Дотронуться рукой до радуги...
Владимир Борисов
Форма: Рассказ
Жанр: Утопия Объём: 11710 знаков с пробелами Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Дотронуться рукой до радуги... Небольшая серо-зеленая ящерка, легко обогнула тронутый ржавчиной кованый прут решетки, вмурованной в кладку оконного откоса и, промелькнув на истертом ракушечнике подоконника, застыла на ярко-белом, влажном, мельчайшем речном песке, тонким слоем рассыпанном на серебряном блюде. Песок этот, применяемый для посыпания свежих чернил на рукописных свитках, по мере высыхания пересыпался в специальные оловянные песочницы, которые молодые дьяки и переписчики носили по обычаю на поясах, рядом с чернильницами, выточенными из полупрозрачного, молочно-волнистого алебастра. Молодой послушник, неполных двенадцати лет, ярко-рыжий, с круглым, глуповатым лицом, густо припорошенным крупными веснушками, длинным гусиным пером потянулся пощекотать ящерицу и тут же звонкая, увесистая затрещина, отпущенная ему стоящим рядом с ним древним, но еще довольно крепким монахом - наставником, отцом Иоанном, отбросила мальчика от аналоя. - Вот же глупый и ленивый отрок! А ну-ка быстро повтори, что я тебе только что сказал. Пацаненок страдальчески наморщил узкий лобик, почти полностью скрытый стриженными под горшок, цвета начищенной меди волосами и, потупившись, уставился в рассохшиеся, украшенные многочисленными чернильными кляксами и пятнами свечного воска, половые доски кельи. - Прости отец Иоанн,- шепнул он, не поднимая взгляда. - Прости, я отвлекся... - Сам вижу, что отвлекся... Уже более миролюбиво буркнул старик и, приподняв сухими, темными, словно пергамент пальцами подбородок послушника, глядя в упор в его зеленоватые, круглые глаза, проговорил медленно и веско. - Заглавные буквы всегда выписывай четко, без наклона и тонким пером. Дабы опосля в них можно было легко накладывать жидкую киноварь, лазурь или охру и краски оные не смешиваясь, играли бы сами по себе, звонко и чисто. Номера стихов, напротив, пиши только черной сажей и толстым пером, тут украшения не к чему... А сам текст Святого писания, выполнять лучше смесью сажи, чернильного ореха и разведенной водки, такие чернила ложатся плотно, четко и долго не выцветают. Уяснил Федя? Тот кивнул головой, но, скосив глаза, продолжал незаметно наблюдать за разомлевшей в песке ящерицей. - Хорошо отрок, верю и наказывать сегодня, пожалуй, не буду. Перепиши дважды от Луки и на сегодня все. До вечерней службы ты свободен. Монах перекрестился, подал послушнику руку для поцелуя и, пригнувшись, вышел через низкий для его долговязой фигуры, дверной проем. -... До вечерней службы ты свободен... Негромко передразнил ушедшего наставника расстроенный мальчик и уже откровенно уставился на незваную гостью. - Тут, дай Бог к следующей обедне уложиться...Шутка ли - дважды от Луки!? Перо писаря, все ближе и ближе пододвигалось к драконьей голове ящерицы, но та, не дожидаясь прикосновения, юркнула вниз по оштукатуренной стене и скрылась в щели пола. - Ну вот и она убежала... Обиженно протянул Федя, а руки его уже привычно раскладывали и разглаживали тончайший лист рисовой, китайской бумаги, сквозь который хорошо были видны тонкие, черные полосы, начертанные прямо на наклонной поверхности небольшого стола, аналоя. -Перепиши дважды.... Перепиши дважды … Ишь, взял манеру, чуть что, сразу же подзатыльник, или того хуже, на горох… Всю ночь потом, после этого гороха колени огнем горят. Вот возьму, да и расскажу все иеромонаху Владимиру. Пусть он на него епитимию наложит, за то, что тот послушника обижает. Что я ему, варнак, какой? Да всем известно, что пока человек постриг не прошел, его и трогать - то наказуемо. А тут чуть что... За окном потемнело. Зашумели вековые сосны, вплотную примыкающие к монастырским стенам, светло-серым, в больших проплешинах осыпавшейся штукатурки . Мальчик перекрестился и зажег несколько темно-коричневых, тонких, восковых свечей. В келье сразу же стало светлее и послушник заметно повеселел. - Ну и ничего страшного, если и не успею к вечерней молитве. Все равно никто, кроме меня сейчас в обители и не сможет так красиво тексты переписывать. Был дьякон Михаил, так говорят, совсем ослеп, ему уже и не доверяют подобную работу. А у самого отца Иоанна, руки трясутся, - какие уж тут заглавные буквы, да еще, если с узорами... Мальчик аккуратно переписывал строчку за строчкой, не переставая разговаривать вслух сам с собой. Судя по всему, разговоры эти давно уже вошли у него в привычку и казалось, он сам не замечал, что и о чем говорит... - Говорят в Москве, давно уже создали такой пресс, в который только всунешь бумагу, а оттуда уже бац и готовая страница, с вязью и вензелями.... Врут, должно быть.... Хотя с другой стороны, почему бы и нет? Вон, монеты чеканят, так может быть и здесь тоже самое? Нужно только клеше аккуратненько вырезать, да чернил не жалеть...А у нас, тут, на Поясе Каменном, до сих пор по рукописным служат... Первые, крупные капли дождя упали на бронзовый, почти черный от времени отлив под окном и разбиваясь на сотни мельчайших брызг, веером осыпали подсыхающий песок. Гроза с ее громовыми раскатами и шипящими, мертвенно - синими молниями, грохотала несколько в стороне, но ливень за окном разошелся не на шутку. - Ишь, как Илья-пророк разбушевался! Вновь разговорился мальчик, испуганно бросая взгляды на темно-серую массу воды, с ревом пролетающую мимо окна. -И что ему там, на небесах неймется? Вторую уж неделю поливает. Хотя отец Иоанн говорит, что это только здесь, для нас грешных, время течет медленно, а там наверху, для Боженьки и тысяча лет за один день пролететь может. Хотя здесь положим, он, наставник - то мой, пожалуй, несколько и подзагул. Прости господи! -Послушник испуганно оглянулся на дверь и трижды перекрестился. -Ведь, что такое день!? Утренняя молитва, трапеза, урок по писанию, да вечерня … Вот он и пролетел, день - то. А тут тысяча лет.... Нет, совершенно точно приврал отец Иоанн - прости его, Господи, неразумного. Перо в руках мальчика предательски скрипнуло и он тут же, без сожаленья вышвырнул его в окно, в непрекращающийся ливень. Скрупулезно перебирая из заранее припасенных, кучкой лежащих на длинной скамье перьев, мальчишка выбрал новое и, склонив голову, продолжил: ... «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день; ибо Плоть Моя истинно есть пища ... Да не усомнится никто в том, что это не простое вино и не простой хлеб, а подлинные Тело и Кровь Христовы»…. Послушник обмакнул остро отточенное перо в чернильницу и уже было принялся вновь за свое кропотливое и тяжкое ремесло, как неожиданно мощный раскат грома (словно возле самого уха сухую доску преломили), заставил мальчика непроизвольно втянуть голову в плечи и съежится. - Ой, что делается!? Зачастил, торопливо крестясь, послушник, подбегая к окну. Ливень выдохся, прекратился и странные, багрово-черные тучи спешно поползли на восток, в сторону от села Каменки, куда-то в безымянное урочище. Туда, где как он слышал от мальчишки алтарного, в прошлом году государевы рудознатцы, отыскали необычайно богатое месторождение самородного золота. - Эх… Не без зависти протянул мальчик, лежа на прохладном и широком подоконнике и жадно вдыхая необычайно свежий после грозы воздух - Эх, мне бы такой фарт подвернулся, с золотом - то, я бы, пожалуй, оставил обитель.... Какой резон перьями скрипеть, когда в карманах тысячи!? Федя через плечо осмотрел темную, с прокопченными углами келью, хотел, было перекреститься, но, передумав, вновь высунулся в окно. А там!? Чистое солнце светило жарко и ярко, будто и не было этих двухнедельных затяжных дождей и этой грозы, страшной в своем первородном гневе. Каждая лапа расхристанных ливнем сосен, каждый кирпичик монастырской стены, каждый крест на золоченых церковных куполах, царапающих казалось самую синь небес, курились тонким и легким парком, неспешно уплывающим голубую ввысь. Но самое главное, что поразило мальчика, это конечно радуга. Такой радуги он, пожалуй и не видел никогда. Яркие, сочные цвета ее поражали воображение. Синий, красный, фиолетовый....Один конец ее терялся где-то позади монастыря, его и не видел послушник, а вот другой, другой казалось, упал на большую поляну, среди соснового бора, туда, где громоздились черные, прокопченные гранитные глыбы древнего языческого капища. -Вот бы дотронуться до этой радуги. Вот бы... Но мысли его совершенно неожиданным образом тут же поменяли свое направление. - А вдруг, вдруг это знак мне!? Мальчик потрясенно соскочил с подоконника и, упав на колени, истово перекрестился... ...- Вдруг это не просто радуга, промысел Божий и мне отыскать самородное золото? А вдруг... Федька вновь подскочил к окну, но радуга как приклеенная все еще указывала на заветную поляну. ...- Я быстро...Я, я быстренько! Прокричал мальчик куда-то в сторону окна и сбросив легкие лапти, как мог скоро натянул на по-мальчишески грязные ноги, сапоги, обильно пропитанные медвежьим салом. - Тут всего-то версты три, не более.... Через час уже обратно возвернусь. Убеждая самого себя, послушник выскочил из кельи, бегом спустился с крутой лестницы ведущей на мощеный брусчаткой монастырский двор и поспешил к воротам. Привратник (огромный, черноволосый монах, поверх рясы опоясанный широким кожаным ремнем с длинным мечом на боку), что-то прокричал мальчику вслед, усмехаясь в путанную, без единого седого волоса бороду, но перечить ему не стал. Послушник, хотя бы и парнишка, но человек вольный, таким завсегда двери открыты. А тот, неторопливо махнув рукой монаху (дескать, я скоро), уже бежал, скользя по мокрой траве в сторону чистого, пропахшего смолой и скипидаром соснового бора... ...Поляна, открывшаяся взору запыхавшегося мальчика, оказалась неожиданно большой, почти идеально круглой. Большая, в два человеческих роста каменная баба с безглазым лицом и обвислыми грудями, возвышалась на небольшом пригорке, аккурат по центру поляны. Но радуги, радуги уже не было... - Вот дурак же, прости Господи! Ругнулся послушник, запыхавшись и направляясь к капищу. - Отправился за золотом, а лопаты, какой-никакой взять не удосужился... Он подошел к грубо вытесанному каменному изваянию, потрогал его влажную, тронутую лишайником поверхность и обиженно всхлипнув, присел рядом, прямо на траву. ...Через четверть часа, отдышавшийся послушник поспешил обратно в монастырь: гроза грозой, а урок заданный ему отцом Иоанном никто не отменял. …Перед распахнутыми и отчего-то странно покосившимися тяжелыми, воротами, монаха-привратника не оказалось, а посреди широкого монастырского двора, кучка странно одетых людей окружила высокую женщину с непокрытой головой и черных стеклах на глазах. Стекла зеркально блестели, а женщина, облизав ярко-красные губы, громко проговорила в большую, помятую, металлическую трубу. ...- Дамы и господа. Мы находимся на главной площади чудом уцелевшего архитектурного ансамбля мужского Святониколаевского монастыря в Верхотурье, основанном еще в 1604 году, монаршим соизволеньем Бориса Федоровича Годунова. В тысяча девятьсот двадцать девятом году, монастырь был распущен, перешел в ведомость Уральского отделения НКВД, отдан под детскую колонию, а монахи, послушники и художники иконописной мастерской, расположенной на его территории, были по большей части арестованы и осуждены. Сейчас ведутся переговоры о передаче всех монастырских построек в лоно православной церкви... Сопровождаемый недоуменными взглядами, мальчик направился к каменной лестнице, ведущей в келью переписчиков, но вход на нее преграждала ярко-красная, металлическая цепь, с прикрученной к ней табличкой, вырезанной в виде стрелы: «НАЧАЛО ОСМОТРА». © Владимир Борисов, 2011 Дата публикации: 02.03.2011 00:28:03 Просмотров: 3716 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |