Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Возница

Павел Пермяков

Форма: Рассказ
Жанр: Психологическая проза
Объём: 6374 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Возница ехал по каменному коридору в темноте, путая правое с левым и левое с правым. Подвешенный на изогнутой тощей ноге фонарь на карете неуклюже раскачивался, всполохами света, рождая вокруг себя мешанину теней и призраков.
Я стоял на возвышении, мрачно наблюдая, как экипаж, минуя очередной поворот, приближался ко мне, звуча каменным цоканьем копыт, и думал, что все мы уже мертвы, и это лишь слуга смерти совершает свой объезд во вверенном ему царстве тьмы. Отчасти, это была правда. Ведь я был тем, кто знает толк в подобных делах, я имел дело со смертью.
Наконец, скорбный экипаж остановился подле меня и в одном шаге от массивной смоляной двери, охраняющей вход в святилище, - туда, где распоряжаюсь всем лишь я один, где смысл имеет лишь моя воля.
Кони возбужденно сипели, сами того не осознавая, от испуга или от возбуждения, ноздри их жили своей жизнью, черные губы задыхались белой пеной.
Я посмотрел на возницу. Укрытый плащом с головы до пят, выпростав наружу лишь правую руку с кнутом, он был безучастен к происходящему. Доставив груз к месту его последнего назначения, он полагал свою миссию завершенной. От него несло гнилью.
Те же, кто находился внутри кареты с гробом, немного выступавшим наружу, молча сидели, еще не осознавая, что отдают вновь прибывшего в руки последнего Распорядителя, то есть мне.
Собственно говоря, мне они были не нужны и не были интересны. Но вот тот, кто боязливо, не смея произнести ни звука, прятался там, под крышкой, охраняемый от невзгод внешнего мира лишь тонкой деревянной стенкой, - тот, усопший, но для меня всегда живой и только на миг уснувший, подобно кроткому младенцу, только тот, безымянный, имел для меня наивысшую ценность.
Плоть его была бледна, начавшая понемногу, скрывая свою новую сущность, становить-ся чем-то вроде переходного вещества между тем и этим состоянием материи. Мягкая поначалу, но теперь застывающая, и при нажатии немного упругая от подкожного охладевающего жира. Темные курчавые волосы на голове, мягко вьющиеся и продолжающие, в незнании своем о происходящем, выползать из орехового черепа, повинуясь законам жизни, еще сопротивляющейся смерти, змеятся, молчаливо о чем-то вопрошая хозяина, шепча ему.
Такой хрупкий в своей дощатой люльке, парящий между тем и этим мирами, растерявшийся - именно таким я и люблю тебя, уязвимого. Но, впрочем, с богатой историей ношения пиджаков, штанин, рубах и прочего тряпья. Строящего козни ближнему своему, отхаркивающего по утрам мокроту, гадящего и без конца едящего, едящего, едящего, прищуривающегося перед зеркалом, тщательно причесывающегося. Мечтающего сбежать, унестись из дому, оставив супругу с малюткой на руках - гадкого и, вместе с тем, от пульсирования жизненных соков, возвышенного - таким я и люблю тебя, о, мой ненаглядный усопший!
Сняв с себя пиджак, я аккуратно вешаю его на спинку стула. Теперь, когда мы одни, я свободен от условностей и тут, глубоко под землей - два этажа спуска - в мертвецкой, под раскаленными добела лампами я буду творить свой собственный суд, свое собственное расследование, свое личное знакомство с тобой.
Обойду стороной приготовления, обнажения и расчленения - все было, как всегда, мило и без лишнего трепета, пожалуй, кроме одного момента. Лишь только я взял в руки инструменты и приблизился к затылку моего гостя, как он слегка вздрогнул всем телом, и, открыв правый глаз, лукаво посмотрел на меня. И все. Ничего особенного, не считаю это серьезным происшествием.
Итак, войдя в дом, так сказать, с тыла, я, как всегда излишне любопытный, не мог удержаться, чтобы не заглянуть в то потаенное место, которое есть, как правило, у всех. В данном случае оно находилось на кухне, в прилегающей к ней кладовке, за ширмой, скорее, за старой потрепанной занавесью - там я его сразу учуял. Дотронувшись до ткани, тихонько, лишь двумя пальцами отогнув кончик, я заглянул внутрь.
Внутри было темно и пахло хлором, что-то внезапно коснулось моего лица и стремительно вылетело наружу. Осторожно переступив условный порог, несколько озадаченный, я вошел внутрь.
Минуту спустя, когда глаза мои привыкли к темноте, я стал различать силуэты предметов, находящихся в комнате: длинный стол, несколько тумб, шкафы с наполненными чем-то банками, затейливые инструменты, разбросанные повсюду в беспорядке, развешанные по углам полотенца. Все это было очень странно и напоминало некую знакомую мне обстановку.
Постояв некоторое время у входа, я прошел вглубь комнаты и, увидев в конце ее дверь, решил заглянуть и туда. Но в какой-то момент вокруг стали происходить изменения – плотность темноты уменьшилась, словно начала просачиваться легкая порция света. Все окрасилось в серый цвет, как перед рассветом, и прямо перед собой, на столе, напоминающим разделочный, я увидел лежащую фигуру, прикрытую до груди белой простыней. Лицо человека было неясным, и я - проклятое любопытство! - наклонился ближе к нему, чтобы разглядеть получше.
О, ужас! Жуткие боги смерти! На столе, предназначенном для вскрытия умерших, лежал я сам!
Сознание мое помутилось, тело моментально увязло в сонной неподвижности, и, как в бреду, я повалился на пол. Но вряд ли это была привычная поверхность пола, так как я, минуя всякое сопротивление, полетел вниз, в раскрывшееся подо мной пространство, совершенно ничего не соображая, и, что обычно для меня не свойственно, не требуя от своего разума никакого объяснения происходящему.
Ранним утром, когда лучи восходящего солнца стали лишь касаться кончиков остроконечных крыш домов, и первые птицы звонко обнаружили свои голоса, я, потянувшись, с удовольствием изогнулся своим гибким телом, а затем прошествовал в угол между стеной сарая и соседским забором, где меня ждала миска с утренним молоком.
Напившись и стряхнув с мокрых усов несколько белых капель, я свернулся клубком на солнце, заботливо прогревшим для меня славное местечко прямо на траве, и сомкнул глаза. Нет, я не спал и даже не пребывал в дреме, я находился, как бы это сказать, в состоянии благодушия, полностью осознавая себя и все вокруг.
Я размышлял, перекатывая мысли с одного места на другое, словно играя с ними, забавляясь. О чем же я думал, вы хотите знать? О самом замечательном на свете: о том, как мне повезло, и как все прекрасно устроено - так, что я могу жить и непрерывно чувствовать жизнь, текущую через меня, и что это такой счастье, что хочется улыбаться всем вокруг, пусть даже и беспричинно.


© Павел Пермяков, 2018
Дата публикации: 29.05.2018 09:05:04
Просмотров: 103

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 18 число 67: