и разочарованно сказала:
— Ой, а я знаю этот спектакль. Так себе… «Ларчик Пандоры» называется…
— Ларчик? Многообещающее название… Лица какие знакомые… И кто постановщик?
— Да… один какой-то… Ты его не знаешь… Потерпи, на поклон обязательно выйдет.
Спектакль оказался какой-то чересчур тугой для моего понимания — сплошная смысловая нагрузка, приправленная заумными диалогами. Ещё мудрёнее «Ящика Пандоры». Но, может быть, вы лучше меня разберётесь? Поэтому опишу сей театральный опус подробнее.
Начался спектакль с трогательного разговора профессора Ламиревского с дочерью Юлей. Как и на моих сороковинах, Юля изменилась до неузнаваемости. В нашем «Ящике Пандоры» она ветреная и легкомысленная барышня, на которой природа решила отдохнуть, устав и вымотав нервы на гениальном папаше, а теперь на неё без слёз смотреть невозможно. Потухшая вся такая, сумрачная и неулыбчивая, тихая и пугливая, движения робкие и вялые, словно Юле и жить-то не хочется, будто тянет она тугую лямку жизни через силу и непонятно зачем, а в глазах её, кажется, навеки поселились неизбывная тоска и страх. Она сидела на диване, обхватив себя руками крест-накрест, словно сильно мёрзла, и бессмысленными глазами смотрела на белу стену.
Ламиревский присел рядом, обнял дочь за плечи.
— Не казни себя, дочка, — со вздохом сказал он. — И меня не мучай. Ну, не знаю я, куда твой Андрей пропал. И никто не знает. Он ведь убийца. Алевтину Аркадьевну и мужа твоего Алексея Николаевича убил. В моей смерти повинен. И что самое страшное, ещё и покончил с собой. Как ни смотри, сам виноват. Думай не думай, а ничем мы ему не поможем.
Мне сразу подумалось: какое может быть посмертное наказание для вымышленного персонажа? Драматург Валентин Рингер не описывал рождение Звенигородского, Меридова и Алевтины Аркадьевны, их детские и юношеские годы. В пьесе они зрелые сценические единицы, и живут себе на коротеньком временном отрезке. Поэтому как же будет Андрей Звенигородский проживать заново жизни Меридова, Алевтины Аркадьевны и свою собственную? Чушь какая-то!
— Это ты во всём виноват, папа! — с обидой говорила Юля. — Зачем ты меня с толку сбил? Ну, не было у Андрюши души, ну и что? Я же его не за душу полюбила. Мне у него совсем другое нравилось… А теперь выяснилось, я узнавала, у Андрюши всё-таки есть душа, у него особенная душа. Это всё твой прибор дурацкий. Он только обычные души видит, а уникальные… избранных… их никак не определяет.
— Ох-хо-хо, согласен, дочка, моя вина, моя. Что поделаешь, у всех учёных мозги набекрень, и у меня тоже. Зацикливаемся на своих идеях — и не в силах от них отказаться. Вот хоть физику нашу взять. Теории городим одну на другую, уже и шатко и рушится, а всё равно пихаем — жалко, понимаешь, от всего нагромождения избавляться. Как же, столько трудов! Да и страшно. Попробуй, окажись один на один с пустотой. Сейчас вот всю физику в элементарные частицы перевели. Глупость, разумеется. И нет чтобы из тупика назад вернуться или с другой стороны зайти, придумываем объяснения разные. Соревнуемся, кто лучше растолкует. За уши притягиваем. А чтобы по-новому взглянуть, надо всё разрушить. Только с чистого листа не всякий отважится. Вот и я не смог от своих убеждений вовремя отказаться. Хотя и жизнь подсказывала… У самого-то у меня тоже души не было…
— Как, и у тебя тоже?!— вскрикнула Юля. — И ты молчал?!
— Да, дочка, признаюсь, смалодушничал, смелости не хватило. Звания и регалии давили, будь они неладны. А на этом свете скрывать нечего, да и много прояснилось... Разумеется, и у меня душа есть, только она в теле не находилась. Обычное дело, у всех так. И у твоего Андрея никакая не особенная душа и не уникальная. Вот ты-то живая осталась, а всё равно здесь, с нами. Для души разницы никакой, в какой стороне находиться. А то свечение, которое мой прибор видел, — это нечто другое, вроде информационного конвектора… впрочем, я и сам ещё до конца не разобрался.
— Но почему ты молчал?! Почему не сказал сразу?! Я бы тогда поступила совсем по-другому. Из-за тебя я оттолкнула любимого молодого человека! Поступила подло, низко! А Андрюша ради меня свою жизнь не пожалел, душу погубил, на убийство пошёл! Никогда этого ни себе, ни тебе не прощу!
Ламиревский досадливо заёрзал.
— Ты, дочка, Соню Мармеладову из себя не строй. Это другой текст. Я ведь о твоём счастье заботился. Если б только в душе дело было. Недостоин он тебя. Пустой человек. Что такое юрист? Кем он мог стать? Адвокатом? На что бы вы жили? Кто б ему заработать позволил? Убийц, маньяков, олигархов и продажных политиков ему всё равно не дали бы защищать. За громкие дела матёрые адвокаты дерутся, глотки друг другу рвут. Пустят они мальчишку, как же! Лет через десять, а то и двадцать — тогда уж, если хватка хорошая, если по головам пойдёт. Такова юриспруденция, чёртова вотчина. А уж тем более адвокатура! Пойми, я ж тебе добра желал, хотел с кем-нибудь из нашей из научной среды познакомить. Был у меня на примете…
— Ну конечно! С Меридовым это ты хорошо придумал! Старику меня подложил!
— Другого я тебе готовил, молодого, сорока ещё нет… А с Алексеем Николаевичем ты сама спута... согласилась.
— Может, и сама… А знаешь, как мне больно было, как обидно! Я всё думала: почему я, почему это произошло именно со мной? За что? Чем я виновата — ведь я так мечтала! Пускай другие мучаются, а у меня всё должно было быть на высшем уровне!
Я заворожено смотрел на Ламиревского и Юлю и с жалостью вспоминал автора «Ящика Пандоры» драматурга Валентина Рингера: «Его бы сейчас сюда, послушал бы, какую ахинею несут его герои. Бедный автор! После этого, наверное, сто раз бы подумал перед тем, как за перо браться».
Они какое-то время ещё мило беседовали на повышенных тонах, а потом появился Меридов. Он ещё больше постарел, осунулся, шёл медленно, с отдышкой, опираясь на трость. При виде его Юля демонстративно фыркнула и удалилась.
Меридов проводил её тоскливым взглядом, а потом, чуть помявшись, обратился к Ламиревскому:
— Я должен вам кое в чём… признаться, Дмитрий Ильич. Я… не люблю Юленьку. Я понимаю, это удар для… вашей дочери, но я… ничего не могу… с собой поделать. Сердцу не прикажешь… как говорится… насильно мил не будешь, а кривить душой выше моих сил. После нашей смерти… у меня словно пелена с глаз спала. Хочется думать о вечном… о бессмысленности бессмертия…
Ламиревский нахмурился, всем своим видом выказывая недовольство. Но в конце даже немного улыбнулся.
— Ну что вы, Алексей Николаевич, я уже давно отношусь к жизни по-философски. Любить сильно очень даже опасно. Любовь почему-то не приносит счастья — парадоксально, не правда ли? Есть такая странность: кто-то из влюблённых должен умереть. Спрашивается, зачем? Я раньше думал, что это несуразица, нелепица какая-то. Но вот вы умерли, и я вижу в этом некий смысл. Юленька сейчас очень переживает ваш внезапный уход, места себе не находит… Согласитесь, стать вдовой в столь юном возрасте — это испытание. Но я думаю, она возьмёт себя в руки и вернётся к жизни.
— Дай да Бог. Я тоже очень переживаю. И всё же передайте Юленьке… мои слова. Лучше горькая правда... чем сладкая ложь. Пусть она знает… она мне… нравится, я преклоняюсь перед её красотой… молодостью… бархатистой кожей… ценю её внутренние качества, но не более того. Мне кажется… правда и искренность… позволит ей быстрее избавиться от… прошлого… и начать новую жизнь.

Явление 16
Литургия оглашенных
В этот момент в кабинет вошла Алевтина Аркадьевна. Вся такая гордая и счастливая, с огромным животом, в котором, как помнится, не меньше тройни. Во всём её облике так и сквозила уверенность и даже некая снисходительность — по всей видимости, она благополучно подмяла под каблук профессора, теперь уже мужа.
Она торжественно объявила, что пришёл отец Ювеналий.
В «Ящике Пандоры» тоже есть этот молодой батюшка, которому нет и тридцати. Его играет Игорь Семиренко.
Ламиревский радостно вскочил и восторженно закричал:
— Зови, лапонька! Веди скорей, зайчонок! Вот так кстати! Вам тоже будет очень полезно присутствовать, Алексей Николаевич.
Ламиревский и батюшка тепло поприветствовали друг друга трёхкратным поцелуем по христианскому обычаю. Меридов тоже поздоровался и сел в сторонке. Алевтина Аркадьевна осталась в кабинете.
— Рад вас видеть, владыка, — светился Ламиревский. — Не знаю даже, как благодарить за оказанную честь. У меня к вам весьма серьёзное дело. Весьма! Думаю, только вы можете пролить свет на одно загадочное явление.
— Отчего ж не пролить. Любая тайна жизни, она духовную суть содержит.
— Вот и я о том же. Ждал вас, как Бога.
— А я так и так хотел зайти. Очень уж вы реалистично мертвеца сыграли. Вот и захотелось мне проверить, за здоровье справиться…
— Всё шутите, батюшка. Сами знаете, как трудно умереть на подмостках мироздания, практически невозможно.
— Да, у Бога все живые, — пустился в размышления отец Ювеналий. — Никак эту смерть не ухватишь, хоть ты как карауль. Душа вообще к смерти не приспособлена. У неё сердце не выдерживает, даже если какую-то козявку жизни лишают, что и говорить. А посему у неё так зрение устроено, что оно всякое такое игнорирует. Смерть, Дмитрий Ильич, — это когда живое существо больше увидеть невозможно, а это уж совсем нелепица. А я вот вас сейчас очень даже хорошо вижу. Хотя со смертью, с ейной лукавой личиной мне привычно… Смотришь на чьи-то трупы и могилы и думаешь: ну что за маскарад? Чушь, несуразность полная! Бывало, отпеваешь лежащего в гробу, якобы усопшего, и думаешь себе: эх, чертовски хорошо мертвеца играет! Убедительно! Так и хочется похвалить: верю, верю…
Ламиревский с батюшкой сели в кресла напротив друг друга, и профессор разволновался…
— Я вот о чём вас, владыка, хотел спросить… — чуть помявшись, начал он. — Даже не знаю, как сформулировать… вот вы только что о смерти в шутливом тоне говорили… а бывает ли такое, что человек ещё не родился, а уже и умер?
Батюшка с удивлением вскинул брови.
— Что это вы такое сказали, никак в толк не возьму?
Ламиревский ещё сильней разволновался, словно юноша на экзамене.
— Прошу прощения, запряг лошадь впереди телеги. Разумеется, вначале я должен пояснить кое-какие моменты. Так впоследствии будет понятнее. Дело в том, что я совершил величайшее открытие, изобрёл нечто совершенно удивительное и уникальное… — он вдруг осёкся, поймав насмешливый взгляд батюшки. — Извините, я хотел сказать, что создал прибор, который может определить, есть ли у души тело или оно как таковое отсутствует. С вашего позволения, вот этот прибор.
Профессор дрожащими руками извлёк из коробочки, лежащей на столе, ту самую бутафорскую конструкцию, которую в нашем театре изготовил электрик и осветитель Петрович. В муляж из пластмассы и пластика он встроил планшет, светящиеся диоды, кнопочки и разную электрическую мишуру.
Батюшка к прибору даже не прикоснулся, улыбнулся в жидкую бороденку и сказал:
— Чтоб суть души видеть, и духовного зрения достаточно. Уже догадываюсь, чего вы этим прибором разглядеть смогли…
Ламиревский стал сбивчиво рассказывать, как он испытывал свой прибор на тысячах душах от мала до велика, размахивая им направо и налево, и, собственно, ничего удивительного не обнаружил. Все души были благополучно связаны со своими телами теми или иными узами. А если по причине смерти узы были разорваны, то всё равно сохранялась некая таинственная связь с информационным кладезем прошлого. И прибор это благополучно фиксировал.
— Но недавно мне посчастливилось побывать на поминках актёра Ивана Бешанина, — напустив на себя таинственности, говорил Ламиревский. — Справляли сорок дней. Я не мог не отдать последний долг этому человеку, всё-таки для меня он не чужой. Он играл со мной на этой сцене моего несостоявшегося зятя Андрея Звенигородского. Актёр — так себе, но почил, как вы говорите, в младых летах, а это, вы же понимаете, удручает, наводит на грустные мысли и сплачивает всех нас вокруг общего горя. К тому же этот образ был дорог моей дочери Юленьке.
Отец Ювеналий внимательно слушал и лишь изредка по-доброму улыбался.
— Мне даже пришлось сказать поминальную речь, — говорил Ламиревский. — Впрочем, не то… Вы же понимаете, я не мог не воспользоваться таким удачным скоплением большого количества душ и, разумеется, прихватил свой прибор, благо им можно пользоваться незаметно и на расстоянии. В общем, в массе своей ничего особенного, но там я увидел одну девочку лет семи, которая меня потрясла, если так можно сказать, до глубины души. Извините за некую двусмысленность. Но не в этом дело. Там присутствовали и другие дети, но все они были, как вы понимаете, типичными материнскими перевоплощениями. А эта девочка особенная, это уже настоящая душа. Понимаете, я в полной растерянности, ведь вы меня учили, что дети никогда не умирают.
Отец Ювеналий важно кашлянул и ударился в странную ботаническую проповедь:
— Так и есть: ничья жизнь в молодых годах не заканчивается, — спокойно и назидательно говорил он, — а уж тем более в детстве и при рождении. Этого просто быть не может, все доживают до старости. Понятно, мы не видим всего дерева своей жизни, а видим всего лишь отдельное своё ответвление. Сухая ветка и у основания ствола может быть, но это всего лишь ветка. Случаются, конечно, и исключения, когда в ранних годах всё прерывается, но это уж совсем нелюдем надо быть. Без души, а стало быть, без всякого промысла Божьего. Тогда бы и души никакой не было.
Потом батюшка принялся доходчиво объяснять, почему смерть ребёнка не является смертью как таковой. Батюшка долго и мудрёно витийствовал, говорил иносказательно и даже сыпал какими-то научными терминами.
Алевтина Аркадьевна всё время с интересом слушала, поглаживая огромный живот, и видно было, что слова батюшки ей как бальзам на сердце.
— Выходит, батюшка, зря люди говорят, что Бог самых лучших в молодости забирает? — спросила она. — И значит, никакая это не кара, когда дети умирают, а всего лишь иллюзия?
— Само собой, понапрасну ропщут. Что ни говорите, а всё это от невежества и мракобесия. Не видит человек полного объёма своей настоящей жизни, оттого и городит несусветное.
— Да-да, это я и хотел услышать, — заулыбался Ламиревский. — Вы меня укрепили в моих мыслях. Но я вам не сказал самого главного. Эта девочка, конечно же, не умерла, но самое интересное, что она ещё и не жила. Эта девочка особенная, она уже сформировавшаяся душа. Вы понимаете?
Казалось, Ламиревский ждал, что это известие оглоушит батюшку как гром среди ясного неба. Но тот остался спокоен и невозмутимо взирал, безмятежно перебирая чётками.
— Что ж тут удивительного, — ответил он. — Бывает и до рождения душа появляется.
— Неужели вам известны такие случаи? — ошарашено спросил профессор.
— Ну, не такая уж это и редкость. Ежли человек с Богом в душе живёт, Бог и в его судьбе участвует и в судьбе детей его. Само собой, это необыкновенное дитя, Божье благословение.
Дальше батюшка стал подробно объяснять, что все души от Бога, и неважно появляются они до или после рождения тела. Разница лишь в следующем. Такую душу, как наша с Ксенией неродившаяся дочка, Бог действительно даёт по настоящей любви. А ещё многое зависит от любви матери к своему будущему ребёнку, от её мыслей и желаний, от её готовности к самопожертвованию — черта, противоположная эгоизму.
— Оно ведь любящее сердце особенное, — говорил батюшка. — В любящем сердце всегда есть желание и потребность приносить радость и счастье другим, не требуя ничего взамен. Эх, нет ничего хуже, когда человек всё о себе да о себе; мол, хочу то, хочу сё; это моё, а это мне невыгодно; дескать, один раз живём, а после меня хоть потоп. Вот, мол, пожалуйте, мои мечты и желания — извольте, прошу оплатить по списку. А список до того банальный, как под копирку, что теряется среди миллиардов таких же. А когда человек не о себе думает, добро до самоотречения творит и об этом мечтает, — это всегда интересно, да к тому же и редко. Вот это как раз без внимания не остаётся. Таких людей Бог одаривает и детей их не забывает. А подарить душу до рождения, да с готовой уникальной судьбой, — что может быть лучше? Но у Бога своя правда, своё понимание счастья. Вовсе не значит, что такую душу ждёт безоблачная и успешная жизнь, полная радости и приключений. Как раз, наоборот, в будущем Бог посылает этим душам большие испытания, трудности и лишения, но все эти беды со смыслом, и чем жирней минус, тем потом жирней плюс получается. И одаривает на особинку, если так можно выразиться, как душе по сердцу. Жизнь такого человека не будет пустой, и в старости он будет благодарить Бога за все радости и горести, трудности и удачи, успехи и потери — словом, за всё, что ни случилось в его жизни.
Батюшка, видимо, любит проповедовать, поэтому и сейчас сел на привычного конька с удовольствием. Ему понравилось просвещать невежественного профессора, погрязшего в мракобесии, и он ударился в размышления «что есть душа». Он объяснял с научной точки зрения единство и различия души, тела и сознания и приводил в пример триединство Бога и ещё какие-то умопомрачительные образные конструкции, которые выше моего понимания — я просто не в силах их передать. Объяснял, почему Бог смог одновременно находиться и на небе Богом, и на земле в образе человека. Говорил, что сознание — это проявление уникальности, а разум души похож на океан, а точнее, на все океаны Вселенной, который любое знание, как щепку, на поверхность выталкивает. Сыпал мудрёными научными терминами и писал на огромной доске сложнейшие многоэтажные формулы. Казалось, что произошла какая-то путаница, и Ламиревский вместо отца Ювеналия должен быть в священнической рясе. Он совсем не спорил, тихо и смиренно внимал и лишь изредка, как прилежный ученик, задавал вопросы по поводу той или иной формулы. И напротив, батюшка во всей красе и могуществе явил на театральных подмостках образ великого учёного, который на голову выше разных там академиков и профессоров.
Потом они вернулись к разговору о моей необычной дочке.
— Теперь-то для меня всё ясно,— задумчиво сказал Ламиревский. — Я очень признателен вам, отец Ювеналий, вы мне прямо всё по полочкам разложили. В жизни я бы сам к этому никогда не пришёл. И всё-таки интересно было бы узнать, кто родители девочки. Разумеется, они должны быть необычные, раз Бог приготовил им такого ребёнка.
— Увы, а может, и к счастью, нам промысел Божий неведом. Неисповедимы пути Господни. Это должна быть очень хорошая женщина. Любовь и материнство — суть всего мироздания…
— А отец?
— Отец тоже должен быть без греха. Должен любить ближнего своего…
Видно было, что батюшка хитрит. Он сразу как-то заёрзал и засобирался, скоренько попрощался и ушёл. Алевтина Аркадьевна вышла вместе с ним, пытаясь потолковать о сокровенном где-то там в прихожей и задать мучившие её судьбоносные женские вопросы, на которые ответы знает только человек, по её мнению, приближённый к Богу.
Меридов всё время сидел в сторонке мрачнее тучи. И как только они остались вдвоём с Ламиревским, поделился своими переживаниями и опасениями.
— Да, Дмитрий Ильич, вы меня без ножа зарезали, сразили наповал. Выходит, клонирование не такое уж и безобидное занятие.
Голос его уже окреп, — видимо, потому, что разговор перешёл на привычные научные рельсы.
— Даже не знаю, что вам ответить…
— А что тут скажешь! Может, клонирование и безвредно, и даже у клонированного человека со временем появится душа. Скорей всего, так и случится. Или эту жизнь подберёт та душа, чей генетический материал был использован. Вот только никакой Божественной тайны в жизни такого человека не будет, и промысла тоже, и благословения. Теряется весь смысл.
— Да, по-моему, вы правы.
— Вот именно, нет никакого смысла, — тихо и задумчиво повторил Меридов. — Человечество должно стремиться, чтобы таких душ, как эта девочка, было как можно больше. В идеале, конечно, все души должны быть такие. Сто процентов. А клонирование как раз просто отрезает человека от Бога, уводит в другую сторону. И знаете, Дмитрий Ильич, образно говоря, мне иногда кажется, что в нашем мире — я имею в виду земную жизнь — давно уже процветает клонирование. Люди сами себя отрезают не только от Бога, но и от своей души. И становятся некими клонами.
— А если клонировать только таких людей, как эта девочка? — спросил Ламиревский.
— Сначала я тоже так думал, — отвечал Меридов. — Но очевидно, Бог не обязан писать новую судьбу, создавать ещё одну историю жизни. И что потом делать с этой информацией жизни? Не окажется ли она не только чуждой, но и вредной и опасной?
Говорили они ещё некоторое время. Чувствовалось, что без батюшки они всё дальше и дальше углубляются в непролазные дебри, погрязая в парадоксах и тупиковых противоречиях. Ну а, как известно, жажда познания неутолима, человеческое любопытство безмерно, а посему решили великие учёные разыскать мать моей девчушки, которая и должна, по их мнению, ещё больше пролить свет на сию тайну.

