Подборка, вошедшая в лонг-лист международного конкурса "45 калибр"
Наталия Кравченко
Форма: Цикл стихов
Жанр: Философская лирика Объём: 214 строк Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
http://nmkravchenko.livejournal.com/198146.html *** Я свернула в сторону от больших дорог, где цветы не сорваны и рассвет продрог, где лесное озеро - словно лик судьбы, где растут по осени строки как грибы. Я стою под ливнями, на ветру планет. Генеральной линии, магистрали — нет! Все дворцы с бассейнами, светские пиры, все пути шоссейные в Скотные дворы - всё, что здесь упрочено - отвергаю прочь. Жизнь моя — обочина, шаг с обрыва в ночь, где репейник колется и поёт вода. Жизнь моя — околица, тропка в никуда! Где не обезличена стадная артель, где своя лишь личная внутренняя цель. Лузеры с бастардами, вы — России честь. С утками стандартными лебедю не сесть. После сна О, сна потайные лестницы, в непознанное лазы. Душа в тихом свете месяца осваивает азы. Проснулась — и что-то важное упрятало тайный лик... Ноябрь губами влажными к окну моему приник. Ах, что-то до боли светлое скользнуло в туннели снов... Оно ли стучится ветками и любит меня без слов? Дождинки в ладони падают, зима ещё вдалеке. День снова меня порадует синицею в кулаке, где в доме — как будто в танке мы, плечо твоё — что броня, где вечно на страже ангелы, тепло как в печи храня. А ночью в уютной спальне я усну на твоих руках, и будут мне сниться дальние журавлики в облаках... Танец Ночь приставит ко мне стетоскоп, к моим снам, обернувшимся явью, и заметит, что стало узко мне земной скорлупы одеянье. Ночь и осень, а пуще — зима - это всё репетиция смерти. Разучи этот танец сама под канцоны Вивальди и Верди. Развевается белый хитон, легкокрылые руки трепещут. Рукоплещет партер и балкон, совершается промысел вещий. Просто танец, чарующий бред... В боль и хрипы не верьте, не верьте. Наша жизнь — это лишь пируэт, умирающий лебедь бессмертья. *** Любовь нечаянно спугнула. Она была почти что рядом. Крылом обиженно вспорхнула, растерянным скользнула взглядом и улетела восвояси, как «кыш» услышавшая птица. Мне Божий замысел неясен, мне это всё не пригодится. Зачем, скажи мне, прилетала, куда меня манила песней? А вот ушла, и сразу стало бесчувственней и бесчудесней. *** Трамвай желанья заблудившийся летит в ночи без тормозов. Жизнь умирает не родившейся и начинается с азов. Но будь хотя бы трижды бабушка - к тебе я ринусь как стрела, не посмотрев на то, что Аннушка на рельсы масло разлила. Трамвай увижу как в тумане я и лица милых из окон... Прощай, надежда. Спи, желание. Остановился мой вагон. Последний день Знаю, умру на заре! - Ястребиную ночь/ Бог не пошлет по мою лебединую душу! ...Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу! А зато... А зато — Всё. М. Цветаева Нет, не на утренней, не на вечерней заре... Это случилось между часом-двумя пополудни. Все разошлись кто куда. Ни души на дворе. Ты торопилась — не будет минуты безлюдней. Выход был найден. Скорее же... Нужно спешить... Скоро с воскресника должен был сын воротиться. Не поддавались рассудку метанья души - загнанность зверя, мучения пойманной птицы. Что вспоминала, от нас навсегда уходя? Пальцы вцепились в виски... Умолкающий Кафка... Год примерялась к крюкам, но хватило гвоздя в час, когда смертной тоски затянулась удавка. Нет ни надежд, ни иллюзий — одна пустота. Выжженный взор прикрывали усталые веки. «Скоро уеду — куда не скажу». Вот и та станция, имя которой запомнят навеки. Пряничный город. Бревенчатый домик. Тупик. Кама, как Чёрная речка, как чёрная яма... Кто тебе виделся в твой умирающий миг? Что твои губы шептали: «Любимые»? «Мама»? Было душе твоей тесно в телесном плену. Но до последней минуты, пока не убита - жарила рыбу для Мура, глотая вину, - эту последнюю дань ненавистному быту. «Это не я», - ты писала. «Мурлыга, прости». Звал за собою в высоты простор лебединый. Жизнь, не держи и домой в небеса отпусти! Быт с бытиём наконец-то слились воедино. Ужаса крик и ликующий радости гимн перемешались в стихе твоём исповедальном. Взгляд напоследок вокруг — что оставишь другим? Что от тебя остаётся и ближним, и дальним? Старый набитый стихами тугой чемодан и сковородка, где наскоро жарила рыбу. Пища земная и пища духовная. Дар сыну прощальный и миру - души своей глыбу. Вот твой, Создатель, билет, получи, распишись! Волчья страна, где и небо затянуто тиной... Царство Психеи, душа, занебесная жизнь - вот твоё Всё, за которое ты заплатила. Прорезь улыбки на белом блаженном лице. В фартуке синем качается тело у входа. Ждёт её Комната в потустороннем Дворце, та, что заказывал Рильке за год до ухода. *** Взвалю на чашу левую весов весь хлам впустую прожитых часов, обломки от разбитого корыта, весь кислород, до смерти перекрытый, все двери, что закрыты на засов, вселенское засилье дураков, следы в душе от грязных сапогов, предательства друзей моих заветных, и липкий дёготь клеветы газетной, и верность неотступную врагов. А на другую чашу? Лишь слегка ее коснётся тёплая щека, к которой прижимаюсь еженощно, и так она к земле потянет мощно, что первая взлетит под облака. *** Поэзия не знает дня рожденья. Ещё не воплощённая в словах, она была озвучена гуденьем, журчанием, шептаньем в деревах, небесным громом, рыком динозавров... Заполнив чёрный космоса провал, зародыш поэтического завтра в утробе мира тайно созревал. Из бренной пены, вдохновенной дрожи, выпутывая голос из сетей, она рождалась, тишину корёжа страдальческим мычаньем предлюдей. Теперь уже не вызнать, не исчислить, как чувства, переросшие инстинкт, преображались постепенно в мысли, как те потом перетекали в стих... Добравшись до истоков этой жажды, себя на любопытстве я ловлю: кто, на каком наречии однажды исторг из глотки: «я... тебя... люблю!»? Сквозь хаос ритмов, щебетанье птичье пробилась мука музыки немой. И стало тех слогов косноязычье рождением поэзии самой. *** А телеграммы радости скупы, но боль щедра и горечь хлебосольна... Не отыскав нигде своей тропы, не стала я ни Сольвейг, ни Ассолью. Я так от этой жизни далека, где всё прекрасно: лица и одежда. Грызёт меня всеядная тоска. Соломинкой прикинулась надежда. Я жизнь свою сумела не прожить по-своему, как я того хотела. Зачем сейчас всё это ворошить? Душа достигла своего предела. Жить не сумела? Чем-нибудь другим займись... Как небо — предвечерним светом... Решай загадку замогильной зги, что нам была предложена поэтом. Уходят дни, неудержимо мчась, летят, как пух от ветра дуновенья. Проходит жизнь. Особенно сейчас. Особенно вот в это вот мгновенье. © Наталия Кравченко, 2013 Дата публикации: 18.07.2013 11:39:51 Просмотров: 2002 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |