Кукушкины слезы
Валерий Панин
Форма: Поэма
Жанр: Поэзия (другие жанры) Объём: 663 строк Раздел: "Все произведения" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Роман в стихах - У него столько талантов, что хватило бы на несколько человек. - Но он ни один из них не реализовал… - Нет, ты не права. Он сумел остаться порядочным человеком. - Это его и сгубило – он не выбился в люди… (Из разговора двух подруг) Какое странное желанье: Начать роман, притом в стихах. Пусть не грозит ему признанье (Предвижу даже: полный крах), Но приговора в графоманстве Поверьте, вовсе не страшусь. Упрёков в гордости и чванстве Оспорить также не решусь. Всё это есть. Я каюсь: грешен! Мы все в желаниях слепы… Но кто в мечтах себя не тешил Обожествлением толпы, Назойливым вниманьем прессы, Дождём из премий и наград, И кто богемные завесы Хотя бы приоткрыть не рад?! Таков и я. Но есть отличье От славы жаждущих юнцов: Я, к счастью, не забыл приличье, Мне сорок семь, в конце концов! Тщеславья мук не ощущаю, Мелькать в рекламе не хочу. Тебе роман я посвящаю, Тебе на суд его вручу. И к чёрту суету и славу – От них душа не задрожит! Мое творение по праву Тебе одной принадлежит… Чем всё закончится, не знаю И, помолившись, начинаю. За труд прощенья не прошу – Я всё на Пушкина спишу. Ему невольно подражаю Размером, построеньем фраз. И если славы не стяжаю, Так помяну его не раз. Глава Первая. …Ему романтиком неисправимым Судьбой начертано до гроба быть. Как жить – он знает. Не умеет жить. I «Как мир чудесен и прекрасен, И сколь загадочного в нём, А день и солнечен, и ясен Под тёплым летним ветерком. Вокруг людей столпотворенье, Машин, коней, телег движенье. Как будто все сошли с ума И разом бросили дома: Спешат, кричат, бегут куда-то, Несут, кряхтя, мешки, узлы. Подняв повыше подолы, В автобус бабы лезут с матом, Беззлобно костеря народ, Забивший кладью весь проход!» II Так думал, глядя с изумленьем, Мальчонка щуплый лет семи, На это светопреставленье, Возню с машинами, людьми. Автовокзал и парк с газоном Ему казались Вавилоном. Впервые в семь неполных лет Увидел он огромный свет. До сей поры, своей вселенной Считал он милый Манжерок. Там всё и вдоль, и поперёк Он изучил проникновенно И верил: есть село его, А больше нету ничего! III Я представляю вам мальчишку. Знакомьтесь: вот он мой герой! Из-за него пишу я книжку, Из-за него не сплю порой. Мне память не даёт покоя… Где слово подобрать такое, Чтоб слёзы описать и боль, Донесть сиротскую юдоль До вас без ложного кокетства? Их плач негромкий по ночам, Тоску по родственным плечам... Позор стране, укравшей детство! Где миллионы словом «мать» Не могут никого назвать… IY У Пушкина его Евгений Был знатен и нужды не знал. Устав от света, пленник лени, К больному дяде поспешал (Онегина ждало наследство). Он отыскать от скуки средство Хотел от общества вдали, И был духовно на мели. Но не нашёл он там веселья: С Татьяной встретился, и с ней Хандру почувствовал сильней. Убил соседа от безделья… Не стану все перечислять – Роман обязан каждый знать. Y А мой герой, по меркам скромным Времен «застойной» старины, Не знатен. И к тому ж рождённый Не лучшей дочерью страны – Его оставила в детдоме. Ни теть, ни дядь, ни бабки. Кроме Сестры постарше – никого, Кто бы согреть хотел его. Жила сестренка в интернате Как он, «казанской сиротой», Считалась доброй и простой, И помнила всегда о брате. Ему писала, как могла, И встречи в будущем ждала. YI Теперь я должен, мой читатель, Не забывая ничего, Как добросовестный писатель Назвать героя моего. Кем был рождён и как воспитан, Учился где и чем начитан, К чему имел свой интерес, Каков был рост и полный вес. Какое было окруженье: Друзья, враги, любви предмет, И чей выслушивал совет. К кому испытывал почтенье, В ком дружбу искренне искал, И кто был главный идеал. YII А после, по канве романа, Как будто грех какой тая, Внушать решительно и рьяно, Что мой герой совсем не я! Но это ложное кокетство – Для автора всего лишь средство Укрыться за чужой спиной, Иметь возможность под рукой – Завуалировано, тайно – Хвалить героя… и себя! Ругать… так тоже ведь любя, Блюдя традицию лояльно. Но я, чтоб прецедент создать, Решил все правила сломать! YIII Я о себе пишу! Возможно, Самонадеянно чуть-чуть И как-то на душе тревожно. Но этот мой нелёгкий путь, И опыт, что накоплен миром, И тот, кто стал для всех кумиром Мне руку в помощь подадут И я создам достойный труд… Как всякий, Пушкина читая, Я слушал музыку стихов И рифм игру, и ритмы строф, Сюжеты залпом поглощая, Где красота и легкий слог Приводят каждого в восторг. IX Ах, детство, детство – время Божье! Когда ещё едва читал, Я с восхищением и дрожью Рассказам Пушкина внимал: С корытом проклинал старуху, И жаждал превратиться в муху, Мечтал лететь куда хочу, А нечисть предавать мечу. Захваченный воображеньем, Я лук натягивал стрелой, Встречался с Чудо-головой И смело ей грозил сраженьем, И Елисеем славным был… Я это счастье не забыл! X Я до сих пор, читая, вижу Не буквы в книге, а кино, И ярче, образней и ближе Простой реальности оно. Истоки призрачных мечтаний Лежат, возможно, в подсознаньи: Я в детстве целый год болел, Едва недуг свой одолел. Но пребыванье в карантине Как видно принесло плоды – Мечтая там на все лады, Я рисовал себе картины И часто путал явь со сном, Как будто в мире жил ином. XI Но и реальность не сдавалась: Куда ни глянь – везде она! С моими грёзами сражаясь, Лишала благостного сна. И все ж, судьба меня хранила, Защиту мне свою дарила. От козней, подлости и зла Меня спасала, как могла… Дано Всевышним мне с рожденья Иметь дилемму пред собой: Идти отважно за судьбой Или в мечтах искать спасенья. И я, синицу сжав в руках, Мечтал всегда о журавлях! XII Приют сиротский в Манжероке В тридцатых создан был годах. В нём дети отбывали сроки, А папы, мамы – в лагерях. С войной прибавились заботы: Уже солдатские сироты Игрою оглашали двор И плачем мрачный коридор… От года царского расстрела Довлеет над Россией рок: Не прекращается поток Детей, чье детство обгорело. Забывши Бога, наш народ Исправно поставлял сирот. XIII Тому, кто первый раз приходит Случайно в детские дома, Сравнение на ум приходит: «О, Боже мой! Да здесь – тюрьма!» Унылы стены, быт казённый, Детишек облик обозлённый, И запах хлорки и нужды. Повсюду явные следы Такой тоскливой безнадёги, Что гость невольно поспешит, Услышав детский крик души, Унесть свои подальше ноги. А кто у власти – высоко, К ним докричаться нелегко. XIY Я всех страстей, которых много, Не в полной мере описал. Уж заодно (не очень строго) Хочу представить персонал. Здесь все, за редким исключеньем, Работу мнили злоключеньем. Из них едва ли б кто-то мог Достойно зваться «педагог». Без зла – бездушно, безразлично – Сиротам сыпали тычки, Не замечая их тоски. Они на поприще обычном Свое призванье не нашли. В приют «ушинские» не шли! XY Мне повезло. Судьбой хранимый, На трудном жизненном пути, Имел я Ангелов незримых. И зримых тоже смог найти. Они участье принимали В моей судьбе, как будто знали, Что в этом хрупком пацане Хранятся где-то в глубине Ему не ведомые силы. В груди имея сердца жар, Иль педагога славный дар, Они сиротский холод стылый Во мне сумели растопить, Любовь к прекрасному привить. XYI Я к ним вернусь еще в романе И всех подробно опишу. Их образ, словно свет в тумане, Во век в душе не погашу. А это долгое вступленье Пора закончить. Все сомненья Разрешены. И мой рассказ Подробный, честный, без прикрас, На суд насмешливый, пристрастный Предоставляю! Будь что будь - Идущий да осилит путь! Мой труд – надеюсь, не напрасный, – Кому-нибудь, в ком боль и тьма, И в самом деле, даст ума? XYII На юге Западной Сибири, Где горы небо в клочья рвут, Земля – прекраснейшая в мире – Сверкает, словно изумруд! Алтай родной! Мой край напевный, Как Боги гор – такой же древний. Твои вершины, синь озер, Простор тайги, цветов узор Меня приводят в восхищенье. Запали в сердце навсегда Долины, чистая вода, Ущелий мрак без освещенья, Пещер таинственный гранит… Там все историю хранит. XYIII Народ воинственный и гордый Предания седых веков Передавал через аккорды Забытых древних языков. Лишь зазвучит топшура ода, Услышишь ты без перевода Воды бушующей потоп, Всесокрушающий галоп Коней приземистых и быстрых, Батыров сказочную мощь, Творивших молнию и дождь, И русла речек каменистых. Здесь горловой напев певцов Рисует подвиги отцов. XIX Алтайцы жили племенами На перекрестке двух культур. Старались в мире быть с богами, Вели потомство от уйгур. В долинах сеяли, пахали, В горах железо добывали, А в основном растили скот – Народа и семьи оплот. В тайге козлов и белку били. От ворогов храня страну, Вели с Джунгарией войну. И, верно, до сих пор бы жили Среди врагов, войны и бед, Когда б не северный сосед. XX Когда войною постоянной Врагу ослаблен был отпор, И стал угрозою реальной Порабощения позор, Зайсаны Курултай собрали, Царице ходоков послали – Она им волю шлет свою: «Принять в Имперскую семью!» – Алтай вошел в состав России! Народ из нескольких племён Был, наконец, объединён Без унижений и насилья. А в этом крае русский люд И раньше находил приют. XXI Уж дни те в памяти померкли, Когда впервые на Алтай Противники царей и церкви Пришли искать небесный рай. Глухой тайгою пробираясь, Крестом двуперстным осеняясь, Из бревен ставили забор. Рубили избы, бани, двор, Валили чохом кедры, ели, Скоту косили сено в срок, Зимою добывали в прок Меха зверей. Они сумели Язык хозяев перенять И к ним сватов своих заслать. XXII И постепенно, год от года, Имея каждый свой исток, Как две реки – так два народа – Слились в один большой поток. Из-за прироста населенья Возникли новые селенья, С товаром ехали купцы – Цивилизации гонцы. Для нужд торговых и военных Тянулся Чуйский тракт на юг. И поднимал железный плуг Пласты в долинах заповедных, В лугах альпийских без вреда Бродили тучные стада. XXIII С тех пор в Катуни бирюзовой Воды немало утекло. Преданья старины суровой В наш век как мутное стекло. И, как бы ни было обидно, Нам в прошлом многое не видно. Чем дальше век, тем тоньше след, Тем меньше знаем мы ответ На то, как жили наши предки. Они в былые времена Не оставляли письмена, Ведь грамотеи были редки. А идол каменный молчит – Свою историю хранит. XXIY Стрелою время пролетело, Забылось многое давно… Хотела мать иль не хотела – Родился я в Шебалино. Село районное лежало Перед Симинским перевалом. Работу людям и доход Давали: маслосырзавод, Колхоз, сельпо; для зим суровых Валяли валенки в цеху И шили шубы на меху, Давили сок для вин дешевых. На общий взгляд со всех сторон Не из последних был район. XXY Я с матерью расстался рано. Отца, считай что, и не знал. О них неточно и пространно Обрывки сведений собрал. Отец – алтаец из кипчаков, В войну освобождавший Краков, А мать – из рода казаков, Сбежавших с Дона от оков. Моих три дяди воевали: Бобой убит, другой – Аржан – В санбате от смертельных ран Скончался. Третий – Димой звали – В конце войны принял приход И исповедовал народ. XXYI В те годы многие солдаты Кто в церковь шел, кто в кабаки. Им ночью снились медсанбаты, Друзья без ног и без руки. Им было трудно, невозможно Смотреть и знать, как безнадёжно Отстала от Европы Русь. В деревне захудалый гусь Был недозволенным богатством. А там, в Европе, средь руин И хлеба вдоволь, сладких вин Полны подвалы… Святотатством, Наверно, было бы считать, Что лучше б им не побеждать! XXYII В кругу фронтовиков-героев Слетали часто сгоряча Слова, что не туда мы строем Пошли со смерти Ильича. Что слишком рьяно мы косили «Врагов народа» по России, И вместо истинных врагов Сгноили в лагерях сынов, Что Родину венчали славой, Или могли бы увенчать… Народ уже не мог молчать, И вновь с жестокостью лукавой НКВД погнал в ГУЛАГ Этап из тех, кто брал Рейхстаг. XXYIII Но был другой «этап» – незримый: В строю отцов и матерей Шли арестантами немыми Полки «кукушкиных» детей. Чужие гнёзда разоряя, Птенцов невинных собирая, Страна сгоняла их в приют. Там каждый был одет, обут, Снабжён трёхразовым питаньем – Хватало вроде бы вполне, И даже лучше, чем в семье: Ученье, игры, воспитанье… Но почему ж, при всём при том, Им ночью снится отчий дом? XXIX Они всегда молчат о драме, Но часто в сонной тишине Сорвется крик: «Хочу я к маме! Отдайте, люди, маму мне!» Но им в ответ – одно молчанье. И утром – разочарованье: Казенный дом один на всех И редкий невесёлый смех, И взрослый взгляд на детских лицах… Прости, читатель… Столько лет Прошло с тех пор. А всё ж, нет-нет, Мне ночью мой детдом приснится… Я после сам не свой хожу, Покой нигде не нахожу … XXX Мелькают прошлого картинки, Их память накрепко хранит: «При свете тусклой керосинки Ночная няня сидя спит, А в тёмной спальне коек тридцать. Вот кто-то вдруг начнет возиться, Потом тихонько подвывать И со слезами маму звать. За ним еще один проснется – Теперь уж двое заревут, А там другие к ним примкнут, И тут такой концерт начнется… Но няня матом завернет – Порядок мигом наведет!» XXXI Мы в прошлом многого не знаем И часто с выводом спешим. А если что не понимаем, То на историков грешим. У нас среди других ученых И академиков лощеных Один Историк не в чести. Ему приходится нести И груз, и тяжесть обвинений: Мол, там солгал и обманул, А там от правды отвернул. У каждого сто тысяч мнений И вряд ли сразу разберёшь, Где правда чистая, где ложь. XXXII Едва «царёк» на трон взберётся И ну – историю менять. И так за бедную возьмётся, Что трем НИИ не разобрать! Где подцепили мы заразу: Кроить былое по заказу? Зачем в угоду подлецам Даем им званье «мудреца»?.. Мы до сих пор рабы «генсеков»: Готовы «первых» прославлять, Их фразы хором повторять, Портреты вешать по сусекам, Но стоит им оставить пост – Мы их чихвостим в полный рост! XXXIII И есть две крайности в наличье: Одна – во всем хвалить страну (Порой дойдет до неприличья Да так, что скажешь: «Ну и ну!»), А то вдруг – критиками станем И жалобами всех достанем, Что в прошлом было всё не так, Тот был злодей, а тот – дурак: Страну засеял кукурузой. Другой – застоем задушил, Себя, чем можно, наградил И в гроб сошёл под этим грузом, Оставив людям на кону Пустые полки и войну. XXXIY А после недруги шутили (Куда ж без них – без шутников?): «Вы за три года схоронили Трех «генеральных» стариков!» Но мы за два десятилетья Хватили столько лихолетья, Что вряд ли есть еще пример: Разрушили СССР, Из танков в Белый Дом стреляли, Врагами сделали друзей, Сослали коммунизм в музей И рубль на доллар поменяли. …Была еще Чечня, террор… И поражения позор. XXXY Все так стремительно случилось, Вдруг разлетелось в пух и прах, Как будто впали мы в немилость У Бога там, на небесах. Иль разом возмутились духи И по стране чума разрухи Тайфуном страшным пронеслась. Никчёмной оказалась власть И согрешила пред народом. Ведь без войны и мятежа Мы стали жертвой грабежа, Мы вымирали с каждым годом! И стал для нас один кумир: Бандит, чиновник и банкир. XXXYI Но нет страшней и злей «наследства» (Его не сбросишь, не спихнёшь): Мы погубить сумели детство И потеряли молодёжь. А есть ли хуже преступленье – Убить младое поколенье, Разрушить дом, семью, страну? Ведь даже в страшную войну Примеров не было позорных – Забыть о детях хоть на час! И в лабиринтах теплотрасс Мы не растили беспризорных, Узнавших с самых малых лет Убийства, секс и клей «Момент». XXXYII Ни для кого уже не странно, Когда вещает нам экран: «Ах! Семилетняя путана! Ах! Пятилетний наркоман!..» За десять лет реформ, помалу, Учились дети криминалу, Тому, как в мире выживать, В котором враг – отец и мать, А воровство и секс-услуги – Всего лишь способ хлеб добыть; Здесь дышат клеем, чтоб забыть Жестокий мир, где люди – слуги В кровавом царстве Сатаны… Нам дети стали не нужны! XXXYIII И так страна «разбогатела», Настолько стала «процветать», Что от щедрот открыла «дело» – Детей за «бабки» продавать! И покупатель заграничный Берет товар экономичный: Зачем дитя самим растить, Коль проще деньги заплатить?! Мы до сих пор читаем страсти Про то, как мучают сирот, Как их пускают в «оборот» И разбирают на запчасти… Царь Ирод – тот честнее был: Он всех младенцев перебил! XXXIX Скажи мне, Родина родная, Когда свернули мы с пути? В какой период воля злая Сумела нас с ума свести? Скажи, какой ужасный ворог Навел на разум тёмный морок И на страну упала мгла? Кто из Двуглавого Орла Так гнусно вылепил Кукушку, Которая плодит птенцов Без матерей и без отцов? …Мне не забыть одну старушку, Сказавшую попу с тоской: «Я умираю сиротой…» XL И все ж, я твой птенец, Россия! Не мне судить тебя за грех. Я всем твержу, что ты – Мессия, И станешь Светочем для всех! Очистишь ты свои одежды И снова маяком Надежды Укажешь нам, заблудшим, путь, Поможешь всем постигнуть суть Простых законов мирозданья, И вместо призрачных идей Полюбишь ты своих детей. Иначе ждет нас наказанье: Родные гнезда разорив, Мы быстро превратимся в миф. XLI Читатель мой! Я, слава Богу, Осилил первую Главу! Я только вышел на дорогу И где конец – не назову. Ах, Пушкин, Пушкин! Мой мучитель! Да, ты для нас для всех – Учитель И первый средь других имён. Зачем я был тобой пленён? Зачем я – гордости в угоду – Взвалил на плечи этот труд? Читатель, мы простимся тут, И к новому, быть может, году С тобою встречусь я опять – Стихами буду забавлять. Конец первой Главы. Август 2007 год. © Валерий Панин, 2008 Дата публикации: 06.04.2008 20:43:27 Просмотров: 3085 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |