Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Пластилиновая Литва

Дмитрий Александрович

Форма: Рассказ
Жанр: Просто о жизни
Объём: 26443 знаков с пробелами
Раздел: "Все произведения"

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати





«Не розумем», - обиженно буркнул в который уж раз Сережа «тетушкам» и хмуро добавил «аш несупранту», глухо отдавая себе отчет, на каком языке был задан очередной смешливый вопрос. Три немолодые женщины развалились на резных деревянных скамьях и, попивая смородиновое вино, «забивали рамса». Одной из «тетушек» была его бабушка, которую называли то Анной, то Анэлей, а то и Ганулей.

***
Они с мамой всю ночь ехали в купе, и, с трудом засыпая под мерный перестук колес, рывки и толчки скорого, Сережа сожалел, что в окне бликовали только фонарные сполохи да мерцали далекие колонии светлячков – селений-невидимок - в безбрежной непроглядной темени. Сережа ведь ехал почти за границу, и хотелось не пропустить ничего. Наутро мама разбудила, звеня подстаканниками:

- Эй, соня, до Вильнюса всего час остался, быстро умываться!

Сережа прильнул к окну. Утренний туман укутывал ватой подножия крутых сочно-зеленых холмов, словно новогодние елки, меж которых озорно пробивались слепящие лучики, как отблески золотого шара солнца. По склонам мягко стелился серпантин дорог с уютно приклеенными к нему игрушечными домиками с островерхими черепичными крышами и квадратиками садов и огородов. Густота домиков нарастала, и они постепенно сливались в город. Вот скопления домов стали прорезать улицы с троллейбусами. А вон церковь – купола ослепительно блеснули и погасли во мраке туннеля.

На вокзале встречал дядя Казимир, он же Казимеж и Казимирас. По-европейски лощеный господин с бакенбардами не без труда приподнял тринадцатилетнего Сережу, поцеловал в щеку и сказал вроде как по-русски, но с незнакомым акцентом:

- А я ж тебя еще годовалым по руках носил. Яки вымахал! – Потом он обнял маму. – Ну а тебя, сестрица, годы не берут! Горжусь быть братом самой красивой блондинки Вильни и окрестностей.

Они сели в такси, и дядя Казимир сказал:

Антоколь. – А затем добавил, - Antakalnis, prašau, pirmas posukis už bažnyčios į dešinę*.

После московских проспектов город казался кукольным и очень заграничным. Когда-то красная, а ныне с дымчатым налетом веков, черепица, улочки, где с трудом разворачивались узкие чешские троллейбусы, везде непонятные надписи. Башня с флагом на горе в центре города, колокольня у подножия, «неперечеркнутые» кресты на большинстве церквей.

Но Сережа знал, что Литва – ненастоящая заграница, потому что вокруг сновали «жигули», «москвичи» и «волги». Да и с таксистом дядя, по-европейски вежливо спросив «Kiek tai kainuoja?»**, расплатился рублями.

- Ниёле вчера весь вечер возилась, цеппелинов*** сготовила в честь вашего приезда, - сказал не без пафоса дядя Казимир, извлекая сумки из багажника.
- О, вот о чем я столько лет мечтала! – оживилась мама. – Ох, не донесу слюнки до стола!
- А сама что ж, забыла, як бульбу драть?
- Да не та бульба в Москве, сорта не крахмалистые, драники и те расползаются.

- Laba diena, prašau****, - открыла дверь высокая худощавая женщина с белокурой копной на голове и остреньким подбородком.

После поцелуев мама достала московские гостинцы, и взрослые увлеклись своими разговорами. Сережа огляделся в гостиной. На полках почти ни одной книги на русском. Белорусские он определил сразу, а вот польские и литовские путал из-за латиницы. На письменном столе стояли три бюстика.

- А это кто?
- Адам Мицкевич, Янка Купала и Кристионас Донелайтис, - заметила белокурая Ниёле.

После плотного завтрака дядя Казимир повел московских гостей на экскурсию. У Сережи голова закружилась от хоровода двух тычяч скульптур в соборе Петра и Павла. А когда заиграл орган, захотелось сесть на скамью, слушать и осознавать исторический момент соприкосновения с заграницей, будто шагнул в экран зарубежного кино. Недалеко от алтаря была мультяшная композиция из восковых фигурок каких-то святых в расшитых льняных платьях и чистеньких белых барашков на крашеной травке.

В городе стали попадаться надписи и на русском. Сережа с любопытством читал уличные указатели.

- Дядя Казик, а что такое Стиклю?
- Шкляная. То есть...
- Стекольная улица, - подсказала мама.
- А почему нельзя было так и написать? – с младых ногтей умел Сережа задавать трудные вопросы.
- Ну, понимаешь, город наш принадлежит многим культурам. Ты ж уже слышал, что называют его и Вильно, и Вильня. А Стиклю – это русская транскрипция литовского названия.

Сережа смутно припомнил, что слышал это слово в школе, и сделал вид, что понял «транскрипцию». Он разглядывал красноватую брусчатку и восхищался, как ровно лежал каждый камешек. Вдруг из-за угла вынырнул давно обещанный красный костел Святой Анны, и Сережа потерял дар речи.

- Поздняя готика, - торжественно сказал дядя Казимир и достал фотоаппарат. – Наполеон хотел поставить собор на ладонь и увезти с собой в Париж…

Они гуляли по Старому городу, то петляя по горбатым извилистым улочкам, то присаживаясь в ухоженных скверах, то забегая в бар на чашку кофе или в магазинчики, откуда Сережа нетерпеливо вытягивал маму за руку.

- А вот и моя любимая Замковая, - воскликнула мама, задирая голову на башенки очередной церкви. Как бишь она теперь называется?
- Литовцы зовут Пилес, а официально все еще улица Горького.
- Ничего не понимаю, - пробормотал Сережа.

Он лишь сожалел, что вечером они с мамой должны уезжать в какое-то местечко, где он проведет полтора месяца каникул у маминой тетки Анны, которую он никогда не видел. Было жаль, потому что этот город показался ему самым красивым, волшебным и таинственным.

- Да не расстраивайся ты так. Когда приеду тебя забирать, на обратном пути проведем в Вильнюсе еще пару дней, - утешила мама.
- Да-да, - подхватил дядя Казимир, - а я вас в Тракай свожу.

Но этому не суждено было сбыться.

***

В местечко автобус пришел уже затемно. На автостанции встречала тетя Аня, бодрая пенсионерка в белом платочке и с радушным лицом. Она подхватила сумку и повела их полутемной улицей к месту отбывания каникул. Всю дорогу женщина не смолкала, болтая на малопонятном наречии, по отдельным словам которого Сережа догадался, что это смесь польского с белорусским. Мама, как ни странно, все понимала и, хотя и с запинкой, но отвечала. Она родилась в этих краях, уехала поступать в Москву, да там и вышла замуж за папу.

Одноэтажный деревянный домик, обшитый давно не крашенными зелеными досками, палисадник от калитки до крыльца, просторная веранда, на которой вскоре накрыли стол.

Больше всего Сереже понравился хлеб. Сладковатый ржаной каравай с тмином дышал деревенской печью. Свежее масло с капельками пахты и вишневое варенье в прозрачных розетках. За окном, в звездном безветрии, маялись сверчки. Вокруг стола за ужином многозначительно прогуливался беспородный пес Базыль в ожидании душистой корочки. На серванте застыла плюшевой игрушкой невозмутимая рыжая кошка Вавёра.

- Ну точно, весь в отца Сергейка, ресницы-то почему не причесываешь? - шутила баба Аня. – А волосы шелковые, как у твоей матери, царство ей небесное, - повернулась она к маме, а затем перекрестилась.

Сергей, как обычно в подобных случаях, смущался. Ресницы у него были длиннющие – редкая девица, даже накрасившись, могла похвастать такими. Однажды во дворе его даже обозвали куколкой, после чего он от досады пытался подстричь ресницы, но был схвачен за руку мамой, которая напугала, что глаза тогда будут слезиться и даже гноиться. А карие глаза, как и прямой точеный нос, достались от отца-грека, который давно разошелся с мамой и жил с новой семьей в другом городе. Мама не хотела в местечке об этом упоминать, не любила бабьих сочувствий и пересудов.

Назавтра она поцеловала Сережу и шепнула:

- Зови тетю Аню бабушкой, ей понравится.

Мама подошла к стене, на которой висела под стеклом пожелтевшая фотография. На ней молодой военный в кителе и конфедератке. Бабе Ане Бог не даровал детей, замужем побыла всего пару месяцев. Муж был поручиком Войска Польского, и в тридцать девятом, едва успев хлебнуть воинских неудач под немецкими бомбами, был отправлен в советский концлагерь. Оттуда попал в армию Андерса. Всего-то два письма за всю войну и получила, одно из-под Тобрука, где-то в Египте, другое из Италии, перед самой смертью. Погиб под далеким Монтекассино. Даже могилку не довелось бедной бабе Ане повидать. Больше замуж не выходила, так до пенсии на почте и проработала. Все это мама рассказала, когда собирали в палисаднике цветы, и строго добавила:

- Слушайся бабушку Аню, помогай по хозяйству. Чтоб не было мне потом за тебя стыдно.

Впервые Сережа оставался один без родителей так надолго. Но он до такой степени ненавидел пионерлагеря с их маршировками, речевками и тошнотворной «Бескозыркой белой, в полоску что-то там», что с радостью согласился на эту добровольную эвакуацию из пыльной, душной Москвы.

Но теперь, провожая маму на автобус, он грустил, и сиротливое чувство одиночества и потерянности в этом чужом краю предательски накатывало подступающими слезами.

- Хотелось бы, теть Аня, побыть еще немного, но не могу, отгулы кончаются, - отвечала мама на уговоры. – Вот приеду Сережку забирать – а там отпуск – погощу с недельку. Ну, бывайте здоровы.

***

По утрам, пока баба Аня суетилась на кухне, Сережа не без удовольствия выполнял ее поручения: относил Базылю миску с едой, потом сыпал пшено или перловку курам, а пока они клевали, доставал теплые еще яички из корзины с утрамбованным сеном, бережно относил их на кухню и аккуратно раскладывал на вышитом рушнике. Потом завтрак на веранде под литовское радио. Подливая варенья в творог, баба Аня иногда переводила ему новости или раскачивалась в такт музыке.

Был и телевизор, старенький, с мутноватой картинкой, скучной первой московской программой и непонятным литовским каналом. Над ним висели ходики с кукушкой, а над железной скрипучей кроватью бабы Ани - распятие. Вдоль кровати – выцветшая плюшевая шпалера с библейским сюжетом наподобие той кукольной сценки, что Сергей видел в костеле. Старый темный сервант с посудой и фарфоровыми статуэтками был единственным украшением «зала», не считая круглого стола, покрытого небеленой льняной скатертью с кружевной оторочкой и обливной керамической вазой на ней, с красными махровыми георгинами, а также пестро-полосатых домотканых дорожек, что стелились от двери до двери. В Сережиной спаленке кроме дивана, обшарпанного шифоньера и пары стульев больше ничего не было.

До обеда вместе пропалывали грядки или подстригали кусты. Пошла первая клубника, и Сережин рот обычно был занят для разговоров.
А вот после обеда, когда баба Аня ложилась отдыхать, и после ужина, когда приходили соседки-картежницы, Сережа оставался предоставленным самому себе и скучал.

- Ты б на сажалку с хлопцами сходил, - говорила толстая тетка Альжбета, тасуя карты.

Сережа уже знал, что «сажалки» - это пруды, образовавшиеся на месте глиняных карьеров вокруг «цагельни» - кирпичного завода. Однажды соседские хлопцы позвали его с собой купаться. Крутой неудобный берег, скользкое дно и мутная вода – не то, что ялтинский пляж, где он с мамой отдыхал прошлым летом. Но главное, почему Сережа не хотел больше гулять с ребятами – это язык. Удивительным образом дети говорили сразу на трех языках и прекрасно понимали друг друга, хотя большинство общалось на диалекте белорусского, хоть и называли они себя не белорусами, а «тутэйшими». А над Сергеем посмеивались и обзывали «москалем».

Девчонки были как на подбор: рослые, грудастые, раннеспелые, с гонорком. К таким не подступишься. Шушукались и хихикали, когда мимо какой взрослый парень проходил. Где уж, чтоб на Сергея внимание обратили. Вернется в Москву – и рассказать будет нечего, когда все ребята, перебивая друг друга, будут хвастаться летними амурными приключениями.

Странная Литва, совсем не такой представлял ее себе Сергей. Когда у местных спрашивал, где кончается Литва, отвечали: «а шут его знает, теперь все перепуталось». В их представлении Литовская земля простиралась от Минска на востоке до Троков на западе, от Браслава на севере до Слонима на юге. «А где ж тогда говорят по-литовски?» – «Лабасы? А, это на Жмуди, ну у Вильни троху, понаехали после войны». А местные – они «тутэйшие», в отличие от иноземных русских, литовцев и евреев.

И тогда он стал исследовать местечко, часами разгуливая в одиночку по пыльным улочкам. Удивительное такое поселение - ни город, ни деревня. В центре площадь с белым барочным костелом и памятником Ленину с облупившейся «позолотой» на фоне двухэтажного сельсовета, где при поляках была управа. Напротив – так называемый колхозный рынок, где в трех рядах старухи торговали отнюдь не колхозными продуктами: ягодами, огурцами, луком, творогом, колбасами. В углу, за сквериком с памятником – автостанция с пустоватым буфетом, гордо именуемым «кавярня». Через площадь проходила главная улица, она же асфальтированное шоссе, вдоль которого выстроились рядком десяток добротных двухэтажных жилых домов довоенной постройки и два уродливых силикатных новодела, которые местный народ называл крамами - продуктовый и промтоварный магазины. На перпендикулярной улице выделялись школа, детсад, бывшая синагога – ныне колхозный амбар, и почта, где служила когда-то баба Аня. Всего-то улиц было с десяток, в основном мощеные булыжником, а на окраинах пыльные грунтовые переулки. Разноцветные домишки были больше деревянные, с серыми шиферными крышами, иногда жестяными, покрытыми терракотовой краской, и непременно с садами-огородами. С задних дворов мычало, блеяло и хрюкало. А уж кукарекало и кудахтало, как в настоящей деревне. На одном конце местечка высилась бело-кирпичная лесопилка, на другом краснела цагельня. Минут за двадцать, не спеша, из конца в конец.

***

Как-то в разгар зноя скучающий Сережа зашел в промтоварный. В пустынном душном помещении царила первозданная тишина, нарушаемая лишь жужжанием полусонных мух. За прилавком сидела с книгой разморенная продавщица в салатовом халате на голое тело. Сережа принялся разглядывать скудную витрину канцтоваров.

- Хлопец, а ты правда из Москвы, из самой? – неожиданно спросила продавщица и улыбнулась двумя золотыми коронками.

Тетке было хорошо за тридцать. Она встала, подошла к канцелярскому прилавку. Высокая, худая, даже плоская. Сквозь травленую перекисью солому темнели корни волос. Под сливообразным носом расплылись в заинтересованной улыбке тонкие жгутики губ. Прямой взгляд смутил подростка. Не поднимая глаз, он сухо ответил:

- Да, а что?
- Скучно, небось, у нас тут после столицы? – продавщица оперлась локтями о стеклянный прилавок. – Баба Аня да куры – вся компания?

Бесстыжий взгляд скользил по обнаженным рукам Сережи, забирался под сатиновую клетчатую рубашку, щипал за скулы. Сережа почувствовал, что краснеет, и ему захотелось убежать. Глаза судорожно перебирали карандаши, пеналы, угольники, авторучки.

- Небось, ни друзей, ни девок тут пока нема? – ее жаркие пальцы легли на плотно сжатые холодные кулачки подростка.

В этот момент он увидел коробку пластилина. А мама оставила ему денег на мелкие расходы. Он осторожно высвободил руки и постучал пальцем по стеклу:

- Дайте мне, пожалуйста, пластилин, - голос его предательски подрагивал.
- Одну коробку, мой прынц? – раздался бабий хохоток со значением.
- Две, - неожиданно для себя ответил Сережа и зачем-то оглянулся.

Когда она давала сдачу, то положила ее не в металлический лоток, а прямо ему в ладонь – как обожгла. Сережа резко развернулся и почти побежал, сжимая всю дорогу в одной руке коробки, в другой копейки.

***

Дома он слепил из зеленого пластилина кукольную копию домика бабы Ани. Крышу сделал коричневой, трубу и окошки – белыми. Вечером принес на ладошке показать бабкам. Тетка Альжбета аж руками всплеснула, выронив карты:

- Гляди, Гануля, твоя хата! Только яблони перед входом не хватает.
Баба Аня и тетка Данута одобрительно закивали.

Назавтра Сергей вылепил с натуры пару соседских беленых домов, но кончился белый пластилин.

- Баб Ань, ты в краму сегодня пойдешь? Купи мне еще пластилину.
- Да че-то ломит меня сегодня, артрит проклятый. Я тебя как раз просить хотела мыла купить… а вот еще, чайник заварочный разбила утром. Сходишь?
- Схожу, только… А там всегда эта продавщица крашеная?
- Галька что ли? Ну, пока сменщица в отпуске. А что, нахамила тебе? Ты не обращай внимания, нервная она, бездетная, мужик у нее молодой, а уже пьет и гуляет по-черному.
- Баб Ань, а что у тебя в маленьком сарайчике, который за смородиной?
- Да пустой он, козу вот когда-то держала, когда силы были.
- А пол там какой?
- Цементный, а что? – насторожилась женщина.
- А можно я там лепить буду, а то домики расставлять негде?
- А чего ж нет. Только пол там не мыт уж который год.

Баба Аня тщательно мыла пол, а Сергей таскал воду, по полведра, из колонки от дороги. Сам помыл небольшое окошко, распахнул настежь дверь, чтобы сохло быстрее и, взяв бумагу с карандашом, отправился в свою первую «экспедицию». Теперь Сергей бродил по улицам осмысленно: он рисовал план местечка. Его захватила идея запечатлеть в пластилине весь поселок.

***

Галька стояла на разбитом крыльце крамы. Сережа было отвернулся, завидев продавщицу, с намерением свернуть в переулок, но было поздно.

– Эй, московский!.. Как там тебя?…

Когда Сергей подошел, она златозубо сверкнула хитроватой улыбкой и бесцеремонно насыпала ему в свободную руку семечек. С той же непринужденностью Галька вырвала у него из рук карандашный набросок плана местечка.

- Это что, план ограбления банка? – пахнуло винными парами, она ехидно щурилась на солнце, не переставая щелкать семечки. – А вот сейчас у дэфензиву сдам. Не, знакомому чекисту позвоню, – расхохоталась и подтолкнула в плечо, так что Сережа оказался в душной тени крамы.
- Небось опять за пластилином?
- Ну да, пару коробок возьму… Еще мыло и чайник для заварки…
- Ну, чайник у меня один, отдам, только если чай пить со мной пойдешь в подсобку, красавчик, – снова хохотнула и заперла входную дверь. – Обед у меня!

Не успел Сергей войти в темное помещение с мешками и картонными коробками, как споткнулся и упал, но не на пол, а на связанные тюки какой-то одежды. В темноте снова послышался хохоток, и рядом плюхнулось тело, тесно прижимаясь к его бедрам. Вскоре он ощутил в паху руку, а рядом с ухом – горячее дыхание.

От нее пахло каким-то пряным «Дзинтарсом», хозяйственным мылом, семечками и дешевым плодово-ягодным вином. Одной рукой она больно обхватила его за шею, другой копошилась в ширинке. «Наверно, сейчас будет «это» – мелькнуло. Стало не по себе, шея ныла. Она прерывисто дышала, пока не впилась пониже уха. Шумное трение воздуха в ее ноздрях раздражало, но одновременно сулило приключение. «Пацаны не поверят во дворе, когда расскажу по приезде…»

Галька справилась с пуговицами ширинки, и он ощутил настойчивое поглаживание. «Нет, только не целоваться…» Он вспомнил ее золотые зубы и черную шелуху на губах. Ее рука пролезла под резинку его трусов. Стало жарко. Он не сопротивлялся и даже приподнялся, когда она разом спускала трусы и брюки. Потом Галька схватила его почти онемевшую руку и положила на свой набухший пупырчатый сосок. Сережа отвернулся и уткнулся носом в галоши, стоящие на стеллаже. Они пахли новой ядреной резиной. Он чувствовал, как ее голова прильнула к паху, а в члене защекотало. «Что я должен делать, что я должен делать?» - стучало в висках. В этот момент он больше всего боялся, что она станет насмехаться над его неумелостью. Но Галька все сделала сама. Тяжело дыша, она села на него верхом, распахнула халат и ритмично задвигалась.

Было тяжело и душно. Время от времени она вправляла выскальзывающий член и наклонялась к лицу, чтобы поцеловать, но Сергей упорно нюхал резину, и поцелуи прижигали только шею. Она начала приглушенно стонать, – почти так же, как он случайно слышал несколько раз ночные стоны матери за стенкой, когда приходил дядя Петя, ее начальник, – и вскоре почувствовал, что ему полегчало, и понял, что «процедура» подошла к концу.

Когда Сережа вышел на улицу, нагруженный десятком коробок пластилина, с второпях застегнутой не на те пуговицы ширинкой, начинался дождь. Ветер клубил пыльное придорожье, а затем порывисто швырял пригоршнями крупные капли, которые, падая в иссохшую пыль, мгновенно становились темными комочками. «Ой, а я ж деньги забыл отдать ей за пластилин… А может, так после «этого» и надо…» Когда он, вымокший, вбегал в сарайчик, прижимая к животу влажные коробки, дождь лил как из ведра.

***

Каждый день ему удавалось лепить примерно по десятку домиков. Чтобы сэкономить пластилин, Сергей использовал пустые спичечные коробки, в изобилии складированные за печкой бережливой бабой Аней, он обмазывал их только сверху. Из того же спичечного картона сооружал заборчики, а ради экономии коричневого использовал для стволов деревьев веточки, которые собирал в саду.

На полу сарая он начертил углем план, и каждое готовое здание аккуратно ставилось на свое место. Когда что-то забывалось или смутно представлялось, он снова шел в «экспедицию», с бумагой и карандашом. На лесопилке пришлось повозиться, чтобы «схватить» нестандартную конфигурацию, а вокруг церкви он кружил больше часа, зарисовывая архитектурные «излишества».

Каждый вечер Баба Аня с подругами заходили полюбоваться новинками. Были ахи и охи, советы и комментарии. Слава разнеслась по околице, стали приходить соседи. Пришлось бабе Ане вкрутить более яркую лампочку и поставить скамью для зрителей. Одна девочка принесла в подарок початую коробку пластилина. А взрослые стали уважительно называть Сережу «наш архитектор». Дверь он обычно прикрывал, чтобы не нагрянули любопытный увалень Базыль или шкодливая Вавёра.

Но однажды вечером дверь неожиданно распахнулась, и, воровато оглядываясь, появилась Галька. Она была в цветастой кофтерке, туфли на каблуках, с накрашенными глазами и губами, с начесом на мытой голове – вернулась, видно, вечерним автобусом из Вильни. Галька, неловко осторожничая, чтобы не наступить на пластилиновое царство, подошла к столу, за которым сидел Сергей, и положила большую коробку конфет.

Сережа уставился на белую пластилиновую школу и почувствовал ее холодные руки на плечах и контрастно жаркие винные пары.

- Соскучился, мой прынц? – вкрадчивый шепот влажных губ, коснувшихся уха.

Сергей отпрянул, подумав о мажущейся помаде, но тут же ощутил ее руку в паху и налитую грудь, трущуюся о его плечи. Теплая волна пробежала по животу. Она развернула стул и упала на колени. Ее руки быстро и умело расстегивали все подряд, а его пальцы, измазанные пластилином, застыли над домиком с так и не приклеенной трубой.

Когда он почувствовал в паху манипуляции прохладных рук, дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла баба Аня.

- Ах ты, курва… – она протянула руку в сторону Гальки, но вдруг схватилась за сердце. Ноги подкосились, и, падая, баба Аня ударилась головой о ножку стола.

Галька метнулась за дверь, в темноту. Сережа встал, красный и растерянный, и бросился в дом, откуда слышались голоса Альжбеты и Дануты. Вбежав в комнату, с расхристанной рубашкой и расстегнутой ширинкой и вымазанными белым пластилином руками, он, заикаясь, выдавил:

- Там баб Аня… – и заплакал.

Бабы кинулись в сарай, запричитали. Потом помогли бабе Ане удобно лечь, принесли воды, и Данута побежала на соседнюю улицу звать медсестру.

***

Ночью скорая увезла бабу Аню в вильнюсскую больницу. Инфаркт и сотрясение мозга. Сережа просидел всю ночь на пороге сарая с включенным светом, тупо смотрел на раздавленные домики и коробку конфет. Ему казалось, что во всем виноваты конфеты. Нужно было вышвырнуть их вместе с назойливой Галькой. Хотя ведь просто так она бы не ушла. Звать старух на помощь? Стыдно. Теперь баба Аня расскажет все маме. Если выживет. Тетка Альжбета так голосила, когда носилки грузили в «скорую», что Сергей понял: плохи дела.

На рассвете одеревеневшая голова уже не держалась, и он задремал, прислонившись к косяку. Разбудил его Базыль шершавым языком, прямо в нос. Как в тумане добрался он до кровати и плюхнулся, не раздеваясь. Только б она не померла. «Родненькая, ну выживи!» – шептал он в мокрую подушку.

К полудню пришли Альжбета, Данута и еще несколько соседей.

- Мамке твоей позвонили, завтра обещала приехать, - сказала дрожащим голосом тетка Альжбета.

Глаза ее были маленькими, покрасневшими. В бороздках морщин на щеках блестела влага, в руках носовой платок.

- У меня пока поживешь... Базыль! – она обняла пса, ткнувшегося ей в колени, и разрыдалась.

Сергей все понял.

- Уже третий инфаркт, ничего не поделаешь, – хлюпая брусничным носом, сказала тетка Данута. – Бедная Гануля, добрейшая душа, царство ей небесное.

Раздались всхлипы. Началась подготовка к похоронам, суета, в которой Сергей совсем потерялся.

Назавтра приехала мама, не одна. С ней был дядя Петя. На безымянных пальцах обоих блестели новые обручальные кольца. Когда они с Сергеем вышли в сад, мама смущенно потупила глаза и тихо сказала:

- Дядя Петя теперь будет с нами жить, – и добавила после паузы: – будет помогать тебе делать уроки и возить на своей машине на теннис, а по выходным на дачу.
- Вы поженились, да?

И тут у Сережи потекли слезы. Ему показалось, что мама его бросила, предала. В момент, когда он чувствовал себя самым виноватым и несчастным на свете. Ему хотелось все рассказать кому-нибудь. А она стояла такая чопорная, в черном, и опиралась на плечо дяди Пети. А баба Аня, такая родная и чужая одновременно, с меловым лицом лежала в гробу, закрыв глаза, чтоб не видеть постыдной Сережиной слабости. Он одинок в этом мире. Его все бросили.

Как в тумане стоял он возле гроба в костеле, когда облаченный в черное и фиолетовое ксендз читал «Анёл пански…» под хоровое песнопение с органом. На кладбище, по католическому обычаю, гроб не открывали, а когда под последние рыдания бабок его опускали в свежую могилу, Сережа положил на крышку пластилиновый домик – тот самый зеленый с белыми окошками и трубой – домик бабы Ани.

В Вильнюсе останавливаться не стали, потому что у дяди Пети назавтра утром важное совещание – только пересадка на вокзале. В окнах скорого замелькали аккуратные домики и растаяли в вечернем тумане. Прощай, пластилиновая Литва, прощай...


-----------------------------------------------------
*первый поворот за собором направо (лит.)
**Сколько с меня? (лит.)
***Цеппелины – блюдо лит. и бел. кухни из тертого картофеля со свининой.
****Добрый день, прошу (лит.)





































© Дмитрий Александрович, 2008
Дата публикации: 2008-03-31 15:13:05
Просмотров: 1933

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 62 число 58:

    

Рецензии

Илона Муравскене [2009-02-22 00:10:27]
Кажется, это был самый первый Ваш расказ, который я у Вас прочитала.
Здорово!
Почему- то именно он запомнился мне больше всего.
Sekmės kūryboje!!!

Ответить
Тамара Ростовская [2009-02-21 13:47:32]
Labai gerai parasyta.Aciu Jums.

Ответить
Денис Требушников [2008-04-02 20:27:44]
Gerai, nežinau, kaip jums atsidėkoti.

Ответить
Владислав Эстрайх [2008-03-31 22:17:14]
Хороший рассказ. Ничего надуманного: правдоподобные герои, естественное поведение и диалоги.
С интересом прочёл и другое Ваше произведение, "Гардеробщик из Буэнос-Айреса". Добротная у Вас проза, Дмитрий.
Порекомендую на главную страницу, если не возражаете...

Ответить