Явление 17
В поисках истины
На собеседование с потенциальными матерями ушло всё второе действие…
Ксению я так и не увидел, но претенденток на нашу дочку нашлось немало. Среди них были и Неля, Альбина, Катерина, Геля. Все они являлись по очереди, и каждая утверждала и клялась, что это именно она и есть настоящая мать девочки. Угощали их тортом, конфетами и пирожными с чаем, ну, или с вином и шампанским, кому как по душе пришлось. Случайных попутчиц запускали партиями десятками, и они наперебой галдели так, что ничего и понять нельзя было.
Каждая с упоением рассказывала о себе всякие подробности, старательно доказывая, что именно она достойна особенного ребёнка от Бога. И Ламиревский с Меридовым по их жизням, по характерам и нравственным качествам, по добродетельности и таланту пытались понять, так сказать, промысел Божий.
На сцене разыгрывался самый настоящий фарс. Женщины с неестественной гордостью старались выставить напоказ все свои самые низкие качества, даже бравируя этим. Это выглядело так неестественно и нелепо, выпукло и гротескно, но чертовски завораживающе. С творческой точки зрения, конечно. Словно постановщик спектакля придерживался изречения великого поэта Владимира Маяковского «Театр — не отображающее зеркало, а увеличительное стекло». Конечно, во всём было больше игры, чем реализма. Вот хоть монолог Нели взять — прям заслушаешься.
— Раньше я свободно могла выпить ноль пять водочки за вечер, — говорила она, элегантно покуривая сигареткой. — А утром, опохмелившись чекушкой, спокойно шла на работу. Ну, когда ещё работала. Работать мне вообще противопоказано, здоровье не позволяет. Знаете, я по природе сова, могу всю ночь не спать, если, конечно, с алкоголем не переберу. Потом высыпаюсь, конечно, часиков до двух, до четырёх, иногда даже до пяти... А работать я не люблю. Муж меня не понимал. Потом я Графинчика встретила, полюбила… Знаете, любовь прекрасное чувство. Я когда поняла, что влюблена, я стала какая-то странная, словно сама удивлялась своему счастью. Ходила притихшая и чуть замкнутая. И уже не глядела по сторонам колким и растерянно-ищущим взглядом — глаза мои, словно затенённые лёгкой усталостью, смотрели с любовью, с удивительно лучистой теплотой. Мне хотелось обнять весь мир, и я излучала любовь и нежность. Я часто не выдерживала и плакала. И тогда я решительно покончила с прошлой жизнью. Я всё отдала бывшему мужу — квартиру, отказалась от детей. И стала жить ради нового счастья. Когда понимаешь, что такое настоящая любовь, уже ничего не может остановить. Я даже пить стала больше. Хотя сердце шалит, врачи запрещают. В голове шумит. Это после того, когда я сильно ударилась головой… Я теперь даже долго говорить не могу, извините.
У Нели развязная манера растягивать слова, грубое такое кокетство, но на подмостках её пропитый и прокуренный голос звучал не вульгарно, а завораживающе. В словах чувствовались теплота и сердечность, мудрость и поэзия… Я даже невольно заслушался и залюбовался. Как ни странно, длинный монолог совершенно не утомил зрителей, они слушали внимательно и с умилением, как некое откровение. И даже я попал под гипнотическую магию неординарного актёрского мастерства.
Непонятно какими судьбами в этот спектакль затесалась Лиза Скосырева. Тоже участвовала в кастинге… Она призналась, что о детях никогда не думала, и ни с того ни с сего стала рассказывать, как ей удалось сбросить тридцать семь килограммов (хотя толстой никогда не была) ради любовника, который её потом, подлец, бросил. И тогда она пустилась во все тяжкие, меняя одного любовника на другого, которые «все такие разные и не похожи друг на друга». С блеском в глазах вспоминала и все свои случайные интрижки, стараясь не пропустить мельчайшую подробность.
В конце она заключила:
— Мне кровь из носа необходим этот ребёнок. Я творческая личность, и этот ребёнок придаст мне силы, энергию, уверенность в себе, станет для меня источником вдохновения, и поможет раскрыть мой незаурядный талант.
У меня слезы умиления чуть не брызнули.
Мрачноватая патологоанатом Катерина честно призналась, что её больше интересуют мёртвые, нежели живые. И вообще людей в массе своей она презирает и местами ненавидит. Откровенно поведала о детских психологических травмах, перенесённых в детстве, обвиняла во всём мать с отцом и всех родственников и соседей. Призналась, что прекрасно осознаёт тёмные стороны своей сути, понимает, кто она и какое она может дать воспитание ребёнку. Вела себя грубо, разговаривала через губу и упорно бубнила, что у неё вообще не должно быть детей.
А вот Альбина сетовала на свою несчастливую и горькую бабью долю.
— Как же я страдала всю свою жизнь! — жаловалась она. — Шесть раз была замужем. Не скрою: меня всегда любили и носили на руках. Но для женщины важно любить самой, женщина не может без любви, а сердце… сердцу не прикажешь. Ничего не сделаешь, если оно молчит. Я так и не встретила того единственного, который растопил бы моё сердце, заставил бы поверить в любовь, счастье… Любовь, счастье… Я сейчас замужем за директором большого предприятия… Вроде и человек видный, но где счастье, где любовь? Конечно, он зарабатывает хорошо, но что мне эти деньги? Я интеллигентный человек, на государственной должности мирового судьи. Сами понимаете, какая это колоссальная ответственность — от судьи зависят судьбы людей. Поэтому я не бедствую. Вы хоть знаете, сколько я зарабатываю? Я в ресторане за вечер больше оставляю, чем рабочее быдло за месяц получает.
Честно сказать, если раньше я воспринимал Альбину с содроганием, и все мои воспоминания о ней приводили лишь к стойкой антипатии, то теперь она, помещённая на театральные подмостки, просто потрясла меня своим талантом. Альбина действительно говорила и вела себя, как настоящая актриса, талантливо, органично и артистично. Каждое слово она произносила с какой-то особой интонацией, за которой, казалось, стоит поискать тайный смысл. И текст был выверен до последнего слова. Как будто это пьеса хоть и не одарённого, но крепкого драматурга.
На этом спектакле я впервые узнал, что подвигло Альбину стать судьёй.
— Я первый раз ещё совсем юной девушкой влюбилась, — трагически говорила она. — Мне тогда и семнадцати лет не было. Игорь был богатый, ну, настоящий мужчина. Он так красиво ухаживал за мной! Вскружил юной дурочке голову. Боже мой! Я даже не замечала, что он старше меня почти на пятнадцать лет. Вот это была настоящая любовь! Да, он был женат, но разве это препятствие для любви?! Для любви это нелепость, временная преграда, — она замолчала и, взволнованная от нахлынувших воспоминаний, потянулась за пачкой сигарет.
— Так вы поженились? — спросила Алевтина Аркадьевна.
Альбина не спеша прикурила и задумчиво пустила дым и сказала:
— Настоящая любовь, она всегда несчастна. Эта банальная история: любовь и разлука…
— Он не ушёл из семьи?
Альбина посмотрела на беременную супругу профессора какими-то странными глазами, как будто увидела в ней саму себя в прошлом, ту наивную и влюблённую дурочку, и усмехнулась:
— Ну почему, ушёл он сразу. Но судьба счастья отмерила нам недолго… недолго… С полгода пожили. Игорь машинами занимался. Пригонял большими партиями. Однажды так вот уехал… — Альбина судорожно затянулась сигаретой, чуть помолчала и со вздохом сказала: — Со всеми деньгами… Я тогда много потеряла…
— А с Игорем что случилось?
— Игорь? — Альбина замешкалась, словно вспоминая, кто это. — Естественно, он тоже пропал вместе с деньгами. До сих пор не нашли. Да никто и не искал.
Учёные молчали, видимо, не в силах подобрать какие-то слова в утешение. Альбина курила, отчуждённо смотрела в сторону и хмурилась всё сильнее. Она нервно затушила одну сигарету и тут же прикурила другую. Глаза её блеснули гневом.
— А эта стерва, жена его бывшая, — сказала она сдавленным и колючим голосом, — потом из квартиры меня выгнала. Это из моей квартиры, которую Игорь для меня купил! Не успел он с ней развестись официально. Законная, блин, наследница. Была я тогда на седьмом месяце беременности. От ребёнка пришлось отказаться. К папе с мамой вернулась. Вот такая плата за настоящую любовь. Искала я, конечно, правду, дурочка, в суд даже подавала. Теперь-то я сама знаю, что такое суды… Ну, а эта стерва — она сама нотариус, юрист, всё дело лихо обставила — не подкопаешься. Судья у неё купленная была. Я как сейчас помню: только слушанья начались в кабинете судьи, ни я, ни эта ответчица, бывшая жена Игоря ещё слова не сказали, а судья как давай на меня орать! Так портрет президента со стены упал. Мол, вот настоящая супруга, законная, якобы «жили они с Игорюшей душа в душу». А я вообще непонятно кто и откуда взялась. Они, видите ли ка, порядочные, а я… как они только надо мной не измывались!
Немало я тогда слёз пролила, к спиртному пристрастилась. А потом решила — хватит! Сама на юриста выучилась, затем судьёй стала. Теперь уже меня никто не тронет! Сама любого сломаю!
— Как вам, Алексей Николаевич? — вопрошал Ламиревский, когда Альбина ушла. — Первая трагическая любовь, несомненно, закалила нашу милую даму. Проглядывается некий промысел. Потом — шесть раз замужем. Законныё, заметьте, браки! Это вам не эта вертихвостка Лиза Скосырева. За плечами годы изнурительных экспериментов, жизненный опыт колоссальный. К тому же она судья, и её доходы даже превосходят заработки мужа. Да, вполне может быть, что она и есть мать нашей девочки. Всё говорит в её пользу.
— Очень даже может быть, похоже на то, — отвечал Меридов. — Возможно, вы правы, но давайте не будем спешить с выводами.
Потом явилась молоденькая Геля. Она показала себя, несмотря на юный возраст, прагматичной и уже довольно циничной особой. О себе Геля рассказала скудно, видимо, в силу своего небогатого жизненного опыта, зато много говорила, чего она хочет от жизни, а точнее — чего требует. Вела себя так, как будто ей все вокруг должны, и один только факт её существования уже делает всех счастливыми.
— В любовь вы, разумеется, не верите? — спросил Меридов.
Геля фыркнула.
— Я ещё под стол ходила — поняла, что любовь — это жалкая профанация. В любовь глупые люди верят. Каждый человек — кузнец своего счастья. Главное, чтобы меня любили. Мой избранник должен быть с приличным состоянием. Я люблю клубы и путешествия, и решила посвятить этому свою жизнь. Меня мама не для того родила… пускай уроды горбатятся!
Сразу возникла какая-то аналогия с Альбиной в молодости. Словно постановщик спектакля намеренно с какой-то тайной целью поместил их жизни рядом для сравнения. Судите сами: Альбина в младых летах была наивная девушка, а превратилась в злое и рациональное чудовище, Геля же, наоборот, сразу начала зубами вгрызаться… Не знаю, кто как, а я так и не понял этого сравнения. По-моему, в жизни не существует никаких шаблонов, и одна калька даже для двух человек не годится.
С Гелей в будущем может случиться всё что угодно. Порой безупречная внешность не даёт развивать внутренний мир, да и вообще человек интересен, когда он прошёл через страдания и преодоления, через беды и лишения. А чванливую заносчивость, если откровенно, никто не любит и не уважает, она только саму себя уникальной считает. Хотя в жизни всякое бывает. В силу каких-то трагических обстоятельств Геля, скорее всего, опомнится, но может и обозлиться, и тогда её нрав свихнётся пуще прежнего. А если она не встретит опровержения своим жизненным взглядам, то они и вовсе окрепнут и расцветут махровым цветом.
Гелю по причине юного возраста, естественно, забраковали, причём Алевтина Аркадьевна не преминула поддеть:
— Разумеется, я понимаю, эта девочка ждёт ребёнка уже долгих семнадцать лет… Вы зачем на неё вообще время тратили?
После Гели появилась странная женщина, которую я увидел впервые. Назвалась Жанной. Оказалось, с этой Жанной уголовник Графин жил до Нели. Ну, вот представьте совершенно спившуюся женщину. Точно бомжиху, пьячужку распоследнюю из помойки выдернули, отмыли малость, чтобы очистки не сыпались, перешибли дух лосьонами — ну и на театральные подмостки выпихнули. Не то чтобы толстая, но фигуры уже никакой — что-то аморфное и несообразное. По ней даже не скажешь, была ли она когда-то красавицей или нет, до того всё удручающе. Лицо просто — как бы сказал поэт, пороками подъедено, изгрызено, опрокинуто. Само собой, никакой косметики и волосы грязные и сальные. В глазах надменность вычурная, злые огоньки мелькают, вперемешку с одурью пьяной. Об одежде и говорить не стоит. Какой-то непонятный старый грязный свитер, мужские джинсы, стоптанные туфли на низком каблуке. Из её потрёпанной и грязной сумки робко выглядывала бутылка водки. Докуривая одну сигарету, алкашка зажигала новую. Курила без всякого кокетства, больше — по-мужски. Говорила вульгарно, разбавляя матерную речь блатным жаргоном, как закоренелая преступница, для которой тюрьма — дом родной. Казалась бы, бомжихи — потухшие и поникшие, вялые и отрешённые, словом, падшие и раздавленные жизнью, эта же особа обладала какой-то дьявольской энергией.
— Вы мне на мозги не капайте, — вещала она грубым, пропитым голосом. — Как-нибудь сама со своей жизнью разберусь. Живём один раз, и надо всё попробовать. Все люди живут для себя, ха-ха, и правильно делают, и я не прикидываюсь мягкой и пушистой. Я своё всегда возьму. Если надо, с мясом вырву. Надо будет, и чужое прихвачу. И не надо мне на мораль давить, каждый за себя. Ищите дурочку в другом месте.
Она ещё много чего сказала, но у меня нет никакого желания это пересказывать. Её цинизм стучал у меня в висках, и я уже не прислушивался, теряя связь с происходящим. А потом вдруг всё переменилось — и я сразу понял, что вижу происходящее глазами Ксении, а значит, оказался в каком-то кусочке её жизни. Я не мог видеть её лица, но сразу почувствовал, что это она.

Явление 18
Глаза преданной собаки
Разумом собаки держится мир
Из Авесты
Вот этот фрагмент её жизни.
В то утро Ксения стояла на остановке, ждала автобуса, чтобы добраться на работу. Мороз давил где-то под тридцать. Рейсового долго не было, и Синичка тихо мёрзла, постукивая слегка сапожками о промёрзший асфальт. Я видел всё её глазами и чувствовал, как ей холодно — я сам ощущал пронизывающий холод. И в это время к остановке подошла собака. До того худая и облезлая, просто скелет, обтянутый клочьями шерсти. Ксения замерла, и сердце её от жалости словно заплакало. Собака находилась уже в том состоянии, что просто умирала. И видимо, в последней надежде вышла к людям. Она, низко опустив голову и поджав хвост, стояла на согнутых дрожащих лапах и беспомощно заглядывала людям в глаза. Казалось, что силы её вот-вот оставят, и она рухнет на мёрзлую брусчатку.
Ксения подошла к ней, присела рядом на корточки, погладила варежкой по спине.
— Бедненькая, бросили тебя? А может, ты такая же, как и я, одинокая? Пойдём ко мне домой, я тебя накормлю, отогреешься. Пойдём, хорошая моя, пойдём.
Собака смотрела прямо в глаза Ксении, и столько в них было боли и надежды, что это просто не передать. Они смотрели друг на друга, две одинокие души, и в какой-то момент я стал видеть глазами собаки, и дальше воспринимал уже всё через её жизнь.
Ксения встала и опять позвала за собой:
— Пойдём, пойдём, бедненькая моя.
Собака, чуть помедлив, заковыляла вслед. По дороге она часто останавливалась, то ли от нерешительности, то ли ей действительно совсем было трудно идти.
Дома Ксения достала кусочки мяса из борща, покрошила колбасы в миску. Собака не могла стоять и легла возле миски. Придерживая её лапами, ела не спеша, словно всякий раз собираясь с силами, чтобы проглотить.
«Кушай, кушай, — говорила Ксения со слезами на глазах и гладила собаку. — Я ведь такая же собака, как и ты, одинокая, несчастная и никому ненужная, преданная и однолюбка. Понимаешь, тому, кого люблю, я не нужна. А у тебя теперь есть, кого любить. Теперь мы будем с тобой жить вместе, и всё у нас будет хорошо.
Хоть ты и дворянка, а всё равно ты самая красивая. Буду тебя Найда звать. Ведь у тебя не было никакого имени? Вот, теперь будет. Или тебе какое лучше имя нравится, говори? Слушай, а давай я лучше буду тебя Иванка звать. Иванка же хорошее имя? Ведь правда? А главное, редкое для девчонок. А то Найд всяких разных, наверное, много… как… кошек нерезаных, а ты одна будешь такая, Иванка. Иванка… да, точно, самое твоё имя».
Собака съела последний кусок и уткнула морду в колени Ксении (и я, получается, тоже уткнул свою морду…). У Синички слёзы ещё сильней закапали. Глаза собаки увлажнились, и казалось, она тоже всхлипывала.
На полу рядом со своей кроватью Ксения постелила старое пальто, а сверху ещё укутала Иванку выцветшим пледом. Даже в тепле, собака ещё долго дрожала и изредка поскуливала. Ксения дождалась, когда Иванка немного успокоится, и сбегала за лекарствами и кормом.
Когда Ксения вернулась, Иванка встречала её в прихожей.
— Ну вот, Иванка, ты зачем встала? Испугалась, глупенькая? Тебе же нельзя ходить, тебе сейчас спать и спать нужно, сил набраться.
Собака скулила и преданно смотрела в глаза своей хозяйке. Ксения опять закутала её на лежанке, а потом на столе раскладывала еду, говорила что-то шутейное и смеялась. А я собачьими глазами смотрел на её красивое и смешливое лицо, на её русые кудряшки и чуть вздёрнутый носик, на тонкую шею и озорную улыбку. Поражался, какие у неё удивительные и добрые глаза. Раньше я не любил голубой цвет глаз, особенно светло-голубые, как бы дымчатые. Они мне казались какими-то искусственными и холодными, с притягательной и завораживающей, но обманчивой красотой. Вот у Леры голубые глаза, а ещё у одной моей знакомой ну просто ядовитая дымчатая радужка — хотя, может, из-за её скверного характера мне так показалось. А вот голубые глаза Ксении очень тёплые, есть в них нечто таинственное и не то чтобы ангельское, а всё равно что-то светлое и материнское, что ли. Ксения смотрела ласково и с нежностью, и в такие глаза, конечно же, невозможно не влюбиться.
Хоть я и был в собаке, если так можно выразиться, но сердце моё растревожилось и затрепетало, и я понял, что такое чувствовать родную душу. Меня охватил внезапный порыв счастья, как будто каждая жухлая клеточка моего организма распрямилась и отозвалась хрустальным звоном. А ещё мне подумалось, что точно так же, как через эти несчастные собачьи глаза, Бог и святые смотрят глазами слабых и беззащитных, и тогда в наилучшем свете познаётся настоящая суть человека, выясняется, чего он стоит. Склонен ли он к состраданию или любит только самого себя, может ли пойти на самопожертвование или способен только печься о своей выгоде.
Забегая вперёд, скажу, что впоследствии мне удалось узнать продолжение этой трогательной истории. Ксения позвонила подруге, чтобы та отпросила её на работе, а потом и вовсе взяла неделю за свой счёт. Всю неделю она боялась, что собака не выживет. Кормила Иванку по часам, растирала таблетки и витамины в порошок, смешивая их с кормом. Во сне Иванка часто вздрагивала и скулила, — видимо, ей снились собачьи кошмары. Со временем собака выправилась, стала задорно бегать и прыгать во дворе, красуясь лоснящейся шерстью, и всякий раз старалась запрыгнуть на хозяйку лапами и преданно заглянуть в глаза.
Я, конечно же, был не всё время рядом. Моё сознание периодически оказывалось в нужных фрагменты, отчего я смог понять Синичку и полюбить ещё сильнее.
Ксения тихо живёт с мамой, папой и дедушкой в трёхкомнатной квартире. Ухажёра, как я понял, никакого нет. Она даже на разных там посиделках с подругами бывает редко, хотя очень общительная и компанейская.
Кстати, дедушка у Синички удивительнейший человек! Во время войны служил во фронтовой разведке, прошёл всю Великую Отечественную. Благородный и добродушный старичок с тёплыми глазами. Любит беседовать с молодёжью, и все считают за счастье послушать его воспоминания о войне. Говорит он всегда с юмором и с какой-то потрясающей теплотой. Однажды он рассказал, как боялся не выполнить приказ — какое-то очень важное задание. Боялся не смерти, а попасть в плен, и что может не выдержать пыток, и проговориться. И когда его ранили в грудь, в последнее мгновение перед тем, как потерять сознание, у него мелькнула мысль: «Слава Богу, убили». Впоследствии чудесным образом, избежав плена, он выжил. А иначе Ксении бы не было…
Я так думаю, дед-фронтовик с детства привил семье некий альтруизм и презрительное отношение к эгоистическому восприятию жизни. Человек, прошедший войну, видевший гибель товарищей и ни в чём не повинных людей, уже не может жить просто для себя. У них в семье все какие-то бессребреники.
Знаете, Ксения такая добрая и удивительная, что я мог бы, наверное, говорить о ней часами, но пусть уж её душа останется загадкой. Тем более что всё равно она таковой осталась и для меня.

Явление 19
Заботливый супруг
Очнулся я на том же самом месте в зрительном зале. Ольга и Николай Сергеевич также сидели рядом, и зрители были те же самые, все на своих местах. Судя по тому времени, которое я провёл в жизни Ксении, прошло часа три, но на сцене мало что изменилось. Та самая алкашка Жанна всё вещала о своих перекошенных жизненных ценностях и то и дело весело сама себе наливала из графинчика. Пепельница уже доверху наполнилась окурками — кое-какие уже вывалились на стол. На Ламиревского с Меридовым было просто жалко смотреть, и зрители находились в каком-то полуобморочном состоянии.
— Вань, ты не знаешь, кто это? — спросила Ольга. На бледном лице её не было ни кровинки. — Она уже всех достала. Все соки уже высосала. Особенно из этих вот, учёных…
Я пожал плечами, не в силах что-либо сказать. Все мои мысли были ещё там, возле Синички.
Алкашка нахлебалась до такой степени, что упала со стула и отключилась. Её отволокли на диван, предварительно застелив газетами, чтобы она не измарала там чего-нибудь. Потом Ламиревский и Меридов некоторое время советовались, и я так понял, что эта Жанна успела изрядно повредить им мозги.
Сами посудите: они пришли к выводу, что именно это чудовище будущая мать нашей с Ксенией девчушки. Уж по каким они там критериям оценивали — ума не приложу. Видимо, я что-то важное всё же пропустил.
Ламиревский настаивал на том, что женщина просто не может быть такой, а значит, Жанна — гениальная актриса… Тем более муж у неё актёр… Как это часто бывает, профессор хотел выглядеть сведущим во всех областях, «талантливые люди талантливы во всём», а посему старался быть докой, а не профаном и по части театрального искусства.
— По-моему, замечательно играет свою роль, Алексей Николаевич, — говорил он. — Согласитесь, ей очень сложный персонаж достался. Не всякой актрисе под силу. Мне кажется, она справилась великолепно.
Меридов тоже не мог уронить лицо. Немного подумав, он явил свою точку зрения:
— Не знаю, как насчёт актёрского мастерства, но она натура действительно цельная, несмотря на очевидную примитивность и ограниченность. А это значит, Дмитрий Ильич, она живёт по чёткой программе. Это, разумеется, может нам нравиться или не нравиться, но нужно смотреть фактам в глаза. Возможно, её задача — всего лишь родить девочку. А воспитание — это уже прерогатива Господа.
Они ещё минут пять заумно дискутировали, а потом в кабинет ворвалась заплаканная Юля и сходу накинулась на Меридова.
— Нет, я всё-таки должна вам сказать! — сильно волнуясь, срывающимся голосом выпалила она. — Вы, Алексей Николаевич, нехороший, непорядочный человек! Вы дожили до седых волос и… как вы могли подумать, что вас может полюбить такая необыкновенная девушка, как я?! Как вам такое в голову могло прийти?!
Меридов молчал, виновато опустив голову.
— Что, седина в бороду — бес в ребро? Если уж вам так надо было, нашли бы себе дурнушку или вообще какую-нибудь!..
В этот момент Жанна сильно захрапела, и Юля испуганно оглянулась.
— Кто это? — с брезгливостью спросила она.
Ламиревский открыл было рот, но тут в кабинет неожиданно вошёл… Звенигородский.
— Андрюша… — дрожа всем телом, Юля подалась к нему, вся такая бледная и потрясённая, и тут же упала в обморок. Причём брякнулась так неловко, что кувыркнулась через кресло и замерла с задранными вверх ногами на подлокотнике. В таком положении она так и осталась до конца спектакля…
Я с интересом разглядывал Звенигородского, не без иронии узнавая свои черты. «Интересно, — думал я. — Значит, и мой персонаж живёт отдельной жизнью. Уже, получается, выпустили из ада…»
Но уже в следующую минуту профессор прояснил ситуацию. Он поднялся навстречу с распростёртыми объятиями и радушно поприветствовал:
— Заходите, Иван Михайлович, очень рад вас видеть.
Вот так клюква! Оказывается, не сценический персонаж Звенигородский, а мой Бешанин собственной персоной.
— Ну и как сие понимать? — насмешливо спросил я, кидая взгляды на Ольгу и Николая Сергеевича.
— Вань, это просто спектакль, — отмахнулась Ольга. — Мало ли кто может твоего Ваню играть.
— А-а… Верю, верю…
…— Что это с ней? — спросил Иван Бешанин.
— Не обращайте внимания… — сказал Ламиревский. — Дочка моя, Юлия. Спутала вас со своим женихом. Андрей Звенигородский — знаете, конечно. Ваша роль.
— Да, я узнал её.
— Ох, уж эти наши женщины! Влюбляются в вымышленных персонажей, мечтают, грезят и сами в это верят.
Иван наткнулся взглядом на спящую на диване Жанну и сразу помрачнел.
— Не подумайте ничего плохого, просто ваша супруга немного не рассчитала…
— Нечего, Дмитрий Ильич, я уже привык. Вы даже не представляете, где мне приходилось её забирать! Лучше вам этого не знать… Извините, профессор, доставили вам неудобства.
Я прямо оторопел. Эта алкашка Жанна — моя жена? Так вот, значит, что имел в виду Ламиревский, когда говорил, что Жанна — супруга актёра! Ну не абсурд ли?! Что за чудовищная гримаса жизни?! Это как? Кто такую чушь придумал?
В порыве я вскочил со своего места, и сразу всё исчезало — и зрители, и сцена опустела. Лишь только Ольга и Николай Сергеевич остались на своих местах. Я ошарашено озирался, и волосы шорохтели у меня на голове.
— Вань, садись, не маячь перед глазами, а то самое интересное пропустим, — растягивая слова, сказала Ольга.
— Ишь, на сцену потянуло… — усмехнулся Николай Сергеевич. — Текста не знает, а — туда же. Поди, ещё и на главную роль замахнулся? Уймись, есть, кому за тебя сыграть…
Я вспомнил, что это всего лишь спектакль, и меня самого удивила моя бурная реакция.
— Ну да, чертовски хорошо играют…
Сел на своё место, и всё опять вернулось, как прежде. На этот раз спектакль начался не сначала, а с того места, где и прервался. Я даже пропустил немного. Получается, это настоящий спектакль, а не некая запись, сотканная из фрагментов. А ещё я опять почувствовал, как зрители буравят мой затылок своими взглядами.
— Сколько мы вам должны, профессор? — спросил мой Бешанин.
— Пустое. Это я вам обязан за важную информацию…
Ламиревский усадил моего Ивана в кресло. Сам сел напротив.
— Ваша супруга всех нас тут немного потрясла своей прямолинейностью, но к человеческим слабостям надо относиться терпимее, ведь так?
— Ну, не знаю… иногда руки, знаете ли, опускаются.
— В вашем случае не всё так удручающе… Ведь всё хорошее в жизни легко не даётся…
— Я вас не понимаю.
— Видите ли, когда ваша жизнь наполнена смыслом, к тому же важна и для всего человечества, стоит потерпеть… Вы знаете, что у вас есть дочка?
Иван вздрогнул и недоумённо уставился на профессора.
— Мне понятна ваша растерянность. Дочка ваша ещё не родилась. Но ваша супруга Жанна уже видела её во сне.
— Она мне об этом ничего не говорила, — тихо и растерянно сказал Иван. — Правда, я её трезвой давно не видел. Да… мы живём как-то странно… она сама по себе — я сам по себе… Так уж получилось.
— Ну, шила в мешке не утаишь… Тем более ваша дочка — уникальная девочка…
— Вас можно поздравить, Иван Михайлович, — добавил Меридов. — Это большая редкость, когда душа появляется до рождения тела. Бог, несомненно, отметил вас и вашу супругу.
— Вы меня просто огорошили. Я и правда ничего не знаю.
— Это неудивительно, а вот мать всегда чувствует своё дитя, даже если оно ещё не родилось.
Ламиревский принялся рассказывать всякие подробности, а Иван, опустив голову, задумчиво и угрюмо смотрел куда-то в сторону, совсем не проявляя какой-либо радости. Потом он неожиданно, перебив, спросил:
— Могу я увидеть свою дочку?
— К сожалению, пока нет, — ответил Ламиревский, — но мы постараемся что-нибудь для вас сделать.
— А когда она… родилась или возникла, не знаю, как правильно?
— Никто этого вам не скажет. Девочка выглядит лет на семь, но душа может и сразу семилетней появиться.
Иван горестно покачал головой и сказал:
— Знаете, для меня всё это очень странно. Вы говорите, Бог отметил мою супругу… Тогда, может, со мной что-то не так? Понимаете, я уже не могу с ней жить. Да и никто, наверное, не смог бы. Жанна давно потеряла человеческий облик. Наверное, в этом есть и моя вина, но её жизненные взгляды просто шокируют, и не только меня. Она вам ничего такого не говорила?
— Мы очень обстоятельно побеседовали…
— Ну да… Жанна всегда… нестандартно мыслила, если так можно выразиться, но я поначалу как-то не обращал на это внимания. Старался не обращать… Видимо, правда, что жизненные взгляды отражаются на самом человеке… да что там говорить! Мы, пожалуй, пойдём. Извините нас.
— Подождите, пожалуйста! — встрепенулась Алевтина Аркадьевна. — Почему же вы до сих пор не расстались?
Иван чуть задумался, потом сказал:
— Глупо, конечно… но когда веришь в Бога, боишься его чем-то обидеть. Особенно когда он так много тебе дал, одарил каким-то талантом… Меня вроде как талантливым актёром считают. Я и сам чувствую… Иной раз получается нечто такое, что и сам объяснить не можешь. Вот и нянчусь со своей Жанной, несу этот крест. Думаешь: раз уж свела судьба, на то воля Божья. Если Бог дал талант, то может его и забрать. Конечно, можно прожить и так, но, мне кажется, о себе думать — тоже, знаете ли… Хочется людей радовать. Талант должен служить людям — как это ни банально звучит.
— Какой вы добрый… — покачала головой Алевтина Аркадьевна. — Но, увы, жалость плохой советчик.
— Теперь я вижу, Бог в вас не ошибся, — с удовлетворением сказал Ламиревский. — Крепитесь, молодой человек. Ваши муки будут вознаграждены. Ваша несравненная супруга родит вам прекрасную девочку. Бог приготовил её именно для вас двоих, и ни для кого больше.
Иван стал будить Жанну, обращаясь с ней бережно и ласково.
— Пойдём, солнышко, неудобно перед хорошими людьми. Ну, просыпайся, золотце. Тут уважаемые люди, учёные… а мы с тобой…
Но Жанна была просто мертвецки пьяная. Наконец, Иван взвалил её, полусонную, на плечи, как крест, и вынес за кулисы.
И тут же опустился занавес, и объявили антракт.
К моему удивлению, мы свободно передвигались в фойе, толкались среди зрителей и даже заглянули в буфет. Всё, как в жизни. У меня от ностальгии слёзы навернулись. Наша буфетчица Леночка охотно дала в долг пирожные, бутерброды с ржавыми шпротами, кофе и ещё какой-то отравы, и даже не стала в книгу записывать. На мой лепет и стенания, что у меня нет денег, она сказала странную фразу: «Ничего, Вань, отдашь, никуда не денешься… пока подмостки не истопчешь… — тут она поймала на себе гневный взгляд Ольги и добавила: — Я хотела сказать — вот разбогатеешь, заживёшь на широкую ногу… Свои люди — чего уж там…» А ещё Ольга и Николай Сергеевич строго следили, чтобы я не сбежал. Конечно, такая мысль закрадывалась, скреблась в подкорку головного мозга, и всё же желание досмотреть спектакль перебороло. Забавная всё-таки постановка…
Я всё время молчал, а Ольга и Алаторцев старательно делали вид, что спектакль произвёл на них оглушительное впечатление. Ольга рассеянно смотрела себе под ноги, а Николай Сергеевич пустился в размышления.
— Может, так и должно быть?.. — озабоченно спрашивал он как бы у самого себя. — Оно, наверное, так изначально было задумано: до рождения все души должны появляться. А потом какой-то сбой случился… А как же, человек несовершенен, в ём всё дело. И сейчас вот путаница. Сейчас всё по распределению… А какое оно там — не нашего это ума дело. Не человеку решать, кому какая душа достанется. Заслужил ты или нет, умный или глупый… Бывает, человек вроде как хороший, и всё при нём, но что-то в нём не то, что-то другое перевешивает…
Ольга вдруг словно очнулась от морока.
— Нет, Николай Сергеевич, тут вы не правы: всё дело в любви, без неё никак нельзя, хоть вы что говорите. Конечно, эта алкоголичка… Жанна, что ли… не подарок. Но мне кажется, Ваня любит её… Другого объяснения я просто не нахожу. Тут и самопожертвование, и что-то таинственное их связывает… Вот даже учёные доказали: если без любви, значит, и без Бога. Значит, ничего не обломится, хоть ты как вывернись! Потом мучайся, добывай душу всевозможными способами, всеми правдами и неправдами. Самое страшное, что детей на это обрекаем. И даже если что-то там они и выклянчат, ещё неизвестно, какая у них судьба будет. Может, уже всё разберут к тому времени. И вообще станут ли за ними приглядывать свыше или нет. В опчем, любить надо безоглядно и безостановочно, и тогда непременно, может, очень даже… — Ольга замешкалась, стараясь подобрать нужное меткое и ёмкое слово.
— Ты лучше бы сначала у Ивана спросила, чего он об этой Жанне думает. Ну-ка, сынок, скажи, смог бы ты эту «красавицу» полюбить или как?
Мне стало смешно, и я просто махнул рукой: мол, отвяжитесь.
— Это нечестно, Николай Сергеевич, — что значит «смог бы»? — затряслась Ольга. — Ваня же её совсем не знает! Он увидел только витрину, пусть даже и не очень привлекательную, пусть даже страшную и уродливую, но витрина — это ещё не всё здание! За ней может скрываться богатые апартаменты, кладовая, с драгоценными россыпями… А потом, любовь нельзя объяснить, она выше нашего понимания!
— Я разве тебя спрашиваю? — с наигранной строгостью спросил Алаторцев. — Я, может, у Ивана интересуюсь!
Они заспорили, но как-то показушно и шутейно, и всё время косили на меня свои хитрые глаза. А я молчал и всё думал, какая огромна пропасть лежит между всеми этими женщинами и Ксенией.

Явление 20
Долгожданный и заслуженный триумф
Не знаю даже, рассказывать о второй части спектакля или не стоит. Не было там чего-то особенного, во всяком случае, к моей трагической и унылой истории мало что относится. Ну да ладно, разве что вкратце, тем более я всё равно до конца не досмотрел.
Третье действие началось с симпозиума, на который натекли солидные профессора и академики. Если при жизни профессор Ламиревский не решился объявить о своём открытии, то теперь в тустороннем мире он, всесторонне подкованный отцом Ювеналием, надумал триумфально взорвать научный мир.
Представьте такую картину: сидят солидные учёные, седовласые бородатые и безбородые старцы, с огромными головами и открытыми широкими лбами, с мудрыми и одухотворёнными лицами. Но есть и совершенно разбойничьи физиономии — низкие покатые лбы, грязные, слипшиеся волосы и всклоченные бороды, шрамы и обветренная кожа, испещрённая трещинами, больные глаза. Но всё это тоже учёные, профессора и академики, при костюмах и галстуках. Просто, похоже, рассеянные и отрешённые от мира того.
Судя по уровню Ламиревского, все учёные самые заслуженные и знаменитые. Не иначе светлые головы тустороннего мира. Особенно выделялся тучный академик, с мощной седой шевелюрой и чёрной, как смоль, бородой. А ещё среди учёных каким-то боком затесался писатель Дионисий Разумовский. Он сидел рядом с профессором Меридовым, и они, как хорошие знакомые, то и дело делились друг с другом дельными замечаниями.
И вот профессор Ламиревский объявляет о своём изобретении. Теперь он уже совершенно не волновался, как с батюшкой, а держался величаво и даже надменно. Он торжественно поведал, какой величайший прибор он изобрёл, демонстрируя его всем присутствующим. Часто делал паузы, скользя по лицам взглядом победителя. Заодно и произнёс тот же текст из спектакля «Ящик Пандоры», но теперь говорил спокойно, размеренно, однако не без пафоса.
— На это изобретение я потратил сорок лет. Сорок лет я шёл к своему великому изобретению. Вы только вдумайтесь, сколько трудностей мне пришлось преодолеть, сколько страданий вынести, потерь и утрат, недоедал, недосыпал, недопивал, — что и говорить, много всего недобрал в своей жизни. Как часто я оказывался на грани отчаяния, думая, что ничего не получится. С точки зрения обывателя, господа, моя жизнь — жизнь неудачника, но с другой стороны… впрочем, оставим это. Жизнь уже благополучно завершилась, и то, что испытал я, обычная судьба великого учёного…
— Вы прожили прекрасную и удивительную жизнь, Дмитрий Ильич, — подмаслил Дионисий Разумовский. — Честно послужили науке и всему человечеству. Многим и толики не удалось того, что сделали вы.
— Ну что вы… Заслуги мои весьма скромны… Но всё равно, спасибо, — с дрожью в голосе поблагодарил Ламиревский. — Однако продолжим. Так вот, мой прибор работает очень просто. Подносишь его к чьей-то душе, расстояния в десять метров — вполне достаточно, сканируешь её, и на дисплее сразу видно, есть ли у этой души тело или его нет.
Среди учёных произошло некое волнение, шушукаясь, они недоумённо переглядывались друг с другом.
— Позвольте, Дмитрий Ильич, вы хотите сказать, что тело находится внутри души? — спросил скрипучим голосом какой-то тщедушный старичок.
— Ну что вы, побойтесь Бога, как это возможно!
— Вот и я говорю… Что есть жизнь — это вынесенная на периферию часть души.
— Несомненно, так и есть. Я нисколько не опровергаю эту аксиому. Мой прибор фиксирует, связана ли душа с каким-либо объектом, скажем так, или нет. Надеюсь, здесь не надо пояснять, что у человеческой души жизненный объект может быть любой? Это и животные и растения, и различные субстантивные и химеричные жизни… впрочем, это должны знать все.
— Это понятно. И ваш прибор действительно может определить жизнь?
— Да, именно так.
Учёные одобрительно загудели.
— Тогда это по-настоящему революционное открытие! Браво, профессор! Браво! — все зааплодировали.
Ламиревский скромно склонил голову, дожидаясь прекращения овации. И когда она начала стихать, поднял обращённые к слушателям раскрытые ладони, призывая к тишине.
— Подождите, коллеги, это ещё не всё. Разумеется, все мы понимаем, что мой прибор открывает новые горизонты в изучении тайн жизни. И я уже натолкнулся на… это поистине удивительное явление, и мне непременно нужна ваша помощь.
Далее он довольно пространно поведал, что в результате многочисленных экспериментов обнаружил необыкновенную душу, у которой ещё нет «субстантивной человеческой жизни». О поминках никчёмного актёра Ивана Бешанина он почему-то умолчал, а говорил как о некой незнакомой девочке.
— Я действительно тщательно проверил эту душу, — говорил Ламиревский. — Чрезвычайно интересный случай, знаете ли, чрезвычайно… У этой девочки действительно нет тела. Она ещё не родилась.
— Вы хотите сказать, что душа появилась раньше тела?
— Да, именно это я и хочу сказать.
Со всех сторон заголосили:
— Но это невозможно!
— Душа никак не может родиться раньше тела! Это просто нереально!
— Бред какой-то!
— Это антинаучно!
— Послушайте, какая-то неприкрытая ересь! Вы погрязаете в мистицизме!
— Вы хотите отбросить нас в каменный век?
— Чушь! Абсурд!
Ламиревский, снисходительно улыбаясь, дождался, когда учёные успокоятся, и спокойно сказал:
— Вот и я так думал. Но я же говорю вам: совершенно уникальный случай!
— Вы хорошо проверили? Вы не ошиблись?
— Понимаю ваше волнение. И рад был бы продемонстрировать вам девочку, но это пока невозможно. Я обязательно вам её покажу, но позже… Спокойно, уважаемые коллеги, я не потревожил бы вас, если бы не вооружился весомыми аргументами. Давайте зададим себе вопрос: а почему, собственно, невозможно? Мне сначала тоже показалось это дикостью, но потом я начал сопоставлять факты, выстраивая логические цепочки, и у меня начала выстраиваться сравнительно стройная теория, подкреплённая довольно-таки весомыми аргументами.
— И что вы думаете по этому поводу?
Ламиревский набрал побольше воздуха в грудь и с придыханием сказал:
— Я думаю, что теперь, благодаря моему открытию, мы должны по-новому взглянуть на сам феномен сознания. Мне кажется, это открытие даёт нам основание говорить о новом законе. Я назвал его, с вашего позволения, «Закон Ламиревского».
Дальше профессора понесло. Забавно было смотреть, как он напыщенно говорит почти слово в слово то, что объяснял ему отец Ювеналий. Выдавал его формулы за свои, с гордостью рисуя сложные математические конструкции.
— Связь души и сознания совершенно очевидна, — объяснял он. — Раньше даже существовало мнение — а в земной жизни так считают и сейчас, — что сознание и душа — одно и то же. Но все мы прекрасно знаем, что это не так. Нам также известно, что сознание влияет на душу — и наоборот. Но мы не говорим, что одно может трансформироваться в другое, причём как в ту, так и в другую сторону. Давно уже ведётся дискуссия: что было вначале мироздания, сознание или душа? Но моё открытие говорит, что это не имеет никакого значения.
— Поясните, пожалуйста, — пробасил какой-то академик. — Это очень важно.
— Представьте себе такую цепочку: появляется самое примитивное сознание — у этого сознания появляется душа — и эта душа порождает новое качественное сознание, котороё в свою очередь рождает новую совершенную душу — и т.д. Но вначале могла быть и душа, разницы никакой. Одно переходит в другое. Происходит поступательное движение по ступенькам или по спирали, кому как нравится.
— Дмитрий Ильич, не волнуйтесь, — опять вмешался Дионисий Разумовский. — Вы допустили неточность. Сознание действительно может совершенствоваться, но душа неизменна, душа — это частица Бога.
— Да, так и есть, — торопливо согласился Ламиревский. — Возможно, я не так выразился. Впрочем, это нисколько не противоречит закону Ламиревского. Более того, я вывел формулу этого закона. — Профессор рисует формулу на доске. — Из неё вытекает следующее. Если душа неизменна, представим её как постоянную. Вот она, — и он ткнул в замысловатую закорючку «٣». — Здесь у нас душа прямо пропорциональна сознанию. В знаменателе у нас информационные составляющие, энергия и погрешность на энтропию. Время и пространство поставим в числитель. Сюда же квантовую многомерность. Вот эти постоянные вы все знаете. Так вот, что следует из формулы? Если возникает всё более и более совершенное сознание, а душа всегда неизменна, происходит поразительные вещи. В какой-то момент вектор сознания достигает того уровня, когда может порождать одновременно множество душ. Вот сами полюбуйтесь! Но мы знаем, что любая душа, в свою очередь, способна порождать множество сознаний в параллельных реальностях. Очевидно, существует какая-то поразительная связь между духовной многомерностью и многомерностью физической, под которой мы подразумеваем пространственно-временные измерения. Это тоже вытекает из закона Ламиревского.
В свете вышеизложенной концепции можно говорить также о таком понятии, как разность потенциалов души и сознания. Совершенно очевидно, что у каждого человека эта величина своя, и у разных людей она может различаться довольно существенно. Согласитесь, коллеги, от этой величины зависит очень многое — болезни, жизненные силы, талант, везение и т.д. Если мы научимся измерять разность потенциалов, мы сможем многое сказать о человеке, о его жизни, научимся предотвращать и лечить многие неизлечимые болезни, прогнозировать будущее человека, корректировать судьбу…
Дионисий радостно заёрзал в кресле.
— Вы правы, уважаемый профессор, — сказал он. — Человеческое сознание или развивается, или деградирует, либо со временем коснеет. Да-да, а душа неизменна. Совершенно верно: у каждого человека своя разность потенциалов. Если у человека не меняется сознание, если у него косность мышления, то он начинает меняться на физиологическом уровне. Отсюда болезни, в том числе психические отклонения, человек теряет связь с Богом. От этой разности потенциалов, как вы выразились, зависит даже здоровье и самочувствие ангела-хранителя, его оперение и выносливость… Именно поэтому Бог, чтобы избежать косности, незаметно для человека корректирует или меняет его сознание одно на другое.
— Всё это чрезвычайно интересно, Дмитрий Ильич, — сказал какой-то академик с узким покатым лбом, который усиленно старался выглядеть очень умным. — Ваш закон заслуживает всяческого внимания. А прибор для измерения разности потенциалов вы уже создали?
— Я как раз сейчас работаю над этим прибором. В стадии завершения, — скромно потупился Ламиревский и тут же с доволи крякнул. — Однако продолжим. Из этой же формулы следует, что информация может переходить в материю или энергию, что, собственно, как вы знаете, одно и то же. Из формулы так же вытекает, какое должно быть сознание, какая должна быть разность потенциалов, чтобы оно могло трансформировать информацию в материю. Как вы видите, всё это прямо пропорционально и обратимо. Поэтому неважно, что первично, сознание или материя. Проще говоря, нет никакого смысла рассуждать, что было вначале, курица или яйцо.
Честно признаться, я ни черта лысого не понял, а вот учёные с пониманием кивали головами и одобрительно кряхтели. Один лишь седовласый академик, с чёрной разбойничьей бородой который, хмурил брови и недовольно сопел. Самый молодой учёный — ему нет ещё, наверное, и пятидесяти — не выдержал и восторженно закричал:
— Поздравляю, Дмитрий Ильич, вы совершили, не побоюсь этого слова, переворот в науке!
Выглядел он комично: недельная щетина, всклоченные волосы, пухлые губы и аляповатое лицо.
— Да, благодаря Дмитрию Ильичу, у нас впервые появляется возможность, так сказать, ухватить Бога за бороду, — брякнул ещё кто-то.
Далее учёные погрузились в диспуте в такую глубину, что у меня ум за разум зашёл. Они что-то там говорили, говорили… Окружили Ламиревского со всех сторон, одобрительно качали головами и не скупились на похвалы. Задавали всевозможные заумные вопросы, в которых я ни черта не смыслю, и профессор охотно и подробно отвечал. Чувствовалось, что он уселся на любимого конька, окрылён и купается в лучах всеобщего внимания и понимания. А вот зрители реагировали по-разному. Кто сидел с раскрытым ртом, а многие просто спали, и, храпящих, соседи периодически расталкивали в бока.
В какой-то момент я увидел, что Ольга клюёт носом. Повернулся к Николаю Сергеевичу — тот и подавно уже вовсю дрыхнет. И тогда я сам удобней устроился в кресле и на удивление в первый раз уснул по собственной воле. Но сон был отнюдь не радужный…
Поначалу сквозь дремоту до меня ещё доносились отдельные фразы.
— Да, всё наше прошлое представление, извиняюсь за выражение, летит к чёртовой бабушке1
— Согласитесь, коллеги, нельзя утверждать, что девочка уникальна. Таких людей наверняка множество. Просто прибора раньше не было. Это как с озоновой дырой. Когда появились приборы, узнали и об озоновой дыре. Тогда все сразу заговорили о Конце света, о страшной угрозе для человечества. Хотя озоновая дыра над Антарктидой, уверен, была всегда, и раньше в какие-то времена она, может, была ещё больше.
— Позвольте, Дмитрий Ильич, но какое отношение ваш закон имеет к удивительной девочке?
— Самое непосредственное. Если душа появляется раньше тела, совершенно очевидно, что эту душу породило чьё-то сознание. И вряд ли это человеческое сознание. Одних материнских мечтаний и пожеланий недостаточно. С точки зрения законов физики. Смею утверждать, что это сознание Бога. Создателя или Творца, как хотите. Во всяком случае, давайте предположим, что так оно и есть.
— Знаете, коллеги, очевидно, что если есть такие души, то им нужно воплощаться в материальном мире. Поэтому Конца света просто быть не может. Да, жизнь не прекратится никогда! Человечеству ещё предстоит освоить Вселенную и постичь её бесконечные тайны.
И тут сон окончательно накрыл меня, — точнее, это была череда кошмаров.
Один за другим мне снились страшные и странные сны, где я муж Катерины, Альбины, Нели и Гели. И везде они были мамашами моей удивительной дочки…
Хотя, знаете, в этих снах меня почти не было. Видимо, акцент был сделан не на моих отношениях с этими женщинами, а на их материнстве… К тому же это были очень странные сны, гротескные и метафоричные…
Катерина решительно взялась приучать с младых ногтей нашу дочку к суровым реалиям жизни… Она чуть ли не каждый день (благо дочка ещё не ходила в школу) брала её с собой на работу в морг и детально объясняла суть происходящего… Девочка росла мрачной и нелюдимой, по ночам её мучили кошмары, мерещились мертвецы, и «заботливая мамаша» пичкала её всевозможными психотропными средствами, таскала по всевозможным врачам и психиатрам, на магнитотерапию, на электрофорез и ещё чёрт знает на что. Я пытался оградить дочку этого ужаса, но постоянно натыкался на тупую и упёртую злобу.
Нечто похожее случилось и в истории с Альбиной. Она таскала нашу дочку по тюрьмам и колониям, частенько забывая её в камере с отъявленными уголовниками. Хотя она вовсе не учила нашу дочку жизни, а просто по привычке брала её с собой, заботливо и непринуждённо приходя навестить тех, кого засудила… Справлялась об их здоровье и условиях содержания, приносила скромные передачки, обязательно с каким-то сюрпризом и особым посылом… Но казалось, преследовала совсем иные цели, — как ни странно, просто упивалась враждебностью и отчаянием осуждённых, возвращаясь домой весёлой и удовлетворённой. Словом, заряжалась и подпитывалась на полную катушку. Как я понял, это у неё такая забава, что-то вроде развлечения. Я пытался как-то донести до благоверной, что наша дочка становится всё более замкнутой и нелюдимой, при волнении начинает заикаться, но та только отмахивалась: дескать, со временем пройдёт.
Не меньший гротеск был и с Нелей. Она пила беспробудно и всегда вместе с нашей маленькой дочкой. Вела себя очень заботливо и внимательно… Наливала ей столько же, сколько и себе, чокалась и всегда тщательно следила, чтобы дочка допивала до дна, но частенько забывала о какой-либо закуске. Хотя, что греха таить, карамельки на столе почти всегда водились… Представьте: прихожу я с работы, а за грязным столом сидят Неля, её не менее пропитые подруги и какие-то отвратные мужики-алкаши, а рядом с ними моя одурманенная дочка со стеклянными глазами.
Ну а Геля вела весёлую и беззаботную жизнь, слоняясь по ночным клубам и увеселительным заведениям. К счастью, дочку с собой не брала… Воспитанием её совершенно не занималась и, кажется, вообще не знала об её существовании.
Напоследок мне приснился довольно-таки спокойный и забавный сон, где профессор Ламиревский считал наши с Ксенией души… Он опять выступал перед учёными и рисовал на доске замысловатые формулы.
— Всё относительно, уважаемые коллеги. Быть может, у Ивана с Ксенией одна душа на двоих, но возможен и такой вариант: у Ивана две души — его и душа Ксении, и у Ксении две души — её собственная и Ивана. Итого, казалось бы, в общей сложности у них четыре души. Но это не так. Парадокс? Согласен. Ещё великий Нильс Бор говорил: «Как замечательно, что мы столкнулись с парадоксом. Теперь у нас есть надежда на продвижение!» Так вот, уважаемые коллеги, давайте подойдём к этой загадке математически. Взглянем, так сказать, через призму высоких чисел. До того, как сознание Бешанина оказалось в конвертированном состоянии, Ксения была для него… скажем так, никем она для него не была. Знаком он с ней не был, хоть и знал о её существовании. Поэтому у него имелась в наличии только одна душа — своя. А вот у Ксении было две души — своя собственная и Ивана. Итого три души на двоих. Нечётное число. Любовь не терпит нечётных чисел. В таком состоянии она не может находиться стабильно достаточно долго. Поэтому появилась душа дочки. Уже — четыре. Чётное число. Те же четыре души, но у Ивана всего одна душа, а у Ксении — три! Не это ли послужило толчком для конвертации? Пойдём дальше. Сейчас сознание Ивана находится в процессе заключительной стадии. Он уже узнал о Ксении, и теперь у них в общей сложности пять душ. Опять нечётное число. Опять состояние нестабильности. И разумеется, это не может продолжаться относительно долгое время. Вопрос: что должно произойти?
И тут меня разбудила Лера…
Согласитесь, разве не обидно в самый кульминационный момент? Ведь это был такой прекрасный дремотный бред сивой кобылы…

Явление 21
Опекунские торги
Почувствовав, что кто-то тронул меня за плечо, я очнулся ото сна. Вздрогнул спросонья, поднял голову, а передо мной — Лера со своим Шмыганюком. Они в тех же свадебных нарядах, что и на моих сороковинах, и головы на месте, всё как обычно. Только у Леры серёжки другие… Какие-то золотые цепочки с красными камушками. Смотрят на меня молодожёны с улыбками, доброжелательно и даже виновато как-то… Я даже оробел: наверное, в жизни не видал такой милой и красивой пары…
И вот Лера скромным и милым голоском мне говорит:
— Извини, Ваня, ты наше место занял.
Я как-то испуганно и резко вскочил и огляделся. Я сидел где-то посередине первого ряда партера, и весь первый ряд был свободен. Зато зал уже почти заполнился — так, кое-где ещё рассаживаются, протискиваются между рядами, — и зрители-то всё женихи с невестами! Будто в театре празднуется какая-то всеобщая грандиозная свадьба, некое шоу невест. Все невесты прямо-таки раскрасавицы, а свадебные платья самых разных нежных цветов и оттенков.
Пока я растерянно озирался, не зная, что и думать, ко мне подскочил Бересклет и потянул за рукав.
— Ванечка, ну что же ты стоишь как остолоп, пойдём, пойдём быстрее! Скоро начало, твоё место на сцене, а не в зале.
Бересклет затащил меня на сцену и восторженно заплямкал:
— Вот видишь, Ванечка, сколько будущих мам и пап пришло. Полный зал. А желающих ещё больше было, раза в три! Я сам лично проверял каждого. Только самые лучшие пары отобрал, да. Что уж там, дело святое… Судьба каждого ребёнка решается… Нам ошибаться никак нельзя, ни-ни. Эх, жалко, что у нас всего пятеро детишек, да уж ладно. Может, оно и к лучшему. Зато не прогадаем. Эх, сам знаешь, какое непростое дело мы на себя взвалили…
Конечно же, я ничего не понимал, но невольно залюбовался на красивые молодые пары. Таких интеллигентных, прекрасных и даже одухотворённых лиц я давно не видел. Женихи и невесты тихо и спокойно сидели на своих местах, с волнением и торжественно взирали на сцену и трогательно держали в руках программки. От цветов прямо в глазах рябило. Такое удивительное впечатление, что все эти женихи с невестами, как говорится, суженые на небесах, влюблённые, созданные друг для друга.
Я растерянно скользил взглядом по лицам, смутно прислушиваясь к восторженному голосу Бересклета, и вдруг увидел Ксению. Сердце моё дрогнуло. Да, это была она. Милая и трогательная, она одиноко стояла в правом крайнем проходе под лоджией бельэтажа и оцепенело смотрела на сцену. Она единственная в этом зале была в обычном, цветастом ситцевом платье. Что-то трагичное и нестерпимо жалкое было во всём её облике, и я ясно чувствовал, что она вот-вот готова расплакаться. Она, не отрываясь, смотрела на меня.
Влекомый сиюминутным порывом, я рванулся к ней, но Бересклет схватил меня за руку.
— Ванечка, ты куда? — прищурившись, спросил он.
— Там Ксения!.. Мне нужно!..
— Да ты что! Опомнись! Ты всё испортишь!
Тут уж на меня злость нашла.
— Да отпустите меня! — всхрапнул я не своим голосом.
— Эх, Ванечка! Да не волнуйся ты так, не волнуйся! Ксения сама хочет с тобой поговорить. — Бересклет ещё крепче сжал мою руку и тут же с досадой добавил: — Ну вот, проговорился… Ну да, для того и пришла! Ладно, пойдём в гримёрку, что ли. Я её туда к тебе вызову. Не при зрителях же, в самом-то деле, неловко как-то...
Странно, я как-то сразу поверил Бересклету, весь мой пыл враз улетучился, и я безропотно позволил Бересклету уволочь себя за кулисы.
Там я сразу увидел детей, которые на моих сороковинах пели про маму… Те самые виртуальные дети и моя дочка. Теперь они уже были нарядно и опрятно одеты. Девочки — в белых и цветастых платьицах, мальчики — в элегантных, красивых костюмчиках. Вокруг них крутились нянечки, молодые и красивые девушки, завязывали девочкам бантики, мальчикам цветочки и ленточки разноцветные на грудь прикалывали, галстуки-бабочки поправляли. Тут же и Лиза Скосырева в меланжевом платье со стразами следила за всем строго и внимательно… А вот настроение у детей было совсем не праздничное. Они сидели понурые, тихие и испуганные, и даже не разговаривают друг с другом.
От удивления у меня волосы на голове зашуршали. Я хотел что-то сказать… и потерял сознание. И в ту же секунду я стал видеть происходящее глазами Бересклета и слышать всё его ушами. Повторился тот же трюк, что и на моих сороковинах. Только на этот раз тело моё осталось без чувств.
Увидев, как я падаю в обморок, дети испугались, а Бересклет подхватил меня под руки и оттащил на диван. Он нисколько не растерялся, как будто всё произошло по загодя продуманному плану. С нескрываемой радостью он оглядел моё бесчувственное тело, подмигнул нянечкам, которые беззастенчиво мило улыбались, и повернулся к детям.
— Всё хорошо, детишечки, — слащаво говорил он. — Папа просто устал. Он сейчас полежит на диванчике, отдохнёт. Ничего с папочкой плохого не случится, это ему даже на пользу…
Бересклет ещё чуть задержался, отдавая девушкам-нянечкам разные распоряжения, а потом торжественно вышел на сцену. Появился важно, без всякого кривляния, кое свойственно многим конферансье. Оглядел притихших и с надеждой взирающих на него влюблённых и завёл полную пафоса и странностей речь.
— Дорогие друзья! Ненаглядные мои прекрасные влюблённые! Спасибо, что пришли на наше шоу! Наша благодарность безмерна! И как вы, наверно, догадались, мы попросим вас поучаствовать в нашем небольшом, трогательном представлении. Мы уверены, вы получите незабываемое удовольствие. И конечно же, наш спектакль войдёт в золотой фонд сценического искусства… А главное, наши прекрасные дети обретут своих любимых мам и пап…
Бересклет с тревогой обнял взором всю широту зрительного зала, все балконы и всё что ни есть в театре. Потом изобразил величественную паузу, склонив голову, словно задумался о чём-то необыкновенном и важном. Да и то сказать, какое же великое значение он придал этой минуте! Как же он заставил замереть зал в трепетном ожидании!
— Да, именно так! — тихо, не в микрофон, сказал он и снова обратился к зрителям: — А теперь я попрошу вас принять образы своих настоящих жизней, где вы реализовали всё самое подленькое, мелочное, жестокое, гадкое и низкое.
Уже через минуту зал преобразился. О, какая же разительная случилась перемена! Только что везде, куда ни кинь взор, были добрые и прекрасные лица, театр вмещал в себя просто какую-то сокровищницу человеческой нравственности, кладезь совершенства самых лучших человеческих качеств, и вот он превратился в хаос, в чёртову яму, в капище, в ту самую бездну пороков, которую так возжелал Бересклет. И от этого отвратительного зрелища седые, видавшие виды театральные стены содрогнулись и балконы чуть вниз не рухнули.
Почти все присутствующие в зале изменились до неузнаваемости — и в одежде, и в облике. Не было уже никаких свадебных костюмов и платьев. Ряды кресел исчезли, а вместо них появились столики, маленькие и большие, за которыми веселились пары и шумные компании. Если за столом сидели богатые гости, и стол был под стать: нарядная скатёрка, на ней кушанья изысканные, со всеми столовыми принадлежностями — вилки, ножи, щипчики и т.д. А если пьяницы бездомные — то и стол как будто из помойки достали, без скатерти, с облупленной краской. Некоторые женихи и невесты, видимо, не смогли перевернуться по мыслям Бересклета, или, возможно, не захотели по каким-то там причинам — они попросту исчезли из зала, зато прибавилось много новых персонажей всевозможных возрастов. И уже то тут, то там можно было увидеть какого-нибудь старика с бесом в ребре или вычурно-богатую даму далеко не детородного возраста.
Ещё недавно суженые женихи и невесты, родные и влюблённые души, которые, как говорится, сочетаются на небесах, теперь были порознь. Их раскидало и перемешало по всему залу, и теперь сам чёрт не разберёт, кто с кем.
Кстати сказать, Лера со Шмыганюком остались вместе, хотя уже и не в свадебных нарядах. Но за большим столом они были не одни, а в компании неприятных мужчин и женщин. Среди них я узнал двоих любовников Леры, которых уже видел на недавней свадьбе. Остальные были мне незнакомы.
Помнится, оглядывая зал, я отметил одну милую пару. Теперь эти, ещё недавно красивые и одухотворённые жених с невестой, оказались в разных концах зала за отдельными столиками. И у неё и у него своя особливая жизнь, своё окружение. С невестой сидят двое… Одного можно за ровесника принять, или чуть старше, а другой — очень важный и тучный господин, которому уже, вероятно, за пятьдесят. Так и подумаешь, что отец и сын. А жених — в компании трёх женщин разного возраста.
Да, театр как будто обрёл свой истинный смысл, превратившись в олицетворение бездонного, непостижимого и убедительного лицедейства, где сцена находится в зале! Если бы вы знали, как меня ошеломила вся эта многоликая и разнорылая публика (или труппа, не знаю уж, как правильнее)! На мужчин глянешь — и разбойничьи рожи тут, и надменные, важные баловни судьбы, и люди с очень умными лицами, во взоре которых глубота непостижимая, из которой почему-то временами сквозит что-то подленькое и низкое. Немало и красавцев писаных, холёных франтов и модников — этакие самообожанины и самопоклонянины. А среди женщин почему-то очень много с пустыми и неживыми глазами. Я никогда в жизни не видел такое сборище умопомрачительных красавиц. Но поражало, что красота их больше кукольная, какая-то ненастоящая, словно тронь — и осыплется. Красота без обаяния, без той изюминки, которая должна быть в каждой женщине. Ну и как водится, некуда не деться от «добропорядочных» и «уважаемых» людей, обременённых властью и богатством, от которых так и разит избранностью и величием. И здесь они равномерно рассыпались по всему залу. Впрочем, добропорядочными они оставались, как это обычно бывает, до определённого момента.
И только, наверно, одна Ксения осталась такая же, как прежде. Она сидела прямая, как перетянутая струна, и казалось, готова в любой момент расплакаться. Она одиноко сидела за аккуратным столиком, в испуге озиралась по сторонам и, похоже, совершенно не понимала, как её занесло в этот бедлам, на эту оголтелую вакханалию. Бересклет тихо и задумчиво, не в микрофон, сказал:
— Надо же, картина маслом… Пойми, Ванечка, тебе просто не место среди этих дрессированных идиотов… Ты бы просто диссонировал и всё бы испортил…
Он, конечно, льстил мне: я очень даже гармонично смотрелся бы среди этого сброда. У меня даже появилось смутное чувство, что всех этих людей я каким-то образом знаю. Может, и потому, что неизвестными и загадочными могут быть только люди, которые несут в себе свободное, уникальное, неповреждённое сознание. А всё что я увидел в зале — это набор каких-то пороков и поведенческих штампов.
Бересклет с удовлетворением оглядел весь зал… и чуть не прослезился.
— Благодарю вас! Теперь я спокоен за судьбы детей… Для меня самое главное в жизни, чтобы дети были счастливы… Ничто не стоит слезинки ребёнка!..
А дальше началось что-то совсем невообразимое, какие-то странные и чудовищные торги, самый настоящий аукцион, на котором… будущих детей распродают.
Бересклет не был похож на привычных аукционистов, которые ловко и манерно крутят красочную указку и захлёбываются от куража и от собственного кривляния. Он спокойно стоял возле буковой тумбы, на которой лежали молоточек и золочёная указка, вся облепленная драгоценностями, и раздумчиво и немного устало смотрел в зал. И в его облике не было никакой манерности и наигранности. Всё происходящее он превратил в некий ритуал, смысл которого, видимо, был понятен только ему самому.
Лиза Скосырева вывела на сцену хорошенькую девочку, с белокурыми кудряшками и с большим голубым бантом. Трогательная такая милая девочка, с застенчивой улыбкой.
— Продаётся лот (лот!) под номером один, — крикнул Бересклет. — Начальная цена одна копейка!
Он привычно оглядел весь зал, наперёд зная, кому достанется ребёнок. Никто не торговался, не поднимал цену. Казалось, зал живёт своей жизнью, и сцены никакой нет, и Бересклета нет, и до покупок — до детей никому никакого дела.
Бересклет всем своим видом показывал, как тревожится и переживает, а внутри — я это чувствовал — упивался своей властью над судьбами детей, глумился и издевался. Он протыкал то одну женщину указкой, то другую, но в последний момент вдруг отдёргивал руку и искал следующую кандидатуру. Как будто спорил с самим собой.
Наконец он выцелил глазком высокую молодую женщину, которая сидела за большим столом в шумной компании, и ткнул в неё указкой.
— Мамаша за седьмым столиком дала две копейки! — и тут же пробубнил шёпотом, видимо, для меня: — Думаю, Ванечка, из неё получится прекрасная мать, не правда ли?
Эта дама напомнила мне гоголевского Ноздрёва. Ну да, своеобразная Ноздрёва в юбке. Она хохотала так громко, что слышно было во всех концах зала. А шампанское хлестала бокал за бокалом, вгрызаясь в гранёное стекло и давясь от смеха. Её стол ломился от мужчин всякого разного возраста, которых, судя по виду, можно отнести к богатеньким и мажорам.
Я узнал эту красивую и смелую женщину, хотя мало что могу о ней сказать. Ей нет ещё и тридцати, и зовут её Марина. Вот и все сведения, фамилию не знаю. В своей жизни я несколько раз видел её на богемных тусовках. Правда, она там стаканами водку не закидывала и вела себя не так развязно, и была, скорее, похожа на чеховскую Попрыгунью. Есть в этой Марине нечто притягательное и таинственное — мужики на неё как мотыльки на варенье прыгают. Поговаривали даже, что лет десять назад какой-то прыщавый юнец из-за неё выбросился из окна. Не знаю, правда или нет, но эта Марина, в сущности, сделана из того же теста, что и все пропащие и роковые женщины типа Мэрилин Монро.
В тот момент, когда Бересклет указал на Марину указкой, избрав её мамашей, случилось странное явление, которое открыло для меня ещё одну способность души. В этот миг произошёл для меня скачок во времени назад. Оказываюсь я, значит, в шумной компании напротив Марины и вижу всё происходящее уже не глазами Бересклета, а глазами одного из её ухажёров. И само собой, слышу всё, что говорится за этим столом. А Бересклет тем временем ещё только ищет, кого бы указкой проткнуть.
Ну и вот, очутился я рядом с Мариной и сразу же был очарован её магнетизмом. И кажется, даже не заметил, что застолье довольно странное, где всё перемешано и перепутано. Грязный обросший бомж в засаленной одежде сидел рядом с гладеньким и чистеньким банкиром, а лысый бандит с разбойничьей физиономией — рядом с интеллигентным очкариком.
Когда Бересклет выбрал Марину, она радостно взвизгнула, захлопала в ладоши и захохотала так странно, что кое-кто за столом даже поперхнулся. Более того, она, видимо, в силу своего раскрепощённого характера не поднялась на сцену за девочкой, а крикнула Бересклету:
— Тащи её сюда!
Бересклету, видимо, это понравилось, он просиял, как масленый блин, и отдал распоряжение нянечке, длинноногой блондинке, отвести девочку к маме.
— Вот твоя мама, — сказала длинноногая нянечка, подводя девочку.
— Ах ты моя крошка, — засюсюкала Марина, выпячивая пухлые губы. Посадила девочку себе на колени и с интересом стала разглядывать. — Да какая хорошенькая! Вся в меня! — и пустила в лицо девочке клубы едкого дыма.
Девочка закашлялась, отчего «счастливая мама» ещё больше развеселилась.
— Ничего, привыкай. Вырастишь, я тебя всему научу. Будешь у меня настоящей принцессой. Бог даст, и мамочку свою переплюнешь.
Бересклет с умилением смотрел на эту трогательную материнскую идиллию. Он подошёл к микрофону и с придыханием сказал:
— Как всё-таки прекрасно, когда возникает гармония между родителями и детьми. Понимание — это самое главное в воспитании ребёнка.
Марина фыркнула так, как будто поперхнулось.
— Да не собираюсь я её воспитывать! — обиженно сказала она под хохот своих ухажёров. — Мне как будто делать нечего! Научится холодильником брякать, а остальное само приложится. Это глупые люди что-то там воспитывают, воспитывают, вкладывают, и ещё не факт, что у них чего-то там получится. Я не дура.
За столом тут же созрел тост за материнство Марины, и веселье разгорелось с новой силой. А Бересклету привели мальчика с головой, как у одуванчика (или как у Эйнштейна), с какими-то очень взрослыми и грустными глазами.
Бересклет погладил мальчика по голове и приторно ласково спросил:
— Скажи, мальчик, ты каких родителей хочешь?
Мальчонка испуганно поглядел в зал и пришибленно сказал:
— Они все хорошие…
— А теперь особый лот! — возгласил Бересклет. — Душа одаренна необычайно! Необыча-айно! Начальная цена… впрочем, я вижу, дама за тринадцатым столиком не поскупится. Мальчик ваш!
Супружеская пара действительно радовалась ребёнку. Но это была какая-то странная, самодовольная радость. Они взошли на сцену, женщина взяла мальчика за руку, окинула весь зал надменным взглядом и гордо объявила:
— Запомните: это ваш будущий гений!
Потом повернулась к Бересклету и, волнуясь от распиравшего торжества, произнесла:
— Я всегда знала, что рожу только гения. Пускай другие недоумков рожают.
— Вне всякого сомнения! — взвизгнул Бересклет. — В вас есть самые лучшие человеческие черты: вы знаете, чего хотите, и любите себя. Вы богаты и выбрали себе прекрасного мужа, достойного вас!
Что и говорить, эта неизвестная мне женщина и впрямь нашла себе супруга под стать... Её муж — знакомый мне чиновник из министерства культуры, который совсем не похож на тучного кабинетного трутня. Где-то даже спортивного сложения. Очень элегантно одет, дорогой костюм, галстук. Это тот тип уважаемых и успешных людей, которые тщательно следят за собой — за внешним видом и здоровьем. Покупают себе только самое модное и раз в полгода проходят всестороннее медицинское исследование, чтобы не дай Бог какая хворь ни прицепилась. Словом, самые что ни на есть культурные и образованные люди.
Глазами Бересклета я увидел уверенную в себе и умную женщину, которой уже лет тридцать пять, если не больше. Хорошо рассмотрел её стылое и непроницаемое лицо, свинцовые и холодные глаза, тонкие губы, сжатые в нитку. Мне почему-то стало тоскливо на сердце, жалко себя и как-то тревожно за человечество. Но вот скажите мне: откуда у неё взялась эта уверенность, что она родит обязательно гения? Только потому что она считает себя необыкновенной и избранной?
Судя по внешнему виду, эта женщина богата. Бриллиантовая брошь, золотая цепочка с кулончиком, серёжки с крупными сапфирами, перстни на пальцах и дорогое платье. О многом говорили её руки. Этих холёных, изманикюренных в глянец ручек не касалась какая-либо уборка по дому или мытьё посуды. И вообще, видимо, физический труд для этой женщины был чем-то чуждым и неведомым.
Знаете, я вот о чём подумал. Эта женщина уверена, что её дети будут некой элитой человечества, гениями, а на самом деле ей досталась некая несуществующая генетическая комбинация, всего лишь виртуальная версия на театральных подмостках, забракованная судьбой, но всё же пытающаяся через чёрный ход проникнуть в жизнь. И ни Бог, ни сама эта женщина не имеет к этому ребёнку никакого отношения. Впрочем, наверное, и впрямь так появляется на свет элита человечества…
…Мальчонка испуганно смотрел по сторонам и на своих новоявленных родителей, и казалось, вот-вот заплачет. И почему-то больше тянулся к посланному «небом» отцу. Тот фальшиво улыбался, самодовольно дрыгал ногой и машинально гладил мальчика по голове.
Его жена, после лестных слов Бересклета, снисходительно улыбнулась и сказала:
— А вы молодец, умеете… разбираетесь в людях.
Далее счастливые родители и глубоко несчастный мальчик торжественно покинули подмостки. Но, спускаясь со сцены, мамаша, видимо, забыла, что перед ней будущий гений. Она раздражённо толкнула мальчика в спину и процедила сквозь зубы:
— Поторапливайся!
Мальчик споткнулся и чуть не упал, отчего женщина ещё больше вспылила.
— Да держись ты, кривоногий! — в сердцах бросила она, но тут же спохватилась и спокойным, милым голоском, не роняя собственного достоинства, прочирикала своему мужу: — Когда одарённого мальчика привели, я сразу поняла, что он нам достанется. Не этому же сборищу недоумков!
Где-то в середине зала стоял длинный стол, за которым гуляли отъявленные преступники со своими красавицами. Особенно выделялся один мерзейший тип низенького роста, рядом с которым сидела умопомрачительной красоты блондинка, настоящая русская красавица. У этого уголовника была совершенно отвратная физиономия, которую ни один гримёр не осилит. Обветренное, морщинистое лицо. Короткая причёска, почти что наголо. На голове рваные рубцы и жирный шрам во всю щёку. Верхняя губа рассечена и нос сломан. А главное — глаза. Хитрые, злые, с прищуром; выпуклые и мутноватые, как говорят, водочные. Глаза, в которых заносчивое самодовольство, свойственное людям с примитивным мышлением, что-то подленькое и предательское, а ещё в этих глазах есть нечто волчье. У волков очень странный взгляд — волк как будто смотрит сквозь тебя. Словно у него особенное зрение, и он не видит перед собой живое существо, а видит только внутренности — мясо и все органы.
Я очень хотел увидеть Ксению, но Бересклет совсем не смотрел в её сторону, зато почему-то часто любовался на этого уголовника, как будто чего-то ждал от него. Он прямо тянулся со своей указкой в ту сторону, но всегда, вместо того чтобы пырнуть, с неким лукавством проносил мимо.
Вместе с уголовниками за одним столом сидели судьи и прокуроры. Признаюсь, в глаза сразу бросилась (хитер же Бересклет!) одна судья — толстенькая женщина с нарисованными бровями и в роговых очках, в которых щерились хитрые хищные глаза. Её короткие прилизанные волосы, окрашенные в вишнёвый цвет, казались париком. Судья постоянно вытирала пухлые губы своим засаленным белым судейским жабо и мучилась отрыжкой. Я узнал эту женщину, хотя в этот раз она предстала совсем другой, да простят меня женщины, более безобразной, что ли. Ну, в самом деле, прямо оторопь пробирает, на неё глядючи. Это была Альбина. Кстати сказать, на этих торгах я видел мельком Нелю и Гелю, Катерину, с какими-то неизвестными мне ухажёрами, а вот Жанна была рядом с Графином.
Альбина меня потрясла и озадачила, как будто я прикоснулся к странной и страшной тайне. Тут же и мыслишка в голову забралась: мол, неспроста судья среди уголовников и, несомненно, между ними некая связь. Но какова её роль? Её предназначение выкосить весь этот преступный сорняк, как и полагается судье, или это сплочённая когорта, которая функционирует в одной упряжке?
Размышляя в таком духе, я вдруг очутился в образе этой судьи, загадочной и одновременно знакомой мне Альбины, и стал смотреть на происходящее её глазами. Напротив меня сидел тот самый омерзительный уголовник низенького роста, но, как ни странно, я не испытал никакого отвращения. Неожиданно я понял, что оцениваю людей совершенно по-иному, чем при жизни. Главным для меня стали не какие-то моральные или нравственные качества, а то, хочу ли я прожить жизнь этого человека или нет. Вы скажите, что и в жизни так же. Но при жизни люди (за редким исключением) не мечтают посидеть в тюрьме, заболеть какой-нибудь страшной болезнью, стать инвалидом, пройти через муки и лишения. А здесь, в тустороннем мире, получается, всякая жизнь интересна, особенно со сломанным сознанием. Ведь всегда хочется понять, в чём поломка. Я чувствовал, что не питаю к этим преступникам какую бы то ни было неприязнь, а стал разглядывать каждого с любопытством. Вдруг вспомнил, что я актёр, и просто поразился, насколько каждый представляет собой некий законченный, уникальный образ. Как будто специально для меня, лицедея, подобрали столь разнообразные и колоритные типажи. Мне даже показалось, что я осознал себя той самой пресловутой душой, которой тщетно пытался стать всё прошедшее время. Моё сознание с лёгкостью порхало над «щедрым» столом преступников, и я оказывался то уголовником, то продажным прокурором или судьёй, то предателем с мелочной душонкой, то убийцей, и «упивался», и захлёбывался пороками. И при этом думал: «Какие несчастные и ущербные люди! При всём их показушном друг перед другом великолепии как же ничтожна и жалка их жизнь!»
Для актёров всегда есть опасность — в психушку загреметь. Перевоплощаешься иной раз старательно, втискиваешь себя в образ, продумывая до тонкостей всякую мелочишку, живёшь так и день и ночь, привыкая и подбивая себя со всех сторон, а потом оказывается, что и не помнишь себя настоящего-то. Влезешь в шкуру какого-нибудь мерзавца… и удивляешься, как она впору подогнана, не жмёт, не болтается. И вот пока ты радуешься, распираемый гордостью за собственный несомненный талант, эта шкура тихой сапой прирастает, да так крепко, что потом приходится с мясом отдирать. С хорошими характерами куда спокойнее и проще, они в массе своей безликие — сами отваливаются.
Вот и сейчас по наивности душевной я угодил в западню… Жадно цепляя характеры гадких людей, я, конечно, что-то получил для актёрства, поднаторел, так сказать, в понимании тёмной человеческой природы, но и мерзости наглотался всякой. За столом творилось чёрт знает что! Кричат, ругаются, перебивая друг дружку, ни одна реплика без крепких слов не обходится. А какие я слышал мысли! Как бы сказал Гоголь: что за чудо, а не мысли!.. Фу ты, пропасть, какие мысли! Вот-вот, просто страшно пересказывать. И вся эта липкая, едкая и вонючая грязь обволакивала меня, и я чувствовал, что сознание моё всё более меркнет, и я всё больше теряю связь с происходящим. Даже малость запаниковал.
Видимо, любой интерес ко всякой человеческой инфернальности не проходит для души бесследно. Теряет она что-то хорошее своё, а то и беззащитной становится, и цепляется к ней какая ни попадя душевная зараза.
Понял я это вот почему. Рядом с пирующей малиной находился стол, за которым сидели совсем ещё молодые жених с невестой. Как ни странно, они остались в свадебных нарядах, — наверное, единственные в этом зале. У невесты, правда, на плечи был накинут цветастый платок, — видимо, чтобы не выглядеть белой вороной и не привлекать внимания. Ведь её свадебное платье говорило о том, что эта девушка рядом со своим суженым, любимым, и им свыше начертано быть вместе. Они сидели рядышком за столиком и о чём-то тихо разговаривали. Лица добрые и даже какие-то жалкие. Когда на сцену выводили ребёнка, девушка мило и трогательно улыбалась и что-то на ухо шептала своему жениху. Тот тоже тихо улыбался, кивал головой и как-то странно ужимал голову в плечи.
И вот мне очень захотелось оказаться кем-то из них, ну, женихом или невестой. И как я только не старался! Тужился всяко разно, пыхтел, но ничегошеньки у меня не получилось. Вот и стал душой… Как преступниками и всякой откатью последней — так это запросто, а как прикоснуться к чему-то хорошему — тут тебе и табу. Не зря актёрская братия считает, что роли положительных героев играть сложнее. По себе помню — не знаешь, как и подступиться. Но тут, в тустороннем мире, суть, наверное, в другом. Просто я, весь такой облепленный грязью и ещё чёрт знает чем, полез на чистые белые простыни… И вроде как не из праздного любопытства… мне для актёрства надо, для профессии, и вот те раз.
Так и в жизни бывает. Играешь отрицательные роли одну за другой, меняешь шкуры мерзавцев играючи — и уже не способен осилить что-то большое и глубокое, доброе и вечное, светлое и прозрачное, мягкое и пушистое…
Но всё же мне посчастливилось услышать голос милой невесты. К ним подсела та самая красавица, подружка низкорослого упырька, и я на какое-то время воспользовался её глазами и ушами.
Она то ли с издёвкой, то ли действительно с интересом спросила:
— А вы что, тоже хотите детей?
— Очень хотим, — охотно ответила милая девушка, не чувствуя подвоха. И вдруг стала торопливо объяснять, оправдываться: — Но мы, наверное, ещё не заслужили. Ведь пока человек не научится любить, он может всё испортить.
— А вы что, не любите друг друга? — усмехнулась красавица.
— Любим, конечно. Мы с Алёшей очень любим друг друга, но… наверное, этого недостаточно. То, что мы из себя представляем, — это дар Бога, заслуга родителей и близких, а надо ещё что-то своё выстрадать.
Блондинка как-то болезненно и виновато улыбнулась и, видимо не в силах что-то сказать, молчала. И в этот момент, шатаясь и чуть ли не падая, подошёл её упырёк. Уже донельзя пьяный, он не мог сказать ни слова, а навис над столом, как паук, пыхтел и перебирал желваками.
И тут, к сожалению, меня кинуло в другой конец зала. Видимо, в угоду Бересклету, который нашёл новую неслучайную жертву…
В этот раз я попал в высокопоставленного зажравшегося чиновника из администрации правительства. Строгая причёска, волосы зачёсаны назад и тщательно приправлены бриолином. Брюхо его подпирало столешницу, а пухлые щёки лоснились от жира и обрамляли чересчур надменную, а потому глупую физиономию. Его женщина оказалась мне очень хорошо знакома. Татьяна Игоревна Карташова, Таня, подруга Леры. Её мужа я знал — не буду называть его фамилию, от греха подальше. Таня всегда такая собранная, стремительная, типичная, как сейчас говорят, бизнес-леди, и здесь была сама собой. Лет ей уже далеко за тридцать, детей нет, и в той жизни я так и не понял, хочет она детей или нет. Тащит она на своих хрупких плечах непомерный груз всех активов, которые муж на неё взвалил. У Татьяны многомиллионный бизнес, дома в зарубежье, счета во многих банках. Бьётся она по всем фронтам, и ребёнка завести некогда.
Помню, Таня считала своим долгом, так как была старше и мудрее, посвящать мою жену в тонкости смысла жизни.
— Сейчас для женщины есть много возможностей реализовать себя — в бизнесе, в творчестве, в политике. Главное, поставить правильную цель, любить себя, а всё остальное приложится.
Что и говорить, Лера в Тане всегда видела некий идеал женщины. Ещё бы, в свои годы сохранила стройную фигуру, крепкие брови и гладкую кожу.
Когда я оказался за столом этой семейной идиллии, её муж сидел красный как рак и готов был провалиться сквозь землю, а Таня, любимая жена и партнёр по бизнесу в отмывании государственных денег, билась в истерике:
— Да не буду я рожать от этого кретина! Оставьте меня! Господи, какая я дрянь! Какая же я дрянь! За что мне такое наказание, Господи?! Почему рядом со мной это ничтожество?! Да зачем мне нужны эти деньги? Почему всю жизнь мне попадались одни уроды?! Боже! Боже! Пошли мне нормального мужика. Я буду его любить. Рожу ему детей. Да оставьте меня, не буду я от этого рожать!
И тут всё как-то поплыло перед моими глазами, и я на какое-то время выпал из реальности. Очнувшись, я увидел незнакомую мне женщину, которая с нескрываемой брезгливостью приняла тихую, испуганную девчушку. Девочка сразу заплакала, а женщина её больно отдернула за руку и прикрикнула на мужа:
— Да забери ты её от меня!
А тот ругнулся матерно и отвернулся.
Я и дальше воспринимал происходящее кусками и рваными фрагментами. Видимо, кто-то таинственный понял, что я увлёкся в своём актёрском рвении, и решил оградить меня от всего этого. А может, из-за того, что я ещё не совсем душа, и моё ещё приземлённое сознание не справилось с многомерностью этого мира. Образы всех этих людей начали наслаиваться друг на друга, мешаться, путаться, и случилось своеобразное раздвоение, а вернее, рассыпание моей личности, что, как известно, в обычной жизни приводит к сумасшествию, или, как говорят ещё точнее, к помешательству.
Помню, вижу такой фрагмент: Бересклет поднял руки, как будто желая усмирить зал, и сказал:
— Нет-нет, господа, это совершенно уникальный ребёнок! Будущая королева красоты, венец природы! Гордость человечества и вершина творения! Торгов на эту девочку не будет, она достаётся нашей прекрасной паре вот за тем столиком. Они заслужили.
Потом какой-то провал, а после я увидел, как эту очень красивую девочку уводит тот уголовник-упырёк со шрамами на головном мозге и его длинноногая красавица. И в этот момент на Бересклета было просто невыносимо смотреть. Видели бы вы его лицо! Он просто упивался, глядючи им вслед, находился в каком-то полуобморочном экстазе. Слащавая кривая усмешка крепко въелась в его лицо, а в глазах мелькало не только лукавство, но и полыхало что-то кромешное и зловещее. Мне почему-то сразу вспомнился «Чёрный человек» С. Есенина: «Чёрный человек глядит на меня в упор. И глаза покрываются голубой блевотой…»
Ещё, помню, случился какой-то скандал. Та сама важная дама, которой достался «гениальный» ребёнок, вернулась в зал в очень дорогой шубе, держа за руку хнычущего мальчика. Тряся драгоценностями, она накинулась на Бересклета.
— Вы кого нам продали?! — истошно вопила она. — У нас должен был гений родиться, а вы нам идиота подсунули! Вы хоть знаете, кого вы обманули?!
— Не волнуйтесь, мамаша, это, конечно же, недоразумение. Сейчас всё уладим.
— Вы видели! — взывала она к окружающим. — Я не позволю нарушать права потребителя! Да я вас по судам затаскаю!
Сначала милые нянечки вежливо пытались уговорить даму уйти, но, увы, у них ничего не вышло. И тогда появились крепкие санитары психбольницы и грубо уволокли женщину за кулисы. К сожалению, дальнейшая судьба её мне неизвестна.
Но окончательно я потерял сознание и выпал из странного шоу, когда Лиза Скосырева вывела на сцену мою дочку… В это время в зале творилось уже что-то несусветное. На какие-то секунды я стал видеть глазами Бересклета, и он просто не сводил глаз с Ксении. Чувствовалось, что он делает это специально, чтобы я видел её затравленный взгляд, её глаза, полные слёз, её дрожащее тело и всю её боль. Боль матери, на глазах которой продают её ребёнка.

Явление 22
Материнская боль
Знаете, что случилось со мной дальше, поистине необъяснимо и потрясающе!
Три дня я спал без продыху. Причём всё это время мне ничего не снилось. Как будто в чёрную и глухую яму провалился. Ну а потом очнулся… Ксенией…
Да-да, совершенно отрешившись и забыв, что я Иван Бешанин, я чувствовал себя Ксенией. Я принял её облик, и память её стала моей памятью, а история её жизни стала моей историей. Теперь я не только видел глазами Ксении — её сознание стало моим сознанием. Это трудно объяснить, это невероятно, но это так.
Зал был наполнен близкими и знакомыми мне людьми. Наконец-то среди зрителей появились мои мама и папа, бабушки и дедушки, мои родственники, друг Гена Киселёв и дорогие для меня люди. Все они сидели в первом ряду партера. Единственного кого не было в этом зале — это Ивана Бешанина. Ни на сцене, ни среди зрителей. Ну, это вы и так уже поняли.
На сцене игралась короткая антреприза, где всего двое действующих лиц, две героини — Ксения и её мама Евгения Петровна. Хотя, знаете, всё же неправильно было бы считать это постановочной игрой, антрепризой. С одной стороны, похоже на спектакль и всё происходит на сцене, а с другой — вполне реальный фрагмент жизни, перенесённый на театральные подмостки. В течение всего действия Ксения рассказывала маме, что с ней произошло на тех самых сюрреалистичных торгах, но она говорила об этом, как о кошмаре, который ей приснился.
Повторюсь: всё, что произошло на сцене с Ксенией, — произошло со мной. Да, я всё прочувствовал, и каждое слово было моим словом. Но всё же, чтобы не было путаницы, я буду рассказывать не от своего лица, то есть от лица Ксении, а как сторонний наблюдатель.
Так вот, эти страшные метафорические торги приснились Ксении во всех красках и со всеми подробностями. И сон так сильно на неё подействовал, что она долго отойти не могла. Даже засомневалась, в здравом ли она уме, если ей подобные сны снятся. Три дня сама не своя ходила, а потом всё же решила матушке своей довериться.
Вот этот разговор и был передан на театральных подмостках.
Ксения сначала говорила о каких-то бытовых вещах, подводила издалека, а потом, чуть успокоившись, стала рассказывать свой кошмар.
— Мамочка, только ты не подумай… я не сумасшедшая, — с мольбою говорила она. — Хотя я такое видела, что действительно с ума сойти можно. Боже мой, какие-то страшные люди! А как же омерзителен ведущий! Такое чувство, что это даже не человек, а... не знаю… Так страшно, точно собрали самых гадких и мерзких людей со всей Земли. Я сижу одна за столиком среди всего этого безумия и ничего понять не могу.
За соседним столиком какие-то сумасшедшие — ну, настоящие психи! Ведут себя так… я даже не знаю… просто ужасно! Он ей что-то скажет, а она бешено хохочет на весь зал. Им такой мальчуган интересный достался! Глаза большие, и такие умные и грустные! Мне его так жалко… да мне всех детей жалко было! Таким родителям их отдавали! Я ничего понять не могу. Хотела уйти оттуда, но не могу. Как будто приросла к месту.
Дети все такие хорошие, мальчики и девочки лет шести-семи. Все они красивые и здоровые. Какие-то прямо совершенные, одарённые и неординарные дети. И одеты аккуратно, со вкусом. Смотришь на них, и даже странно становится, как это они очутились в этом страшном месте.
Одна пара, наверно муж с женой. Ей за тридцать, а ему где-то за сорок. Она такая строгая, очень худая женщина, в очках. А он толстый, солидный и, видно, богатый, или какой-то большой начальник. Но столько, мама, злого и гордого в их лицах! Они и ребёнка принимали с мрачными, каменными лицами.
Да Бог с ними, это ещё не самое страшное. Потом были ещё хуже. В этом зале была одна только, наверное, хорошая пара, я их не сразу разглядела. Но один отморозок — у него вся голова в шрамах — на глазах всего зала убил их. Представляешь, мама, просто так взял и убил: они ему почему-то не понравились. Ничего ему за это не было, никто не осудил, все смеялись. Но самое ужасное, что ему и его спутнице досталась необыкновенно красивая девочка. Как будто в награду. А если бы не убил, наверно, этот мерзкий ведущий отдал бы девочку какому-то другому убийце… Я даже и не хочу это вспоминать. Но потом случилось, мама, такое… такое…
Синичка заплакала. Она долго не могла успокоиться, а потом сказала:
— Прости, мама, без слёз не могу.
Вот, мама… я вижу… выводят мою девочку, мою дочку. Помнишь, я тебе рассказывала? Она мне постоянно снится. Это была точно она. Её глаза, её косички. Я столько раз представляла её, столько раз видела во сне! Я просто не могла ошибиться. Да это она была, она! Мама, какой ужас!
А этот ведущий на мою дочку откровенно брезгливо посмотрел и говорит насмешливо: «Ну, а кто возьмёт эту девочку? Интересно… Интересно… Начальная цена одна копейка».
Дочурка моя стоит как каменная. Испугалась сильно. В оцепенении и страхе, она даже плакать не может! Ладошки к губам прижала, и видно, как вся дрожит.
Ведущий указывает то на одну женщину, то на другую, и прибавляет, прибавляет то по одной, то по две копейки… по копейки! Мама, за копейки детей продают! Мою дочь за копейки кому-то другому! Ведущий будто издевался, я несколько раз ясно поймала его насмешливый взгляд. Да, он смотрел на меня! Он всё знал! Он всё понимал и просто глумился. Хохотал издёвательски так и манерно и всё тянул, тянул, как будто не мог определиться с выбором.
А какие он семьи выбирал для моей девочки! Это страшно! Мама, хуже просто быть не может! Самые чудовищные и отвратительные! Это были самые последние пьяницы, наркоманы, преступники и даже, наверно, убийцы. Да там все убийцы! Таких отвратительных физиономий даже на улице не встретишь! А они могут стать родителями для моей милой, весёлой девчушки. Я с ужасом смотрела на всех этих женщин, на их страшных мужей и просто не могла пошевелиться от ужаса.
Потом он остановился на одних… они — это просто… я даже не знаю, как их назвать. Она страшная, грязная, пьяная — ну, до последней степени. Какие-то стеклянные, мёртвые, злые глаза — это даже не передать! Самая последняя пьяница, наркоманка из самой страшной ямы. Ей, может, и тридцати нет, а на вид — и за пятьдесят дашь. А он — да что говорить! — знаешь, есть такие настоящие дебилы, других слов просто нет. Такой же алкоголик, грязный, лысый, сам в ссадинах, шрамах. В майке сидит, весь в наколках — какие-то мерзкие цветные наколки.
Он на сцену не пошёл, толкнул эту свою жену. Она встала, направилась, пошатываясь, к сцене, но и два шага не сделала, повалилась на важную даму. А та и так сидела со злым и суровым лицом, а тут её вообще перекосило. Поднялся её спутник, толстый, обрюзгший мужчина и что-то такое гадкое сказал. Потом что-то было, я уже и не помню. Какая-то склока. Я в это время на свою дочурку смотрела. Вот… А затем ведущий сам подвёл к пьяницам мою девочку. Когда передавал, на меня обернулся и так злорадно скривился, что у меня мурашки по коже побежали. Боже, что это за наказание такое!
— Что же ты, так и сидела, смотрела? — спросила мама. Сама всхлипывает, платком глаза утирает.
— Сама не знаю. Окаменела просто. А потом эта женщина потянула свои грязные руки и фальшиво так — «Иди ко мне, моя доченька».
А этот… муж её тоже скривился, мерзко так улыбался!
Мама, ты бы видела, с каким ужасом моя девочка на них смотрела!
Эта пьяная женщина приняла мою дочку на руки. Покрутила мою девчушку в руках так грубо, как будто игрушку какую-то рассматривает… А потом с отвращением поморщилась и отпихнула своему мужу. А тот тоже брезгливо скривился и что-то такое мерзкое сказал. Они сцепились, ругались с каким-то остервенением, что ли. Самыми последними и страшными словами. Так гадко. И никто их не упрекнул, все, наоборот, весело, похохатывают, подзадоривают. Девочка моя плачет, а я сижу и пошевелиться не могу. Смотрю, смотрю… Я видела, что и девочка смотрит в мою сторону, смотрит на меня, мне в глаза… Глаза такие распахнутые, большие… Знаешь, мама, столько мольбы в этих глазах! Столько ужаса и какого-то совсем не детского горя!
А потом они пошли к выходу. Он грубо взял мою дочку за руку — моя девочка вскрикнула и ещё сильней заплакала.
И тут я пришла в себя. Я кинулась за ними и закричала:
«Стойте! Это моя дочка! Это моя дочка! Моя!» — я своего голоса не узнала.
Подбежала к доченьке, схватила её в охапку, прижала к себе что есть силы. Она сразу перестала плакать, ручонки потянула, обняла меня за шею. Всхлипывает и говорит так жалостно, что у меня чуть сердце не оторвалось:
«Мамочка, забери меня отсюда, пожалуйста! Забери меня, мамочка!»
Я совсем разревелась, шепчу сквозь слёзы:
«Не бойся, доченька, я тебя никому не отдам. Не бойся».
Пьяницы что-то там кричат, ругаются, а я ничего не слышу, схватила доченьку и побежала изо всех сил. Не знаю, как вырвалась оттуда. Только слышала, как вслед хохотали! Кричали что-то зловещее, страшное. Бегу и повторяю: только не оборачивайся, только не оборачивайся. Выбежала из этого страшного здания — какой-то ужасный театр, — и сразу тихо стало. Оглянулась — за нами никто уже не гонится. Дочка тоже притихла, прижалась ко мне. Я на неё посмотрела — она уже не плачет. Глазёнки смешливые, озорные искорки поблескивают. Обняла меня за шею ещё крепче и засмеялась, звонко так, заливисто. Как колокольчики зазвенели.
Тут я проснулась. Середина ночи была, где-то три часа. Сразу встала и на кухню ушла. Там до утра и просидела.
Вот такой сон Ксения маме рассказала. Поплакали они вместе. Мама, конечно, утешать взялась. Сказала, что если сон хорошо закончился, то и в жизни всё ладненько будет.
Спектакль ни разу не прерывался аплодисментами. Все тихо плакали, а кое-кто и рыдал навзрыд. А вот действие оборвалось внезапно. В декорационную дверь позвонили. Синичка вскрикнула: «Ваня пришёл…» — и, торопливо размазывая слёзы по лицу, побежала открывать. Тотчас всё и закончилось.
Я очнулся один-одинёшенек посреди пустого театра, и теперь уже я был самим собой — Иваном Бешаниным.
Вы даже не представляете, как мне невыносимо было! У меня всё нутро крутило, и сердце рвалось наружу. Вся боль Ксении стала теперь моей болью. К тому же я узнал, кому Бересклет отдавал нашу с Ксенией дочку. Благодаря Синичке всё произошедшее на тех сюрреалистических торгах всплыло в моей памяти в мельчайших деталях. Он выбрал Жанну и Графина…
Я переживал за Ксению и за дочку — где они сейчас? что с ними происходит? старался как-то понять произошедшее. Сердце болело, а голова работала ясно как никогда, и я всё думал, думал…
Да, я был Ксенией, но был придуманной, виртуальной Синичкой. Ведь ей снится дочка и она замужем за Ивана Бешанина, чего в мире живых нет. И тут меня осенило: получается, в той придуманной жизни мой Иван был не единственный персонаж с реальным сознанием, с реальным сознанием была и Ксения. А если это так, моя душа и душа Ксении вместе придумывали нашу общую судьбу. Как братья Стругацкие, ну, или как сёстры. А может, это и не наши души придумали? Если душа, как я понял, — это частичка Бога, то тогда… просто страшно подумать!.. Волосы дыбом, мурашки по спине!.. А если души влюблённых сливаются, переплетаются — это как называется? Видимо, это уже не частичка, а более весомый кусище, какой-то сегмент, сектор… Видимо, в этом причина, почему душа нашей дочки появилась до рождения? Может, стоит в этой стороне покопаться?
Мысль о том, что у меня есть дочка, грела моё сердце. И я уже мечтал, как заплетаю ей косички, прикрепляю бантики, как мы справляем Новый год вместе, её день рождения и всё такое.
Я вспомнил, как Дионисий Разумовский говорил, что если кто-то проникается чужой жизнью, то у него начинает размываться или даже разрушаться собственное сознание. «Он уже как бы перестаёт мыслить, чужая жизнь поглощает всё его сознание, и он мечтает, любит и надеется за этого человека». А если этот человек любимый? Это тем более страшная сила. И я уже действительно чувствовал, что для меня главнее жизнь Ксении, чтобы всё у неё сложилось, чтобы она стала матерью, была счастлива, и никакая беда не коснулась её.
А ещё мне не давала покоя одна загадка. Интересная штука выходит, думал я, вроде бы на этих торгах для Ксении все дети родные, но дочкой она назвала только нашу девочку. Может, в этом есть некий смысл? Ведь наша дочка настоящая, потому что у неё уже есть душа, а все остальные дети — всего лишь актёрская игра. В лучшем случае — талантливая, а в худшем — обычный набор шаблонов, затёртых штампов и схем. И никуда не деться от истины: актёрская игра заканчивается, как только опускается занавес.

Явление 23
Второе пришествие Страшного суда
От долгих и волнительных дум меня сон сморил. Приснился опять издевательский кошмар. Тот же зал суда, и Ксения снова в клетке. Вместе со своей мамой… А вот дочка уже в большущем животе Синички… Видимо, самое надёжное место. Значит, на торгах, будь они неладны, никто её отобрать не смог. Теперь, наверное, через суд пытаются отнять…
В этом сне я явственно чувствовал, как дочка толкается ножками в моём животе…
Судья Альбина, как обычно, тщательно пересчитывала деньги. Но на этот раз сильно нервничала. Купюры у неё постоянно выскальзывали из рук, она сбивалась со счёта, путалась и порвала несколько резинок. Присяжными был уже совсем другой сброд… Небезызвестные профессора и академики из спектакля, вместе с Ламиревским и Меридовым. Но старшиной был опять Бересклет.
В прокуроре я не без содрогания узнал того уголовного упырька, который на опекунских торгах убил безобидных влюблённых. Адвокатом был какой-то скользкий хмырь в очёчках, который, помнится, на торгах сидел рядом за столом с этим же упырьком и усердно его консультировал.
— Прошу вызвать для дачи показаний потерпевшую Жанну Игоревну Хлобыстову! — сказал прокурор, чеканя каждое слово.
В зале суда Жанна сидела рядом с Графином. Неля тоже притулилась по левую сторону от возлюбленного.
И вот пьяная и растрёпанная Жанна, шатаясь и спотыкаясь, еле-еле добралась до трибуны.
Судья посмотрела на неё с удивительной теплотой и мягким голосом спросила:
— Скажите, потерпевшая, это у вас похитили ребёнка?
Ксения вскочила со своего места.
— Это мой ребёнок! Мой! — заплакала она, обхватив ладонями большой живот. — Вы у девочки спросите. Она меня мамой называла. Она вам скажет — я её мама!
У судьи лицо перекосило в брезгливую гримасу.
— Как же мы её теперь спросим, если она у вас в животе находится? И вообще, я, кажется, не к вам обращаюсь. Ещё раз позволите себе подобную выходку, я вас оштрафую, — и опять повернулась к алкашке: — У вас похитили девочку? Это ваш ребёнок?
Хлобыстова открыла было рот, но тут влез Графин.
— Да, это наш ребёнок, — развязно сказал он, развалившись в пренебрежительной позе на лавке, и тут же повернулся к Ксении. — Нехорошо, женщина, чужих детей воровать.
— Я не воровала! — в отчаянии воскликнула Ксения. — Это моя дочка!
— Вы оштрафованы на тысячу рублей! Я вас предупреждала! — с радостным злорадством всхрапнула судья, для убедительности показав тысячную купюру. — Я хочу услышать настоящую мать! Повторяю ещё раз: это ваша девочка?
— А то чья же! — фыркнула Жанна. — Наша кровиночка. Плоть от плоти. Конечно, ребёнка мы не планировали, так получилось... Хотим пожить для себя, в своё удовольствие. Девочка нам, естественно, не нужна, мы собирались её выбросить на помойку. Но ведь эта женщина пошла на преступление, она воровка. Извините меня, теперь это дело принципа. Её обязательно надо посадить в тюрьму. «Не укради» — это одна из важнейших Библейских заповедей. Ваша честь, если уж ей так нужен этот ребёнок, пускай заплатит, мы готовы продать, а красть нехорошо. Мы цивилизованные люди, в XXI веке живём. Пришла бы к нам, мы бы договорились, а красть — последнее дело. Как говорится: человек предполагает, а Бог располагает. Мы же не виноваты, что Бог выбрал нас стать родителями для девочки, а не эту...
— А почему подсудимая говорит, что девочка её матерью считает, а не вас, — спросила судья.
— Откуда я знаю?! Ишь, мамаша выискалась! Вы на неё посмотрите. Мало ли что ей с перепою почудилось. Может, она — наркоманка.
— Я вообще не пью и наркотики — не знаю, что это такое! — со слезами в голосе крикнула Синичка. — А вы… а вот вы как раз даже сейчас пьяные, и тогда были. Как же можно таким людям ребёнка доверять?
Ухмылка чуть тронула лицо судьи.
— Значит, вы не отрицаете, что это их ребёнок? — спросила она.
— Ваша честь, поймите меня, пожалуйста. — Ксения еле говорила, голос её дрожал, а из глаз капали слёзы. — Мы с мужем уже восемь лет живём и мечтаем о ребёнке. Вы даже не представляете, через что нам пришлось пройти! Все эти восемь лет врачи нам помочь не могли. А я очень, очень хочу детей! И муж очень хочет. У каких врачей мы только не были! Что только не делали! Вы — женщина, вы должны меня понять. А куда денешься? На всё пойдёшь. И последние деньги отдавали. А сколько я в церкви молилась! И я, и муж. Все эти годы мы жили с надеждой. Ведь и врачи говорили, что шанс у меня всё-таки есть… хоть и очень маленький. А если есть надежда, надо же бороться?! Ведь правда? Правда?!
Синичка говорила со слезами на глазах так трогательно и жалостливо, и по-детски наивно, что, казалось, присутствующие должны растрогаться до слёз. Но почти все или скучающе морщились, или ухмылялись.
Графин толкнул локтём в бок Нелю и сказал:
— Да она с головизной не дружит!
Неля ничего не ответила. Опустив голову, она задумчиво теребила платок и, кажется, вспоминала своих брошенных детей.
А вот судья совсем разозлилась.
— Подсудимая не уходите в сторону! — грубо сказала она. — Не морочьте мне голову! Говорите по существу дела!
— А это как раз и очень по делу. Понимаете, я ещё и потому верю, что у меня будет ребёнок, знаете… Мне уже целый год девочка снится. Это моя дочка. Она мне так и сказала, что она моя дочка. Она меня мамой назвала. Сколько раз я её видела… ну, я не знаю. Может, сто или больше. А недавно мне врач сказал, что у меня… в общем, случилось чудо, у меня сейчас со здоровьем всё в порядке и шансы родить очень велики. Вы сами можете видеть… Когда я от врача шла, я просто… я не знаю… я такая счастливая была! Я просто на крыльях домой летела! Мужу сказала… вы даже не представляете, какое это для нас счастье!
— А кто у вас муж? Он здесь, в зале?
— Муж?.. — растерянно переспросила Ксения. — Да, у меня есть муж… Я не помню… Должен быть…
— Ну вот, что и требовалось доказать!
Ксения растерянно заморгала, уткнулась в платок и зарыдала.
Тут уже поднялась мама Ксении.
— Ваша честь, ну, зачем им ребёнок? — сказала она дрожащим голосом. — Уважаемые присяжные, будьте благоразумны! Они же девочке всю жизнь изуродуют! Они даже воспитать нормально не смогут! Им ребёнок и не нужен! Они же сами признались!
— Не вам решать, смогут или нет, — зло сказала судья, нервно постукивая коготками по столу
— Ну, пожалуйста, не отбирайте у меня девочку! — взмолилась Ксения. — Я её мама! Она сама выбрала!
Бересклет почему-то сильно разволновался.
Из зала суда подала голос учительница Анна Михайловна.
— Самое чудовищное, что эта ушлая особа успела обманным путём войти в доверие к ребёнку, — зло сказала она. — Посмотрите на неё: ребёнок уже в животе. Интересно было бы узнать, как ей это удалось? Посулила какой-нибудь подарок, сладостями купила или запугала, в конце концов?
— Но поймите же, материнство… да это невозможно! Ваша честь, вы тоже женщина, вы должны меня понять!
Лицо Альбины перекосила нервная гримаса, а Анна Михайловна ещё больше окривела. Эх, Синичка! Ну откуда эти женщины могут знать о материнстве!
— Ах, прекратите разыгрывать спектакль! — с раздражением сказала судья. — Это суд, а не цирк!
— Извините, ваша честь, здесь я вынужден вмешаться, — сказал Бересклет. — Мне кажется, обвиняемая и вас хочет ввести в заблуждение. Как я понимаю, милая дамочка косвенно обвиняет меня, что это я отдал девочку в семью пьяниц, так сказать, отбросов общества…
— Это кто отбросы?! — вскинулся Графин. — За базаром следи!
— Извиняюсь, я, кажется, применил аллегорию. Естественно, я хотел выразиться об этих прекрасных людях иначе… И всё же…. Дело в том, что я отдал девочку этой замечательной супружеской паре из соображений гуманности… — с грустью покачал он головой. — У подсудимой, как она утверждает, есть любимый муж, они счастливы. Не всяким родным душам выпадает быть вместе. А Хлобыстовы глубоко несчастные и ущербные люди. Мало того что они не любят друг друга, они ещё и испытывают сильнейшую неприязнь и патологическую ненависть по отношению друг к другу. Отсюда их пьянство, наркомания, частые измены, неустройство в жизни… Они уже практически и не живут друг с другом. У потерпевшего сейчас другая женщина, которая, кстати, присутствует здесь. Вот она… Вас, кажется, Нелли зовут? Ну, неважно… Но наша святая обязанность — спасти брак Хлобыстовых. Мне кажется, ребёнок внесёт в их жизнь некий смысл, свяжет их, подтолкнув ближе друг к другу, явится, если хотите, неким лучиком в их тёмном и беспросветном царстве.
— Но вот же, есть здравомыслящие люди! — обрадовалась учительница Анна Михайловна. — Я полностью согласна с таким подходом. А обвиняемой движут эгоизм и собственные комплексы.
— К вам у нас претензий нет, Вячеслав Вячеславович, — с улыбкой сказала судья. — Вы всё сделали правильно.
Евгения Петровна, мама Ксении, опять попыталась вразумить.
— Поймите нас, уважаемые присяжные заседатели, ваша честь, войдите в наше положение, — жалостливо говорила она. — Моя дочь так трогательно готовилась стать матерью, со всей душой и любовью, так ждала, верила и мечтала — и вдруг страшный и несправедливый удар. Врачи говорили, что она не может иметь детей. Знаете, как это тяжело! Думаешь: за что? Что не так сделали? Мы об этом много думали, да и сейчас не можем успокоиться. Дочка вообще мучилась сильно, места себе не находила. Всё копалась в себе, причины искала, похудела очень сильно. Не думаю, что помышляла о самоубийстве, но, наверное, была на грани. С полгода мы потихоньку, помаленьку выкарабкивались из трясины. А потом ещё семь лет…
— Так вы, оказывается, ещё и семья алкоголиков! — обрадовалась судья. — Ну что ж, теперь для меня всё ясно!
— Почему «алкоголиков»? — опешила Евгения Петровна.
— Смотри-ка, они от своих слов отказываются! — издевательски сказала она и тут же истерично закричала: — Вы же сами только что в этом признались!
— Я? Я ничего такого не говорила, — тихо и растерянно сказала мама.
— У нас есть протокол суда — там всё записано. Ну что ж, для меня всё предельно ясно. На почве алкоголизма можно пойти на любое преступление. Ах, ах, вы тут нам во всех красках о своих проблемах рассказали. Это, конечно, всё печально и трогательно, но трагедия в семье — это ещё не повод воровать чужого ребёнка.
В зале одобрительно загудели.
— Думаю, обвиняемая заслуживает самого сурового наказание, — с важным видом сказал прокурор. — Разумеется, наказание должна понести и её мама. За укрывательство и подстрекательство.
— Несомненно. Так и будет, — мрачно усмехнулась судья и обратилась к алкашке Жанне. — Однако продолжим. Я, как мать (какая она мать?!) и женщина, вас прекрасно понимаю. Это чудовищно, когда у вас пытаются украсть ребёнка. Не беспокойтесь, преступники будут наказаны. Я позабочусь об этом. А вы… — швырнула она колким взглядом на Ксению. — Мы сделаем так, что у вас вообще никогда не будет детей! Вам понятно?
— За что?
— А вы тут балаган не устраивайте! Это суд, у нас всё по закону! У вас есть право последнего слова. Может быть, у вас есть какие-нибудь пожелания? Может, вы хотите умереть при родах? — криво усмехнулась судья. — Или вы хотите, чтобы ваша девочка родилась мёртвенькой? Что выбираете? Давайте разойдёмся по-хорошему…
На Синичку было больно смотреть.
— Я не понимаю… Вы что говорите?..
— Дурочку из себя не стройте, всё вы прекрасно понимаете! Так что выбираете: умрёте при родах или ваша дочка родится мёртвой?

Явление 24
Прозрение
В этот момент я проснулся. Причём очнулся самим собой в той самой клетке… В театре царил сумрак, горел только ночник. На сцене смутно проглядывали декорации странного суда, а на столе судьи ворохом и пачками лежали деньги.
В голове моей так и гремел раскатом зловещий ор судьи Альбины: «Так что выбираете: умрёте при родах или ваша дочка родится мёртвой?» Осознание того, что Синичке и дочке угрожает опасность, привело меня в неописуемый ужас и бешенство.
Я бился в запертой клетке в кровь и кричал что-то, не помню, ругался, слал проклятия, тщётно взывал к справедливости. Я просто сошёл с ума — в моих словах и действиях напрочь пропал здравый смысл.
Потом я обессиленный упал на пол, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и лежал жалкий и беспомощный, с болью осознавая всю свою немощь, и горькие слёзы лились у меня по щекам. И в этом безнадёжном, в безвыходном положении я молил Бога, взывал к Пресвятой Богородице, к святой блаженной Ксении Петербуржской и святым, плакал и просил, чтобы они хранили Ксению и дочку, берегли их от всякого зла.
Внезапно я увидел себя, лежащего на полу в клетке, со стороны. Причём это был взгляд даже не со стороны — я видел себя со всех сторон! Это очень трудно объяснить, нечто выше человеческого понимания. Я вдруг понял, что могу запросто оказаться вне клетки, оказаться в любой точке Вселенной, в какую ни пожелаю! Какая всё-таки великая сила заключается в словах веры: «Сила Божья в немощи свершается»! То есть Бог помогает тогда, когда человек смиряет свою гордыню и признаёт свою немощь, свою беспомощность.
Яркие картинки замелькали перед моими глазами, я на мгновение остановился на одном фрагменте… и в ту же секунду оказался во дворе незнакомого девятиэтажного дома, который стоял на отшибе перед пустырем. К пустырю спускался длинный ледяной склон, с которого дети катались на санках.
И тут до меня ясно дошло, что моё заключение в мистическом театре закончилось, и я уже туда не вернусь.
Я подумал вот о чём. Если Богу нужно изменить человеческую жизнь, ему не надо прибегать к каким-то чудесам. Даже если нерадивый ангел-хранитель по причине запоя или в связи каких-то других обстоятельств проворонит несчастный случай или его подопечный вовсе погибнет, Бог всегда может незаметно для человека отмотать назад. Ведь душа хранит некую матрицу сознания, и всегда можно заменить один фрагмент сознания на другой, а в некоторых случаях просто стереть ненужную память.
Поэтому деяния Божьи незаметны. И людям, у которых в жизни всё хорошо и не бывает бед, нужно жить с благодарностью в душе, впрочем, как и всем. Потому что за занавесом благополучия могут скрываться горести и беды, которые не стали реальностью. А точнее, были реальностью, но человек об этом так и не узнал.
Знаете, странное всё-таки это было заточение. В этом тустороннем мире мне никто свыше не показал и не сказал, что я должен сделать и как, не было каких-то конкретных обвинений, словно я должен был всё понять сам, сам во всём разобраться. Просто таинственный режиссёр раздул всю мою жизнь на театральных подмостках до гротеска, намешал аллегории и метафоричности, вывернул всё наизнанку, вытряхнул и прополоскал, а благодаря отрицательным персонажам я увидел себя как бы со стороны. По ходу пьесы нагнеталась всё более и более безысходная атмосфера, и когда гнойный нарыв лопнул, моё сознание обновилось и очистилось. И теперь всё, что мне осталось сделать на этом свете, — это повидаться с дочкой.
Словно некая таинственная сила потянула меня к детям. И тут я увидел свою дочурку. Русые косички выглядывали у неё из-под шапчонки и брякали во все стороны. Она тоже меня заметила, засмеялась радостно, побежала ко мне, волоча за собой санки. Схватила меня за руку и закричала:
— Папка, покатай меня на саночках! Покатай, пожалуйста!
Я растерялся, стою как истукан, из головы все мысли просыпались.
Девчушка засмеялась и говорит:
— Ладно, я сама прокачусь.
Она села на санки и укатилась с горки в темноту. И пока она скользила, её фигурка всё терялась и терялась в темноте, пока я её совсем не потерял из вида. Я опомнился, побежал за ней — и вдруг в самом низу очутился. Вижу, девчушка прямо на меня катится. Тут уж я её и схватил в охапку. А она смеётся, кулачками отбивается.
— Ну всё, папка, вот теперь мне и родиться пора. Пойдём к мамочке… Тебе, папка, надо возвращаться.
— Куда? — не понял я.
— Сам знаешь куда. К маме. Если вы не встретитесь, я родиться не смогу.
Я хотел ещё что-то спросить, но в ту же секунду… очутился в реальном мире. Я стоял за кулисами, ожидая выхода на сцену.
К сожалению, а скорее всего к счастью, я сразу же лишился всех воспоминаний, связанных с тусторонним миром. Я ещё помнил какие-то секунды, пребывая в ступоре, ничего не слыша и ничего не чувствуя, а потом всё как-то стремительно удалилось и оборвалось.
— Вань, что с тобой? — с тревогой спросила Ольга Резунова.
— А что со мной? — удивился я.
— Зову тебя, зову — целую минуту не могла достучаться. Ты как будто не слышал.
— Ерунда, что-то в глазах помутнело.
— Может, врача вызовем?
— Да нет, не надо, со мной уже было такое месяца два назад. Помнишь, на дне рождения?
— Тогда ты вроде как выпил лишнего.
— Нет, это что-то другое… ничего страшного.
— Ой, я за тебя так переживаю! Может, тебе пройти полное обследование?
— У меня такое чувство, что я уже прошёл полное обследование…
— Ладно, смотри свой выход не пропусти.

Явление 25
У вас цветок, а у нас шмель
Так совпало, что это был спектакль «У вас товар, а у нас купец». Это единственная постановка, где мы с Лерой играем вместе, причём главные роли. Я играю купца Илью Ильича Вересаева, а Лера — засидевшуюся в девках Татьяну Алексеевну, дочь дворянина Алексея Гавриловича Смигищева.
Кстати сказать, Лера сама частенько отказывается от ролей в театре. Для неё ближе кино, где не надо заучивать длинные тексты, где больше свободы и частые знакомства с новыми местами и интересными людьми, да и как-никак выход на широкую аудиторию. В сериалах она всегда снималась больше меня, а вот в полнометражных фильмах сыграла всего две роли. Одна — роль акушера-гинеколога перинатального центра в картине «Ювенальная юстиция», а другая — роль учительницы в фильме «Классная руководительница». Ну да ладно, речь не о ней.
Так вот, я ждал за кулисами мизансцену, где мой Вересаев признаётся Танечке в любви, которую, напомню, играет Лера.
По сюжету Вересаев безумными глазами смотрит на милую барышню и страстно заявляет о своей огромной, всепоглощающей и невиданной доселе любви. Он припадает на одно колено, страстно берёт в свои руки трепетную ручку Танечки, нежно и страстно целует её и говорит с придыханием, обуреваемый волнением и тревогой в смутном предчувствии отказа: «Татьяна Алексеевна, я люблю вас! Я полюбил вас с того самого момента, как увидел вас! Моя жизнь после этого потеряла всякий смысл… То есть наоборот — обрела! Я понял, что без вас мне нет никакой жизни! Остальное всё суета. Я погибну без вас! Я не так богат, как ваш батюшка, у вас такой именитый род Смигищевых… смею ли я надеяться… но я погибну без вас! Будьте моей женой! Я всё сделаю, чтобы составить ваше счастье!» Танечка делает вид, что растерянна и обескуражена внезапным признанием. Кокетливо говорит, что не готова сей же час дать ответ, вытягивает свою трепетную ручку и торопится в смущении убежать или провалиться сквозь землю, но тут входит папенька. Он, почти разорившийся дворянин (Вересаев об этом не знает), и перспективный купчишка, дела которого идут в гору, подворачивается как нельзя кстати…
И вот я жду своего выхода, чтобы страстно исполнить эту оду любви на театральных подмостках. Наконец я появился перед зрителями весь такой объятый большим и светлым чувством и направился к Танечке… и вдруг споткнулся, резко повернулся и уставился на зрительницу в первом ряду… Вмиг напрочь забыл свои реплики, да и вообще, видимо, — где нахожусь. Смотрю на незнакомку и сказать ничего не могу. Лишь смутно понимаю, что эту милую зрительницу я видел уже не раз. Незнакомка смутилась, залилась краской по самую макушку, а глаза всё же не отвела. Сама будто обмерла, словно с ней тоже какой паралич случился: смотрит на меня, смотрит, не отрываясь, сама не шелохнётся, и лишь сцепленные кисти рук в смятении вывернулись на коленях.
Представляете какой ужас — Вересаев вместо того, чтобы объясняться Танечке в любви, впадает в ступор.
— Вы любите меня? — подсказывает Таня.
Вересаев молчит и, кажется, даже не слышит. Смотрит неизвестно куда безумными глазами и как будто пытается что-то вспомнить.
— Ну, посмотрите же на меня, — всё ещё на что-то надеясь, просит Таня. — Я понимаю, вы взволнованы…
Вересаев вздрогнул, обернулся и глянул совершенно непонимающе и отчуждённо.
— Помните нашу первую встречу? — спросила Таня. — Вы тогда так на меня смотрели… мне показалось… Признайтесь, вы же любите меня?
— Нет… Нет, не люблю…— отрешённо ответил Вересаев и опять отвернулся.
Теперь уже Танечку охватило неподдельное смятение, она раздавлена и убита, и не в силах что-либо придумать и сказать.
Повисла предательская пауза. Вот уж провал так провал! Представьте: я, не отрываясь, смотрю на зрительницу, никуда не тороплюсь, а Лера, смущённая и подавленная, бледная как простыня, зло теребит в руках вышитый платочек, изучает трещины на дощатых подмостках, а на левом её виске яростно пульсирует синяя жилка.
За кулисами, конечно же, разразился скандал; сумятица и переполох, Бересклет рвёт и мечет, у помрежа Лизы Скосыревой пропал аппетит, и она в растерянности чуть ли не уронила плитку шоколада на пол. К счастью, Алаторцев, который играет дворянина Смигищева, отца Танечки, в спешке торопится на сцену спасать спектакль.
И вот, когда в зале уже послышались смешки и сгогатывания, из декорационных дверей появился папенька. Увидев Вересаева, он радостно воскликнул:
— Илья Ильич! Очень рад, очень рад видеть вас в добром здравии и твёрдой памяти!..
Вересаев опять вздрагивает и вроде как начинает приходить в себя.
— Здравствуйте, Алексей Гаврилович. Я тут… мы… Татьяна Алексеевна… — говорит он дрожащим голосом, запинаясь и путаясь.
— Знаю, знаю… Всё знаю, дорогой мой…
Они раскланиваются, и папенька внимательно вглядывается в лицо Вересаева.
— Да вы как не здоровы… — с тревогой говорит он, но тут же лицо его расплылось в снисходительной улыбке. — Знаю, дорогой мой, знаю, что за болезнь… Ох уж эта молодёжь… Сам был молод, представление имею, имею представление… Приветствую, дорогой мой, приветствую ваш выбор…
Я немного опомнился, но в голове моей ещё царила полная сумятица, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. И мой Вересаев не придумал ничего лучшего, как, пропустив все былые реплики спросил, как ни в чём не бывало:
— Алексей Гаврилович, смею ли я надеяться просить руки вашей дочери?
Тут уж Лера — надо отдать ей должное — сыграла очень органично, живо и неожиданно, как настоящая актриса. Она искренне разрыдалась и кинулась на грудь своему батюшке.
— Папенька, он издевается надо мной! — надсажено простонала она и метнула гневный взгляд на Вересаева. — Вы только что сказали, что не любите меня! Вам должно быть стыдно, Илья Ильич! Папа, пусть он уйдёт!
— Что вы, Татьяна Алексеевна, я вас очень люблю! — растерянно оправдывался Вересаев. — Я люблю вас больше жизни! Больше всего на свете! Я не мог сказать вам другое… Вам послышалось!
— Папенька, я не могу видеть этого человека! Пусть он уйдёт!
— Ну что ты, доченька, успокойся. Илья Ильич любит тебя…
— О Боже! Это невыносимо! Тогда уйду я! Надеюсь, я вас больше не увижу!
В дверях она ещё обернулась, хотела было что-то сказать, но лишь полыхнула гневным взглядом.
По сюжету Танечка тоже уходит, оставляя папеньку и Илью Ильича одних, но уходит в радостном смущении, а тут…
К счастью, это была последняя мизансцена перед антрактом, и мы с Николаем Сергеевичем отыграли её по тексту. Наши герои, как ни в чём не бывало, договаривались о свадьбе, о размере приданного и о всяких таких предстоящих хлопотах, мечтали, не преминув по-родственному выпить по бокалу шампанского. Папенька делал вид, что ему жалко расставаться с любимой дочерью, однако «жизнь есть жизнь, ничего не поделаешь…» Я уже выглядел весело и спокойно и старался больше не смотреть в зал, хотя пару раз не удержался и мельком глянул на милую незнакомку.
Ну а за кулисами меня с нетерпением ждали Бересклет, Лиза Скосырева и Лера, у которой слёзы уже просохли.
— Ваня, сегодня ты играешь просто бесподобно!.. — с лукавой ухмылкой встретила Лиза. — Мы все потрясены!..
— Ванечка, постарайся убедительно объяснить, что сие значит? — ласково прошелестел Бересклет.
Лера смотрела спокойно и с лукавым интересом.
— Ваня, а она кто вообще? — мягким голоском спросила она.
— Ты о ком?
— Ну, не притворяйся. Я же видела, на кого ты смотрел.
— Если б я знал…
— Что, правда не знаешь её?
— Да, не знаю, хотя видел и раньше. Такое чувство… — я растерянно отмахнулся и переключился на Бересклета. — Вячеслав Вячеславович, вы извините, я всё исправлю, я уже придумал как.
— Ты хочешь сказать, что ты влюбился в неё с первого взгляда? — не унималась Лера.
— Похоже на то.
— Как это трогательно! А мне так не повезло!
— А что если вы потом разберётесь: времени совсем нет… — усмехнулась Лиза.
— Да ладно, мне-то что… — Лера напустила на себя безразличный вид. — Ваня теперь свободный человек — может встречаться, с кем хочет.
— Ванечка, иди от греха подальше… — миролюбиво сказал Бересклет. — Мы после спектакля поговорим…
— Я тоже думаю, ничего страшного не произошло, — сказала Лиза. — В следующем действии у нас свадьба. Может, и лучше, что Татьяна Алексеевна выходит замуж без любви…
— Да, мне это даже ближе и понятнее… — скривилась Лера.
— Ну вот и чудненько, — осклабился Бересклет. — Давайте готовьтесь, времечко, времечко не терпит.
Возле гримёрной меня поймала Ольга Резунова.
— Вань, ты что правда влюбился? Да тебе точно к врачу надо!
— Олёш, отстань, а! Мне сейчас не до шуток.
— Да я же за тебя переживаю! Иди, ищи её, а то вдруг больше не увидишь. Она сейчас в фойе где-нибудь.
— Куда я сейчас пойду? — отмахнулся я. — И переодеться-то не успеваю!
А Николай Сергеевич Алаторцев, с которым мы делим гримёрную, спрашивать ничего не стал, а ударился в воспоминания.
— Я тоже в свою супругу с первого взгляда влюбился. Как молнией шибануло. Как сейчас помню: увидел её — и сразу всё понял…
— Что поняли-то, Николай Сергеевич?
— Не знаю… всё… всю свою жизнь понял.
После антракта незнакомки на месте уже не было. Так вот и зияло пустое кресло посреди полного зрительного зала. Караулил я её всё же после спектакля на выходе, да так и не увидел.
Но этой же ночью мне приснился удивительный сон. Будто я на каком-то поэтическом вечере, в каком-то литературном кафе, и моя милая зрительница читала стихотворение Галины Юдиной «Артист»:
«Я наблюдала за твоей игрой,
Не смея ни дышать, ни шевелиться.
Ты умирал на сцене, ангел мой,
В последний миг спеша со мной проститься.

Последний вздох, как первое рожденье,
Судьбой отпущено тебе такое право.
А зал рыдал в неистовом волненье,
Кричал сквозь слёзы: «Браво! Браво! Браво!»

И умер ты... и всё вокруг померкло,
Качнулся зал и, затаив дыханье,
Я жизнь свою к твоим ногам низвергла,
Поверив в смысл земной существованья.

Цветы, как звёзды, падали на сцену,
Ты улыбался смерти не подвластный.
И сбросив груз терзаний и сомнений,
Я поняла, что жил ты не напрасно».
Здесь Ксения выдержала паузу, вздохнула и добавила: «Я поняла, что умирал ты не напрасно…»
Я проснулся и удивился, что незнакомка так сразу и приснилась, в первую же ночь. Ну и, конечно же, обрадовался. А вот тайный смысл стихотворения — по причине, что не помнил свои тусторонние мытарства, — я, увы, не понял. Видимо, это стихотворение предназначалось моей душе.

Явление 26
Антреприза влюблённых душ
Со мной стало происходить что-то странное. Я всюду искал глазами милую незнакомку. Уже не трепал языком перед спектаклем, а задолго до начала стоял за занавесом и смотрел в зал, высматривая её среди зрителей. А после спектакля караулил на выходе. Но, к сожалению, в театре она больше не появлялась.
В свободное время я часами бродил по городу, слонялся по незнакомым дворам и паркам, прекрасно понимая, что шанс повстречаться ничтожно мал. Сами посудите: как найдёшь, не зная ни имени, ни каких-либо маломальских данных? Вот хоть бы какая зацепка!
Так продолжалось где-то с месяц.
Но однажды вечером уже уставший, возвращаясь домой, я шёл через какой-то незнакомый двор — и вдруг из-за спины ко мне подбежала собака. Она стала кружиться вокруг и ластиться. Не успел я как-то удивиться, как слышу:
— Не бойтесь, собака не кусается. Она добрая.
Я повернулся и обомлел — моя незнакомка… Нашлась… Она тоже немного растерялась, поводок из руки выронила… Но тут же спохватилась, подняла поводок, смущённо поправила белоснежную вязанную шапочку — и вся такая виноватая стоит, улыбается.
От неожиданности я потерял дар речи. Но видимо, мои глаза уже обо всём сказали. Через минуту я всё-таки выдавил перехваченным голосом:
— Девушка! А я вас везде ищу!
— Меня? — удивилась незнакомка.
— Ну да, — голос мой окреп. — Хожу по городу с утра до вечера. Глупо, конечно, я даже имени вашего не знаю.
— Ксения… А вот я знаю, как вас зовут. Вы актёр Иван Бешанин. Я частенько на ваших спектаклях бываю.
— Да… но вы уже тридцать пять дней не были в нашем театре…
— Разве? Мне было некогда… А вы откуда знаете?
— Знаю… Меня скоро из театра выгонят… Я ведь только о вас и думаю. Не могу текст учить, не могу репетировать. Помните тот спектакль, когда я с треском провалился?
— Смутно… — Ксения скосила хитрые глаза. — Вам тогда сильно попало?
— Ещё бы! Хотя… — я махнул рукой. — А вы почему тогда спектакль не досмотрели?
— Мне позвонили… Срочно нужно было уехать…
Я чуть замешкался, потом сказал:
— Я почему-то так и думал, что у вас собака есть. Каждый вечер по дворам ходил, всё смотрел, где собак выгуливают. И здесь… этот пустырь. Как собаку звать?
— Иванка… смутилась Ксения. — Это в честь одной актрисы…
— Иванка… Самое собачье имя… Забавно… а вот ваше имя, Ксения… у меня почему-то в голове крутилось. Так и думал: или Ксюша, или Даша.
— А почему «Даша»?
— Не знаю, так на ум пришло.
— Вообще-то, меня Дашей мама хотела назвать, но папа победил…
Мы шли по заснеженной аллее, а Иванка прыгала и носилась вокруг нас. Потихоньку разговорились и уже в этот вечер перешли на «ты». Я что-то рассказывал и не сводил глаз с Ксении. Она звонко смеялась, а я всё не мог постичь: в чём загадка этой девушки? Почему меня к ней так сильно тянет? Но уже тогда понял, что эту загадку мне придётся разгадывать всю жизнь. Мне даже расставаться не хотелось. На прощание Ксения дала мне свой номер телефона, и на выходные я пригласил её на свидание.
Ну а потом мы уже и не могли друг без друга. Вскоре и поженились. А примерно через год Ксения родила нашу прекрасную дочурку.

Прощальный поклон
Знаете, когда мы отмечали рождение нашей с Ксенией дочки, Ольга Резунова спросила:
— Вань, вот ты скажи: в твоей жизни было что-нибудь такое, мистическое и необъяснимое?
Я ушёл в думу, старался что-то вспомнить, но ничего такого на ум не приходило.
— Да нет, вроде… Хотя иногда мне снятся странные сны о какой-то моей загробной жизни… А может, это и не загробная жизнь… Будто я в каком-то странном месте… В общем, чушь какая-то! Эти сны настолько несуразные, быстро улетучиваются — да… просто смешно к ним серьёзно относиться. У всех так, наверно. Да и, сами знаете, мистика и эзотерика меня вообще не интересуют. От этих рассказов о потусторонней жизни и о всяких там туннелях голову свернёшь. Что-то, конечно, есть, но меня Бог миловал. Все там будем, в своё время всё узнаем. Так что, увы, ущербный я человек: в моей жизни вообще не было никаких чудес. Хотя… Ну, вот разве что Синичку встретил. Вот это чудо так чудо! Мы могли вообще не встретиться. Попробуй найди иголку в стоге сена!
— Вообще-то я уже сама собиралась пойти в театр, — засмеялась Синичка. — Так что от судьбы не уйдёшь.
— Всё равно — чудо. Я теперь счастливейший из людей!
— А в моей жизни было много необъяснимого и мистического! — задумчиво сказала Синичка. — Ещё до знакомства с Ваней мне дочка наша снилась. Это всегда было как-то… странно, что ли… Мне казалось, кто-то сверху как будто смеётся надо мной. Мне 28 лет, и мужа никакого нет, и никого у меня нет, и Ваня меня не замечал, а дочка уже довольно взросленькая снится и снится... Вот… а сейчас родилась… Она — точь-в-точь.
— И что здесь такого мистического? — спросил Гена Киселёв. — Обычный материнский инстинкт! Наверное, всем нормальным женщинам, которые мечтают о семье и ребёнке, будущие дети снятся.
— Мне, например, не снятся, хотя я мечтаю о ребёнке, — сказала Ольга Резунова. — Мне хоть бы муженёк какой плохонький приснился…
Синичка ничуть не обиделась и говорит:
— Когда один раз снится — это, конечно, ничего удивительного, а когда много-много раз?.. Можете не верить, а я даже кое-что из будущего дочки знаю…
— Ой как интересно! — перестала хрустеть шоколадом Лиза Скосырева. — Расскажешь?
— Нельзя, а то вдруг не сбудется.
— Ну и правильно. А хорошее там?
— Думаю… да… Во всяком случае, я спокойна...
— Я, Вань, почему тебя спросила, — не унималась Ольга Резунова. — Просто ты изменился последнее время… Какой-то другой стал.
— Разве? — удивился я. — Да я не заметил. Хотя… Раньше не скажу, что был подвержен каким-то страхам и фобиям, но что-то меня всё время мучило… А теперь чувствую: сознание очистилось от всякого мусора, что ли... Мне даже кошмар с учительницей перестал сниться. Моя жизнь теперь наполнена смыслом. Точно знаю, что нужно делать, а что — не нужно. А ещё я разучился думать о себе. Наверно… Человек должен быть шире самого себя. Душа должна весить больше тела, как минимум тонну…
Где-то спустя три месяца после Синичкиных родов в нашем театре состоялась премьера спектакля «Царь Фёдор Иоаннович», где Бересклет доверил мне играть царя Фёдора. Сами знаете, какая это роль — заветная мечта любого актёра. А вся пьеса, мощное и великое творение А.К.Толстого, — думаю, самое зрелищное и глубокое, что было создано для театра.
Помнится, лет пять назад Бересклет уже пытался ставить «Царя Фёдора…». Тогда он мне доверил крохотную эпизодическую роль стременного… Пару раз я пробовался на князя Шаховского, но не потянул. Впрочем, тогда спектакль так и не состоялся. И всё из-за того, что Бересклет не нашёл никого на роль царя, да и «Борис Годунов» был неубедителен.
И вот теперь я сам царь Фёдор… Уму непостижимо!
Играл я просто на одном дыхании, сам удивлялся, откуда что берётся. Может, и потому, что в первом ряду сидела моя любимая жена Ксения, и я всякий раз мимолётно скользил взглядом по её лицу…
После спектакля меня просто засыпали цветами. «Борису Годунову» куда меньше досталось! И рукоплескали до остервенения.
Зрители стали покидать зал, и Синичка моя, цокая каблучками, вспорхнула на сцену и юркнула за кулисы. Там уж мы её с Алаторцевым и Ольгой Резуновой ждали. Смеялись и о чём-то весело разговаривали. Николай Сергеевич в спектакле играл зловредного дядьку Клешнина, и в своём гриме был довольно-таки грозен. Ольга играла не менее зловещую бабку Василису Волохову, а посему была загримирована до неузнаваемости. Увидев Ксению, Николай Сергеевич распростёр крылья.
— А вот и Ксюшенька наша! — радостно воскликнул он. — Дай-ка примкну тебя к отеческой груди! — нежно приобнял и говорит: — Ваня-то каков! Я прямо налюбоваться не мог, свой текст чуть не забыл.
— Ну что вы, Николай Сергеевич! — смутился я. — Это вы всех потрясли. Дайте-ка мою любимую жену…
Я передал Ксении цветы, и мы поцеловались. Ксения так смотрела… да, наверное, так смотрит влюблённая женщина.
— Знали бы поклонницы, какая у Вани жена красавица, ещё бы больше бы цветов нанесли… — Алаторцев шутейно хмурил брови, обиженно плямкал губами. — Ваню уже в «Малый театр» зовут, к «Вахтангову» — тоже, со всей Москвы приглашения. Боюсь, как бы ни согласился. Мне, старику, совсем тоскливо будет. Ты уж, Ксюшенька, повлияй на него — чтоб из театра ни ногой!
— Да никуда я не уйду, — отмахнулся я.
— Тебя никто и не отпустит, — сказала Ольга Резунова. — Мы тебя вырастили, выпестовали, на крыло поставили, смазали гусиным жиром…
— Да и мы без вас пропадём… — засмеялась Ксения.
— Вот и правильно, лучше журавль в руке, чем синица в небе…
— Лучше пускай мой журавлик дома сидит, — шутейно вздохнула Ксения. — Я Ваню только в театре вижу.
— А вот это никак нельзя, — покачал головой Николай Сергеевич. — Мы себе не принадлежим. Такова уж наша актёрская доля. Да, Вань?
— Да, доля наша страшная… — задумчиво сказал я. — Как там у Давида Самойлова…
«Любить, терзать, впадать в отчаянье.
Страдать от признака бесчестья
И принимать за окончание
Начала тайное предвестье».



© Александр Завьялов, 2017
Дата публикации: 2017-10-06 05:10:37
Просмотров: 191

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 33 число 67: