Внимание!!!
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Из смуты в омут

Марк Андронников

Форма: Рассказ
Жанр: Историческая проза
Объём: 48212 знаков с пробелами
Раздел: "Историческая проза"

Рецензии и отзывы
Версия для печати

РАССТРЕЛ

Пленные «красные» оказались вовсе не такими монстрами, как их обычно представляли. Один — безусый худенький мальчишка, едва ли перешагнувший порог восемнадцати лет. Весь белый от страха. Второй — из идейных. Крепкий коренастый мужик. Не из рабочих, не матрос, скорее всего деревенский. Тем не менее упёртый большевик. Он бы и не сдался, если б не закончились патроны.
Расстреливать их вызвались добровольцы. Поручики Михайлов и Савенко, подпоручик Цельсис и какой-то есаул из кубанцев. Приговорённых поставили к стенке. Молодой дрожал и всё причитал: «Дяденьки, дяденьки, за что же это? За что?» Ему никто не отвечал. Второй стоял спокойно. Улыбка не сходила с его уст.
Офицеры-добровольцы выстраивались в ряд. Они были смущенны и избегали смотреть друг на друга.
— Пли, — скомандовал руководивший казнью капитан. В командирах недостатка не было.
Выстрелили. Юноше попали в грудь. Он конвульсивно дёрнулся, согнулся вдвое. Ещё одна пуля зацепила висок. Третья добила, прекратив агонию. «Идейный» погиб быстро. Стрелявший угодил ему прямо в лоб. Улыбка так и не сошла с его лица. Он лежал на земле белый с неестественно вывернутыми ногами и улыбающийся.
Офицеры расходились. Друг на друга по-прежнему не глядели. Кто-то пытался отшучиваться.
— Скверно в мальчишку попал. Стоял бы спокойно, глядишь, побыстрее всё прошло.
— Коммунар — молодец. Красиво сдох.
Шутили, в основном, Михайлов и есаул. Однако после каждой подобной остроты сами надолго замолкали. Все они чувствовали тяжёлый груз на душе.
Первым погиб Савенко. Спустя неделю случайная пуля перебила ему шейные позвонки. Умер сразу. Это именно он метко свалил «коммунара».
Чуть позже тяжело ранили весельчака Михайлова. Сначала в живот, затем осколок снаряда раздробил ему ногу. Он умирал долго. Очень долго.
Как погиб есаул, не знали. После боя тело так и не нашли.
Цельсису тоже не повезло. Он подцепил сыпной тиф. Около полумесяца провалялся в обозе, пока не скончался.
Едва ли их гибель была возмездием за что-то. На войне смерть косит без жалости и правых, и виноватых. Но всё равно как-то так получалось, что те, кто злоупотреблял насилием над безоружными, и сами недолго жили. Опасно лишний раз провоцировать свою судьбу.

БЕЛЫЕ

Когда они въехали в деревню, все ожидали расправы за то, что совсем недавно давали постой красным. Но ничего не было. Сразу разбрелись по избам, выставив караул. Видно, устали очень. Неужели это они и есть, белые? О которых столько разговоров. Крестьяне их себе иначе воображали. Большинство — просто подростки. Много юнкеров. Думали, холёные будут. Богатые. Особенно деревенские девки были разочарованы. Разве можно с матросами этих барчуков сравнить? Лошади полудохлые, изнурённые. Сами худющие. Форма засаленная. У кого сапоги бечёвкой перетянуты. Голодные. Как волки на еду набрасывались. Правда, при этом платили за неё. Думали, генералы будут. Но у этих главным полковник. И мало их, очень мало. Как они вообще в таком числе воевать могли? Красных по сравнению с ними тьма.
Четверо заняли избу Матвеевых. Самому старшему было лет 19. Чахоточный, он после каждого приступа кашля, прикладывал ко рту платок и осматривал, проверяя много ли крови вышло. Всё молока себе требовал. Явно, не жилец. Другой, почти подросток, но уже с «георгием». Ещё один постоянно руку придерживал. Значит, ранен был. Четвёртый, контуженный, лёжа спать не мог. Так, сидя на лавке, и спал. На всех них словно лежала незримая печать смерти, обречённости.
Хозяйка, в 14-м сына на войне потерявшая, винила во всём офицеров. И белые, значит, ей тоже были виноваты. Она не ворчала, ничего не говорила, но только с ненавистью глядела на них. Дождавшись, как белые спать улягутся, тайком послала своего безропотного мужа в соседнюю деревню, где стояли красные. Так часто бывало: в одном селе красные, в другом белые. Муж вдруг характер обнаружил. Не хотел идти. Советовал стороны держаться. Долго она убеждала его за сына отомстить. Мужик всё-таки сдался и пошёл. Более из-за неё, чем из-за погибшего сына.
Когда ворвалась красная конница, белые не смогли организовать серьёзной обороны. Обессиленные, они с трудом отбивались.
Как началась стрельба и белые повысыпали из домов, чахоточный тоже выскочил, но вдруг вернулся. «Выдал нас, гнида», — прохрипел, заходясь в бешеном, предсмертном приступе кашля. Мучаясь, он полночи не спал. Видел, должно быть, как мужик с бабой во дворе шепчутся. Или просто чутьём каким-то понял. Не давая возможности оправдаться, он вышиб мужику мозг из своего нагана. Взревела жена, завопила. Да только поздно было, и напрасен плач её. Потеряла сына да ещё и мужа сгубила. Чахоточный выбежал на улицу. Успел сделать несколько выстрелов, пока сам не был сражён. Валяющегося в луже крови его ещё и шашкой рубанули. Мало ли.
Некоторым удалось бежать. Самое сильное сопротивление оказывали мальчишки-юнкера. Сражались до последнего патрона, до рукопашной схватки. Недёшево отдали они свои жизни.
Зато как отыгрались потом на их трупах победители. Как дали нагуляться своей злобе. С диким хохотом волочили тела по земле, подвешивали за ноги и стреляли по ним, как по мишеням. Устраивали любимую затею — прибивали ненавистные погоны гвоздями к плечам. Живьём ни одного взять не смогли, вот и пришлось довольствоваться трупами. Как только ни оскверняли тел павших. Многие деревенские тоже поучаствовали. Особенно неистовствовали бабы, потерявшие кого-нибудь на войне. Они топтали ногами благородные юношеские лица, прыгали на них. Плясали ужасный танец смерти. Радости не было предела. Выбили, наконец-то, белых. До продразвёрстки ещё далеко было. К красным в деревне пока хорошо относились.

ОЖИДАНИЕ

Все силы России, которой уже не было, стягивались к Р. Там собирались все, кто уцелел, кому удалось бежать. Все «бывшие».
Она ждала его. Своего мужа, любящего и любимого. Мужа, с которым успела прожить вместе только год, пока не грянуло всё это. Сначала война. Потом революция. Ещё одна война, даже более страшная и кровавая. Доходили только слухи. Она знала, что муж служил под началом у Шкуро. Разное говорили про «кубанских волков». Много чего говорили. Всплывали слова «погром», «резня», «расправа». Одни отзывались с восхищением. Другие брезгливо, с омерзением. И он служил там. Значит, и он... Нет. Она запретила себе думать об этом. Он — солдат. А это война. Он делает то, что надо, исполняет свой долг. К тому же он, такой милый и хороший, не может быть жестоким. Это всё война.
Подсчитывала, сколько месяцев не виделись. Семь с половиной. Если округлить, то и все восемь. Гадала, изменился ли он. Когда возвращался с той, Большой войны, конечно, был уже другим. Понятная мрачность и нежелание, вернее, неспособность рассказывать. Лишь изредка проскальзывала какая-нибудь история, чаще непосредственно к самой войне и не относящаяся. Взгляд стал сосредоточеннее, будто всё время куда-то всматривается. Но прищур тот же. И редкая улыбка. Несмотря на огрубевшие черты, это был он. Всё тот же. Ещё она вспоминала, что делалось в страшный февраль и в ужасный октябрь. Как цепко, исподлобья смотрели офицеры на вооружённые толпы с красными знамёнами. Вспоминала нервно-напряжённые собрания тех, кому не всё равно. Офицеров в штатском. Молчаливых, отчаявшихся и готовых ко всему. К бегству или к смертельному бою. Тогда уже начинали образовываться центры сопротивления на юге России, в Сибири. Ещё дальше на юге. И всё дальше. Прочь из России. Казалось, сама страна исторгала из себя всё то, чем прежде жила. Корнилов дал клич. Поехали многие. Бежали тысячи, а под ружьё встали лишь единицы. Единицы, которые готовы были сражаться и умирать, если понадобится. Единицы, которые стоили целых сотен. Эти единицы и составили армию. Армию в несколько полков. Три с лишним тысячи человек противостояли хорошо вооружённым, кратно превосходящим силам. Потом был Ледяной поход. К Кубани, от Кубани к Кавказу, от Кавказа снова на Кубань. И повсюду на каждом шагу их сопровождала смерть. Он был в Добровольческой Армии с момента её создания. Но, когда у казаков появились свои самостоятельные части, как казачий офицер перешёл в корпус Шкуро. К своим, к кубанцам.
От него всего два письма. Первое написано сразу после окончания их безуспешного, хоть и полного героизма, похода. Он интересовался её здоровьем, спрашивал, как поживает её тётя. Помнил даже, что у той больное сердце. Вскользь сообщал, что зажаты со всех сторон, что они одни против всех, против всей России. Жаловался на начальство, на тыл. Подробности, как и следовало ожидать, утаил. Сколько же он должен был тогда пережить? Наверняка, был ранен. Сам писал, что не было ни одного дня без боя, ни одной сотни без множества раненых и убитых. Но жив. Жив. Второе письмо, столь ожидаемое, столько раз перечитываемое. Скупые беглые строки. Почерк разухабистый. Один Бог знает, где и при каких условиях оно было написано. Но было главное. «Жив, здоров». На этих словах она каждый раз прочувствованно крестилась. Заканчивалось письмо ещё лучше. «Приезжаю». Приезжает! Сколько счастья несло это слово.
Каким он приедет? Будет «выдерживать марку»? Или даст волю чувствам? Какой будет их встреча? Будет это картинно-кинематографично? Она кинется к нему. Он распахнёт объятия. Она будет целовать его. Скупая мужская слеза скатится с его глаза. Так ли это будет?
От ожидания и мыслей о предстоящем вернулась к письму. Единственному, засаленному и затёртому, со следами слёз на бумаге. Никакого второго письма не было и быть не могло. Не было и достоверных вестей о сражающихся. Лишь слухи, в том числе и о нём. Говорили, что положение на фронте хуже некуда, что кубанцам крепко досталось. И её муж либо погиб, либо попал в плен — что ещё хуже. Надежд быть не могло. Мысль, что он, столь любимый ею, столь нужный ей, не вернётся, она не могла принять. Не могла смириться с тем, что уже никогда не увидит его. И раз за разом продолжала строить в сознании их воображаемую встречу. Это была её единственная отрада. Спасение от ужасов реальной жизни. Надежда, более похожая на несбыточную мечту.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Клавдия Аркадьевна Лисовская, ещё нестарая женщина, всего за один год заметно постарела. По нервному напряжению этот год шёл за десять лет прежней беззаботной жизни.
Убегая из охваченного революционным безумием города, она поселилась на даче у своей сестры. Подальше от всего. Подальше от людей. Две женщины вместе переживали тяжёлые времена. Вместе голодали. Вместе тосковали. Вместе радовались, когда узнали, что на побывку с фронта едет он, их Серёжа, сын одной и племянник другой. Час от часу они ожидали его возвращения. Сергей Лисовский в мирное время студент-технолог, по слабости лёгких освобождённый от военной службы, в разразившуюся Гражданскую всё-таки ушёл добровольцем, сначала к Корнилову, потом к Деникину. Белая Армия перешла в наступление и даже смогла закрепиться. В войне настал короткий перерыв. Обе стороны копили силы, чтобы с большим ожесточением броситься друг на друга.
Наконец, он приехал.
Клавдия Аркадьевна не могла наглядеться на него. И не могла не заметить, как сильно он изменился. Осунулся, что неудивительно. Под глазами синяки, свидетельствовавшие о длительном недосыпании и переутомлении. У уголков глаз уже начали образовываться морщинки. А ведь ему было всего двадцать три! На виске белело. Он поседел! Нет, слава Богу, это лишь пушинка.
Мать не знала, как общаться с собственным сыном. Прежде общительный и весёлый мальчик, он стал неразговорчив и угрюм. Почти всё время молчал, отвечая с неохотой, на вопросы о войне вовсе не отвечая. Принимал объятия, но не отзывался на них. Его молчание красноречивее рассказывало о том, через что ему пришлось пройти.
Она не могла узнать его. Как будто это был его брат-близнец. Как же он всё-таки постарел. Дорого ему обошлись девять месяцев Гражданской войны.
Клавдия Аркадьевна планировала, что они всё это время проведут в нескончаемых разговорах, как бывало раньше, до всего этого. Сближения не произошло. Это был чужой человек. Война отдалила его. Изменила, исковеркала его молодую чувствительную душу. Она уже боялась его спрашивать о чём-либо. Не знала, с чего начать, как приступить к родному сыну. Изредка он отпускал какое-нибудь едкое замечание с жестокой усмешкой, столь не идущей молодому человеку. Нет, он стал не мужчиной, а калекой. Без внешних увечий, но с искалеченной, изуродованной душой. Клавдия Аркадьевна чувствовала своим женским сердцем, что происходит у него внутри. И тяжко ей было, что не может помочь, не может ничего сделать.
Он пристрастился к табаку и алкоголю. Только в этом ещё проявлялось что-то человеческое. К восхищавшим его когда-то поэтам стал равнодушен. С иронией вспоминал о своей любви к слову. Брал в руки любимые книги. Но не мог их читать. Листал и ставил обратно. Когда-то он писал стихи, как и многие в его поколении. Но не прикоснулся к прежде бережно хранимым рукописям. Только пил и курил.
Что же с ним произошло? Что видели его глаза? Что пришлось делать этим нежным рукам? Сколько грязи и крови уже было в его только начинающейся жизни? Клавдии Аркадьевне было больно вдвойне. За себя и за него. Она приняла на себя его боль, переживала его страдания.
Ранее сын всё время как бы незримо был рядом. Теперь, когда он был тут, его присутствие не стало ощутимее.
На прощание Сергей, проявил чувства, обнял мать. Сдавленно произнёс: «Прощай». Не «до свидания». «Прощай». Это резануло ей сердце.
Через месяц он действительно погиб. Нисколько не облегчало материнского горя, что то была храбрая смерть, пошедшая на пользу общему делу. Что какой-то генерал отметил его самоотверженность. Однако горе не было и абсолютным. Сына она потеряла задолго до его физической смерти. С фронта к ней приезжал не человек, а живой труп. Убили его душу. Теперь уничтожили оболочку. Она даже не плакала. Горе от известия не стало сильнее. Оно и так было безмерно и глубоко. Сына она уже успела оплакать в тот день, когда он вернулся.

БОЙЦЫ
"Внутри государства создавалась сильная армия
голодных, озлобленных и всем недовольных людей"
П. Н. Краснов

Гаврилов и Серов устроились в ЧК. Они из рабочей среды. Биография чистая. Серов в прежнее время проблемы с полицией имел. Он, правда, по уголовной шёл. Но всё равно за пострадавшего от «царского произвола» считался. Работа хорошая. И кормёжка, и платят. Первое время, конечно, сложновато было. Больно много расстреливать приходилось. Кого-то ещё и «обрабатывать» надо. Тех, кого в контрреволюционной деятельности подозревали. Особенно всех «бывших». Гаврилов и Серов всегда на пару работали, они и пировали потом вместе. «Обрабатывали» обычно так. Привязывали руки к ногам, чтобы человек вольтом сидел, и начинали в таком зафиксированном положении по почкам его молотить. А если не доходило, то по пяткам. Серов придумал такую штуку: выбирали парашу погрязнее и прямо мордой туда окунали и держали. Даже упёртый не вытерпит, как миленький, запоёт и всё, что надо подпишет. Гаврилов без фантазии, просто молотком пальцы дробил.
У них всегда рано или поздно сознавались. Если кто упирался, сам себе хуже делал, их это только подзадоривало и злило. Разойдясь, они могли в мясо исколотить. Однажды одного профессора до смерти забили. Интеллигентишка хлипкий был. Ему много и не надо. Но он рогами упёрся и ни в какую. У них какая-то тайная организация была. Там, в основном, интеллигенты состояли, но были и военные. Надо было остальных членов выявить. А этот упёрся. Сколько его били, ни слова. Всё о беззаконии кричал, о справедливости, о суде Божьем и прочей ерунде. Ребята тогда за него всерьёз взялись. Много он всем работы задал. Столько народу его «обрабатывало». Серов из сил выбился. А этот всё о справедливости мямлит, но о главном молчит. Так его и забили. Даже не сразу заметили, что он окачурился. Так и продолжали пинать. Уже мёртвого.
Серову и Гаврилову за это выговор был. Что такой ценный источник информации упустили. Профессор на других мог вывести. Да только ни к чему это молчание было. Позже сестру его взяли. Она тоже раз на собрании их присутствовала. Надавили на неё как следует. Правда, уже с учётом опыта. Семейка нервная, поосторожней с ней действовали. Не били почти. Спать не давали. Унижали. Голой на холоде держали. В раскорячку ставили и окурками жгли. Она и расплылась. Назвала пару фамилий. Через которых на всех остальных вышли. Всё гнездо накрыли. С Гаврилова и Серова выговор сняли. И даже без занесения в личное дело. Видно, что толковые. Хорошие бойцы. Побольше бы таких.

ТЕАТР + ЧК

Театральная труппа собралась в гримёрке для обсуждения текущего положения дел. Все были встревожены, как в знаменитой сцене «Ревизора». Кое-кто из актёров, возможно, бессознательно обыгрывал этот эпизод. Лишь примадонна театра Мария Павловна не теряла присутствия духа. Ей, по всей видимости, не успели ещё объяснить, что произошло, или она не успела это понять, а, может, не так-то легко было выбить из неё веру в жизнь.
Директор, уже хвативший водки, шептал ей на ухо. — Назначили нам надсмоторщика, — понизив голос, он огляделся по сторонам, — Из ЧК, — ещё тише, — Степанова, — совсем тихо, — Вы знаете, кто этот Степанов?
— Степанов? — звонко переспросила актриса. Она стала перебирать в уме имена своих знакомых. Писателей, актёров, музыкантов. Естественно, чекиста Степанова среди них не оказалось.
— Это .... — директор сглотнул, — Садист. Мясник. Зверь. Любит сам допрашивать. Забивает людей до смерти. Там у них много таких. Но он — просто Торквемада. Зверь. Вы знаете, говорят, это он придумал «весы».
— Весы? Что это такое? — наивно и искренно удивилась Мария Павловна.
— Лучше вам не знать. Вы представляете, и такого человека назначают к нам.
Директор был не на шутку напуган. Ведь именно ему предстояло напрямую взаимодействовать с чекистом и отвечать перед ним за весь театр.
— Ну так и что же? — актрисе, полжизни прожившей в богемной среде, было невдомёк, почему это им, далёким от политики служителям искусства, следует опасаться служителей закона. Она пока что так воспринимала ЧК, как организацию, поддерживающую закон. Она была очень наивна. Ничто, кроме искусства — в первую очередь театрального, её не занимало. Она даже не видела разницы между большевиками и меньшевиками, между правыми и левыми эсерами.
— Как вы не понимаете, Мария Павловна? Он ведь будет надсматривать за нами.
Мария Павловна взмахнула длинными ресницами.
— Неужели не понимаете?
Мария Павловна действительно не понимала.
— Это ужас. Просто ужас.
— Успокойтесь, Багрицкий. Это вы не понимаете. Ну придёт он пару раз на репетицию. Посидит, посмотрит, позевает, если вовсе не уснёт. Придётся выслушивать его мнение. А в итоге попросит парочку контрамарок. Этим всё и закончится.
— Вам легко говорить. А что если... что если ему не понравится что-нибудь?
— Так отберите репертуар. Что-нибудь в духе времени. Как «мистерия-буфф».
— Ах... — от нервов директор чуть не начал грызть ногти.
— Вы из пустяков устраиваете катастрофу. Так всё драматизируете, — это, наверное, был первый случай, чтобы актриса обвинила директора театра в излишнем драматизме.
— Если бы вы как-нибудь по-женски его обаяли...
— Вы хотите, чтобы я заигрывала с этим чудовищем?
— Ради театра, Мария Павловна, ради театра.
Чекисты приехали на чёрной машине, как и положено. В непроизвольно наступившей паузе в зал вошёл широкоплечий мужчина в кожанке. С акульими бусинками глаз, бульдожьей массивной челюстью, и мясистыми как у гориллы руками. Весь его суровый облик кричал о призвании.
Театралы поняли, что это, должно быть, и есть тот самый Степанов. Однако, вошедший тут же посторонился, с почтением пропуская другого.
Степанов оказался невысоким. Никаких волосатых ручищ, которыми бы он забивал подозреваемых. Ничего животного в нём не было. Пенсне, интеллигентное лицо. Он производил приятное впечатление. Все его движения были плавны. Он, казалось, источал мягкость и дружелюбие. Некоторые актрисы уже поглядывали на него с интересом.
И только директор театра Багрицкий побледнел ещё больше. Его никаким видом было не провести. Как деловой человек, он не покупался на внешнее. Всегда и во всём стремясь видеть суть.
Степанов поздоровался с актёрами. Преувеличенно галантно поклонился актрисам. Пожал руку онемевшему Багрицкому. Затем бегло ознакомился с репертуаром. Просмотрел готовящиеся афиши. Высказал свои соображения и замечания. Впрочем, не настаивая на своём. Как будто предоставляя конечное решение самой труппе и режиссёру.
Марию Павловну приятно удивил этот уверенный, но при том обходительный и обаятельный следователь ЧК. Особенно завлекала его профессия. Она так это называла. Действовало очарование власти, силы. Так когда-то восхищались Савинковым. Ей не надо было притворяться заинтересованной. Она смеялась его шуткам. Будучи не очень начитанной, восхищалась его эрудицией. Уже через день они вместе пошли в один из лучших уцелевших ресторанов, где погуляли «по-царски». Эффект ещё больше усилился.
Актрисы только начинали встречаться с партийными лидерами и чекистами. Две среды пока присматривались друг к другу, чтобы позже крепко сростись.
В конце концов, какая разница актёрам? Им нет и не может быть дела до политики. Они служат искусству, как бы громко это ни звучало. Это их религия. Их партия. Какая разница, генерал департамента полиции (а и такой тоже ухаживал в своё время за Марией Павловной) или следователь ЧК? Многие в самом деле не видели никакой разницы.

ПЕРЕСТРЕЛКА
«Всякое Царство, разделившееся само в себе, опустеет;
и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит»
Евангелие от Матфея

По обоим берегам реки расположились белые и красные. И с той, и с другой стороны было немало простых мужиков, были и земляки. От скуки нередко начинали переговариваться. Речка в ширину имела не больше четырёх саженей. Слышно было хорошо.
— Эй, «товарищи»?
— Чего вам?
— У вас псковские есть?
— Есть, а чего?
— Какого уезда?
— Пороховского, а чего?
— Что ты всё чегокаешь?
— Чего-о?
— Да ну их! Дурачьё!
Каждый раз переговоры перерастали в перебранку. А перебранки частенько заканчивались перестрелкой.
Иногда по уговору обменивали табак на сало и яйца — смотря чего не хватало каждой из сторон. Война была странная. Враги всё были свои, русские. И тут, и там были такие же мужики. Только у одних высшим идеалом было Царствие Небесное, у других же «светлое будущее». И никак им было не сговориться.
Офицер и комиссар тоже любили поспорить. И редкий из их диспутов на политическую тему не обрывался ожесточённой перестрелкой. Белый поручик никак не мог смириться с тем, что его позицию неправильно понимают. Его оппонент, комиссар, тоже не спешил сдаваться.
— Вы поймите, мы идём освобождать Россию.
— Ага, для Учредительного Собрания?
— Да к чёрту эту Учредиловку!
— Так что же, значит, за Царя?
— Какого Царя?!
— Вот именно, что нет уже Царя. Чего тогда вы добиваетесь? Какие у вас политические цели?
— Нет у нас никаких политических целей! Цели у нас исключительно военно-стратегические. Победить и изгнать большевиков.
— Значит, хотите покончить с диктатурой пролетариата?
— Ничего это не значит.
— Но как же? Сами же говорите: «изгнать большевиков», так? А большевики являются представителями пролетариата.
— А мы разве не пролетариат? — запальчиво возмутился белый офицер, — у нас большинство солдат — крестьяне, вятские и псковские.
— И у нас крестьяне. Кроме псковских, всяких полно. И тверские, и самарские. Вся Россия.
— Вот сами говорите о России. Так из-за чего мы воюем?
— Это у вас спросить надо.
— Как это у нас? Сами же сказали «Россия», а идёте против неё.
— Мы не против России, но мы против старого режима и не хотим его возрождения.
— Как вы не понимаете?
— Нет, как это вы не понимаете? Что дело ваше проиграно и что почти вся страна за нас.
— Да не вся страна. На юге, на севере, в Сибири, везде сопротивление.
— Это всё реакционеры. И потом вас Антанта поддерживает.
— Никакие мы — не реакционеры. А от союзников толку мало. Англичане, например, только мешали формированию и переброске нашей армии. Мы от немцев, бывших врагов, больше помощи получили, чем от Антанты.
— Вот, не одни, так другие. Если бы не интервенты, ничего бы у вас не получилось.
— Да они помогать начали только после наших успехов на фронте. До того всё выжидали, присматривались.
— Вы уже заговариваетесь.
— Это вы ничего не понимаете.
— Ну хорошо. Допустим, допустим, — комиссар очень любил «допускать», — что вы победите. Дальше что? Опять Учредиловка? Сами знаете, как народ к ней относится.
— А как народ относится к советам?
— Это сложный вопрос. Где-то имели место перегибы, но большинство нас приветствует и поддерживает.
— От страха. Между прочим, нас тоже во всех деревнях приветствовали.
— Не от страха ли?
— С какой стати им нас бояться? У нас не грабят, не убивают почём зря.
— А погромы?
— Где это у нас хоть один погром был?
— На юге, хотя бы. Мы наслышаны.
— Что вы там слышали? У страха глаза велики. Сами, небось, из евреев. Вон и в комиссары заделались.
— Как вы с таким пещерным юдофобством хотите, чтобы вас поддерживали? Вот заграница от вас и отворачивается. И крестьяне тоже.
— Нас в деревнях с иконами встречают.
— А нас с хлебом-солью.
— К нам много ваших красноармейцев перешло.
— А у нас много ваших офицеров служит.
— Какие ещё офицеры? Гниль одна.
— Я точно так же думаю о ваших красноармейцах-предателях.
— Знаете ли, что крестьяне говорят? «Всех комиссаров и большевиков перевешать надо». Опять перегибы, скажете?
— Конечно, скажу и докажу.
— Ну его! — махал рукой поручик, — совсем невозможно с такими говорить.
Махал рукой и комиссар. После обмена словесными доводами следовал обмен выстрелами. Так и сидели друг напротив друга русские люди. Не понимая и от того ещё сильнее ненавидя.

ВОЕНСПЕЦ
«Обманутый русский народ выдал врагу свою страну
и сам своими руками надел себе на шею ярмо такого ига,
какого мир не видел с тех пор, как существуют цепи»
А. А. Керсновский

Константин Георгиевич Лаврентьев, подполковник-артиллерист, безумно устал от войны, устал от крови. Хотел покоя, пожить, наконец, с молодой женой. Поэтому, после отречения Государя, когда армейские части вместо наступления митинговали, он не стал дожидаться, чем это закончится, и, без труда получив отпуск, спешно покинул разваливающийся фронт. Посреди хаоса и анархии Лаврентьев наслаждался семейной жизнью, стараясь извлечь все возможные прелести из брака. Когда во всех уголках страны вспыхнули очаги сопротивления Советам, Констанин Георгиевич предпочёл остаться в стороне. Но недолго у него получалось сохранять нейтралитет. ЧК переписывала всех бывших офицеров. Записали и Лаврентьева. В один день к нему пришли. В жёсткой ультимативной форме ему заявили, что он должен поступить в формирующиеся части Красной Армии. Троцкий ловко придумал привлекать на службу бывших офицеров бывшей императорской армии. А чтобы добиться полного взаимопонимания, их семьи обычно брали в заложники. Так и Лаврентьеву цинично намекнули, что у него «имеется молодая жена и очень плохо будет, если с ней что-нибудь произойдёт». Говорил это интеллигентный человек. Вкрадчиво ласковым тоном, но зло буравя глазами. Лаврентьеву стало жутко. Его взяли в капкан. Стоило только представить как его нежно любимую супругу арестуют, посадят в сырую, переполненную народом камеру, будут избивать, может быть, и надругаются, он готов был согласиться на всё. У него не осталось собственной воли. Он полностью был в руках «товарищей». Боялся их, чувствуя за ними силу. Он, офицер, прошедший Великую войну, награждённый боевыми орденами, боялся физически хлипких, тщедушных людишек.
Лаврентьев ненавидел и боялся тех, с кем приходилось вместе служить. Он был приставлен к убеждённым, проверенным большевикам, которые, кроме политики, ни в чём не разбирались. Верхушку у красных образовывала неразлучная троица тов. Виннер, тов. Скляренко и тов. Литвицкий. Последнего опасались даже его дружки. Формально они считались командирами, но на деле планировал атаки, рассчитывал все действия Лаврентьев.
Пришлось потрудиться, чтобы превратить по сути банду в какое-то подобие военного подразделения. У солдат не было никакой дисциплины. Они походили на орду кочевников. Только с помощью страха от них добивались подчинения. Комиссары умели внушать страх. Поощрялись доносительства, за оспаривание линии партии могли и расстрелять. Расстреливали за любую мелочь. Своих собственных начальников красноармейцы боялись больше, чем врага. У солдат также были семьи. На этом страхе они и шли в бой. Иные, улучая момент, всё же перебегали к противнику. В таких случаях за одного беглеца наказывался весь взвод. Единственной известной мерой наказания — расстрелом. Действовала круговая порука. В точности как в армии Чингис-Хана. У товарища Троцкого были хорошие учителя.
Лаврентьев воевал против таких же офицеров, у которых тоже были семьи, которые тоже устали от войны и хотели покоя, но которым почему-то страна была дороже собственного покоя. Но он не задумывался об этом. Он больше думал о себе, о своей жене, о доме. Константин Георгиевич делал вид, что не замечает отдельных вещей. Как зверски расправляются с пленными офицерами, что вытворяют в отбитых у белых деревнях. Отворачивал свои глаза, когда красноармейцы по принятой традиции начинали насиловать женщин и грабить. Делал вид, что не слышит отпускаемых в свой адрес шуточек далеко не беззлобного свойства. Постепенно ему удалось заслужить доверие. Он хорошо знал своё дело, был исполнителен, ответственен. Ему доверяли. Но не уважали.
После победного боя, заслуга в котором была исключительно за Лаврентьевым, полк остановился на постой в разорённом имении бывшего земского заседателя. Штаб занял помещичий дом, потеснив его обитателей. Рядовым бойцам пришлось довольствоваться открытым небом как крышей. Хозяевами дома были Шатровы, старик-помещик, доживающий свои годы, и его дочь, отказавшаяся покидать больного беспомощного отца. Жильцы к незваным гостям отнеслись с подчёркнутой холодцой. Гости не обращали на них особого внимания до поры, до времени. Лишь Лаврентьев, не изживший ещё старых привычек, вёл себя тактично. Шатровы глядели на него с надеждой, видя в нём воспитанного человека своего круга и рассчитывая на защиту в случае чего. Не понимали, что это такой же заложник, как и они.
— А бабёнка то ничего, — плотоядно ухмыляясь, отметил Скляренко. Шатрова, несмотря на все лишения, сохранила привлекательность.
— Аристократия, — презрительно скривился Виннер.
— Хороша. Я б её... — Скляренко считался спецом по женской части. Ни одной юбки не пропускал, при чём согласие ему совсем не требовалось. Он просто брал. Правда, обычно то были крестьянские бабы. А тут настоящая дворянка. Да к тому же смазливая. Грех, было не воспользоваться.
— Подозрительные. Наверняка, контра. — Литвицкий никому не доверял и подозревал всех. Дворянское происхождение уже, по его мнению, само по себе было преступлением против советской власти.
Он решил «прощупать» Шатрову.
— Видел у вас фотокарточку военного. Офицера. Кто это?
— Мой брат, — сухо ответила женщина.
— Где он сейчас?
— Погиб, — ещё суше.
— Когда и где?
— В 15-м году под Владимир-Волынским. Его полк входил в состав ударной группы Олохова, — она говорила монотонно, словно твердя заученный текст.
— Больше у вас из родни никто не служил в царской армии?
— Мой муж.
— Ах, ещё и муж был. И он тоже погиб? — Литвицкий сузил глаза.
Шатрова молчала. Ей был тягостен разговор о погибшем на войне брате и убитом собственными солдатами муже и был противен сам Литвицкий.
— Так, может, муженёк ваш жив? Может быть, он сейчас у белых служит? А? Может, и братец не погиб? Под Владимир-Волынским в пятнадцатом году?
Она слишком устала, чтобы возражать. Литвицкий отстал от неё. Но ненадолго. На следующий день состоялся импровизированный допрос гражданки Ильиной, урожд. Шатровой. В ходе которого её попутно изнасиловали. Отец пытался заступиться. Старика оттолкнули так сильно, что проломили ему череп. И пока он истекал кровью, лёжа на полу собственного дома, в соседней комнате под весёлое ржание насиловали его дочь. Сестру офицера и жену офицера.
Лаврентьев не знал, где спрятаться от этого ужаса. Даже вне дома ему казалось, что он слышит отчаянные женские крики. Когда вернулся, три товарища отдыхали после тяжких трудов в гостиной.
— Зря не воспользовались. Отличная бабёнка была, — Скляренко довольно облизнул жирные маслянистые губы.
— Нервные они все. Чуть надавить, сразу дохнут, — вставил Виннер. Он испытывал какую-то патологическую ненависть к дворянскому сословию.
— Переусердствовали немного. Кто ж знал, что так выйдет, — Скляренко было не по душе, что невинная, на его взгляд, забава закончилась двумя смертями, а главное — слишком рано закончилась.
Литвицкий уставился на Лаврентьева.
— Вы что, товарищ Лаврентьев, жалеете их? Это контра. Мне доподлинно известно, что они были связаны с нашими врагами. К ним не может быть никакого снисхождения. Никакого, вы слышите? С такими надо решительно кончать. В нынешней войне нельзя к противнику питать человеческих чувств, иначе мы проиграем. Поэтому немцы и одолели вас, — наставлял он тоном учителя, кем, вполне возможно, и был до революции.
Лаврентьев не мог более терпеть их отвратительных самодовольных морд и их отвратительных шуток, порождённых ещё более отвратительными мыслями. Отвращение перебороло страх. Он выхватил маузер и расстрелял в упор всю доблестную верхушку своего полка. Товарища Литвицкого, товарища Виннера и товарища Скляренко. Молча вышел. Не обращая внимания на оцепеневших солдат. Они сбежались на выстрелы и сразу поняли, что произошло. Но никто не пытался остановить убийцу. Воспитанные страхом, приученные к нему они поняли, что этот человек, которого недавно все презирали, стал вдруг силой. Он сделал то, на что они не осмеливались даже в мечтах.
Когда Лаврентьев садился на коня, кто-то неуверенно спросил его. — А как же мы?
Ничего не отвечая, он пустил коня в галоп. Для него всё было кончено. Вся жизнь. Всё. Его красивая жена была обречена. И никак он не мог её спасти. По чести он должен был бы застрелиться. Теперь ему не зачем было жить. К красным вернуться не мог, к белым пойти тоже. Но не мог убить себя. Не хватало силы воли. Как на многое в жизни.

КРАСНОАРМЕЕЦ

Красноармеец Василий Пухов много раз слышал о воздаянии по заслугам, но никогда не думал, что ему самому придётся воздавать за что-либо. Он вообще ни о чём не думал, кроме как о своём пропитании. Лишь когда эта забота разрешалась положительным образом, мог обеспокоиться чем-нибудь важным для души — собственным удовольствием. На войне радостей у солдата мало. Особенно мало их у солдата Красной «рабоче-крестьянской» армии. Первый год Гражданской войны развлекались мародёрством и изнасилованиями. Грех не воспользоваться женской беззащитностью. Но потом, когда противостояние приняло серьёзный характер, когда вопрос стал — «или мы их, или они нас», то о маленьких солдатских радостях пришлось забыть. Не до баб было. Самому выжить бы. Да и начальство по-другому стало глядеть на проявление личной инициативы. Всё строже стало, чуть что нарушишь — сразу к стенке. Срывали накопленный стресс на пленных. Как только ни измывались над офицерами-белогвардейцами. Каждый дурак давал волю своей фантазии. Пухову полюбилось выбивать им зубы. Очень приятно было бить по благородным лицам. Иной раз, когда белый уже на землю валился, ногами добавлял. Бил, пока не раздавался заветный хруст. Тяжёлым своим сапожищем крушил им челюсти. Чем дальше продвигалась «народная армия» по стране, тем реже встречались настоящие «буржуи» и тем чаще стали появляться среди белых крестьяне и даже рабочие. Пухов ломал челюсти и им.
С поражением белых зелёные заметно активизировались. Потеряв одного из своих заклятых противников, обратились на другого. Редкий день проходил без их налётов. Взвод, в котором служил Пухов, наткнулся на крупную банду зелёных. Одна банда встретилась с другой. Бой был коротким. Без численного преимущества красные совсем не умели воевать. Пухов и ещё несколько его товарищей попали в плен. Их не убили на месте, так как они вовремя прекратили стрельбу и побросали своё оружие.
Все зелёные были крестьяне, но командовал ими почему-то бывший офицер, хоть и без погон. Командира или «атамана» более интересовало захваченное оружие. Пленные попали на попечение простых мужиков. Зелёные с ними не церемонились, хотя, надо признаться, не так бесцеремонно как красные поступали со своими пленными. Обыскивали и тех, у кого находили парт. билеты, били. Коммунистов крестьяне люто ненавидели. И было за что. Именно убеждённые коммунисты неистовствовали с продразвёрсткой. Отбирали вообще всё: и зерно, и скот. Под шумок не гнушались присвоением другого имущества. Вместе с коммунистами в деревню приходили голод и разруха. Признав в Пухове «коммунара», два дюжих хлопца начали его мутузить. Взялись основательно. Не давали падать и прикрываться. Уже самому Пухову стали выбивать его собственные зубы. Это оказалось очень больно и неприятно. Будь у него хоть чуточку больше ума и совести, он вспомнил бы, как в недалёком прошлом сам истязал пленных. Но Пухов думал лишь о своей боли.
— Мужики, я ж такой же русский, как и вы, — пытался вымолить пощаду Пухов. А раньше никогда не задумывался, что те, кого он бил, тоже были русские.
— Русский? Я тебе покажу русского, сволочь красная, — был ему злобный ответ. Зелёные красных ненавидели и за русских, видимо, не считали.
— Не надо... — непривычный к боли Пухов чуть не плакал.
Его всё-таки отпустили. Не доставило никакого удовольствия бить пресмыкающегося и почти уже плачущего человека, пусть и коммуниста. Белые в плену вели себя иначе, поэтому их и не щадили.

БЕЗУМНЫЙ

На маленькой пересадочной станции были задержаны четыре человека, трое мужчин и женщина, пробиравшиеся из Красной России в Белую. Подальше от войны, туда, где пока что безопасно и менее голодно. Они почти не знали друг друга. Кто-то был знаком через третьих лиц, кто-то встречался в обществе. Уже в поезде они решили объединить усилия. Вместе безопаснее. Из этой компании двое были вроде как офицеры, хотя отношение их к армии носило довольно отдалённый и относительный характер. Пастухин занимался осушкой окопов. В народе таких называли «земгусарами». Безбородко шёл по интендантству. О том, что он имел касательство к снабжению, говорило объёмное брюшко и добротного качества форма. Третий, Брандт, был инженер-железнодорожник. Марина Алексеевна своих попутчиков толком и не знала, но она доверяла форме.
Их остановил патруль, командовал которым ротмистр в огромной безразмерной бурке. Здесь он был Царь и Бог или, скорее, Деспот и Дьявол, судя по той боязливой предупредительности, с какой выполнялись все его приказания не только подчинёнными, но и гражданскими. Глаза у него были бешеные. Он постоянно посмеивался и подёргивался, хотя на кокаинщика не походил. У белых это пристрастие не было распространено. Документы белый офицер посмотрел бегло и больше внимания уделил самим людям.
— Идёт война. Мы боремся не на жизнь, а на смерть. Нам каждый нужен и каждый дорог, — сквозь зубы цедил он. — А вы, господа, рвётесь в тыл. Что если я скажу, что у меня есть веские основания считать вас большевицкими агентами?
Все трое мужчин с возмущением начали сыпать именами офицеров, которые знали их и которых знали они. Ротмистр никак не отреагировал. Эти имена ему ничего не говорили.
— Ладно. Разберёмся. Отведите их в штаб для проверки.
Мужчины пошли с готовностью. Им не по нраву было отчитываться перед «каким-то ротмистром». Другое дело — заслуженные и более высоко поставленные офицеры. Пастухин и Безбородко так даже надеялись встретить кого-нибудь из своих многочисленных знакомых, которые у них были во всех службах. Надеялись, что в штабе, где должны быть генералы или на худой конец полковники, круг их знакомств произведёт больший эффект.
Марина Алексеевна осталась наедине с ротмистром. К ней претензий не было. Дав указание, офицер крепко задумался о чём-то и ни на кого уже не смотрел. Устав ждать, женщина решила завязать разговор.
— Как скоро они вернутся?
— А они уже не вернутся, — безразлично бросил ротмистр.
— То есть?
— А то и есть. «Отвести в штаб» у нас означает «расстрелять». Чтобы не пугать приговорённых раньше времени.
— Так вы...
— Я велел их расстрелять.
— Да как вы могли?!
— Очень просто.
— Они ни в чём не виноваты. Остановите это. Я готова ручаться за них.
— Жизнью своей поручитесь? — он зло сузил глаза.
— Господи, да что же это такое? Отзовите своих людей, остановите.
Марина Алексеевна вскочила, готовая сама броситься на помощь.
— Поздно.
В подтверждение его слов где-то вдалеке едва слышно раздалось несколько выстрелов.
— Они же никак не связаны с большевиками.
— Это всё равно. Если не напрямую, то косвенно. Знаем мы таких. Довольно насмотрелись, слишком даже. Помним, с каким не-пе-ре-да-ваемым презрением они глядят на нас в городе, как относятся к нашим раненым. Это мы очень хорошо знаем. Рвутся, куда поспокойнее, а нам, значит, умирать за них...
— Но разве можно...
— Мы погибаем, а нас в спину бьёт наш же тыл, — ротмистр уже не слушал, так что и возражать ему было бесполезно. — У этих господ был целый год, чтобы присоединиться или хотя бы определиться с выбором стороны. Так или иначе сторону выбирать приходится. Мы или они. Другой альтернативы нет. Я помещиком никогда не был. Но я с белыми. Я — офицер! — он горячился как пьяный, хотя пьян не был. — А эти уже две войны отсиживались на тёплых местечках. Им, видно, и под красными было не так плохо, пока припекать не начало. Когда нашего брата пачками расстреливали, они очень неплохо себя чувствовали. Вся страна гибнет... Нет уж, я спокойно глядеть не буду, — в подтверждение своих слов он со всей силы ударил по столу.
— Но нельзя же так, — вставила Марина Алексеевна, выгадав мгновение затишья.
— А как можно?! Сопляки умирать пошли в то время, как другие по домам сидели! Вы видели, как подростки на пули и на штыки идут? А я видел! Нет, и не надо за них просить. К чёрту их! Мерзавцы и сволочи. Сволочи! Я даже хорошо сделал, — заявляя, что не нуждается в оправданиях, он тем не менее оправдывался, — Какая разница, я их сейчас или красные потом, когда с нами разделаются? Я тыл только облегчил. Избавил от трёх лишних едоков.
— Вы с ума сошли.
— Да, я безумный. Я сам свёл себя с ума. На войне это необходимо. Иначе не выжить. Я ненормален и поэтому на всё способен. Если надо, я буду жестоким, палачом, садистом. Если надо, я сойду с ума. Чтобы остановить их, — он не просто говорил для красного словца. Он вправду верил в это и, возможно, что действительно повредился в рассудке. — Чтобы победить, надо стать хуже их. Я буду таким. Надо будет, живыми буду закапывать, в огне жечь, если надо пытать. Как они нас. Пусть. Мы или они. Война до победного конца, до последней капли крови. Безумие? Но война — это безумие.
Марина Алексеевна не стала спорить, боясь перевозбудить разгорячённого офицера. Никакой ценности или вреда она не представляла, поэтому её отпустили. Попросила только похоронить убитых по-божески. Ротмистр как будто несколько смутился, но пообещал сделать это.

ОДНОГЛАЗЫЙ ЧОРТ

Епифанов, зажиточный крестьянин Псковской губернии, в Северо-Западную Армию пошёл добровольцем. Большевиков ненавидел и презирал. Было за что. Его отца, брата расстреляли чекисты. Мать и жену увезли куда-то на работы, так что от них уже не было ни слуху, ни духу. Епифанов был силён и, в первую очередь, в моральном плане. Был храбр и безжалостен. Среди таких же крестьян-добровольцев он быстро выделился своими лидерскими качествами и организаторскими способностями. Из-за нехватки офицеров, ему сразу дали поручика. В тылу и штабах генералов было с избытком, но на фронте ощущался недостаток командного состава. Солдатам нужны те, кто может вести за собой. Епифанова оценило и армейское руководство. Благодаря ему отряд подтянулся и стал отличной боевой единицей. Крестьяне, конечно, не соблюдали строевых уставов, но дрались отчаянно. К дисциплине относились пренебрежительно, не стеснялись открыто обсуждать приказы, но при этом никогда их не нарушали. Им можно было доверить самые опасные и тяжёлые участки. В войне не избежать перескакивания через чины. Талантливые и способные люди были нужны. Епифанова скоро произвели в штабс-капитаны. Он не оканчивал курсов Академии Генерального Штаба, даже трёхмесячной школы прапорщиков не прошёл, но командир был превосходный. Незнание военной науки Епифанов восполнял практичным умом и интуицией. Он просто каким-то наитием, инстинктивным чутьём знал, как организовывать атаки, как проводить разведку. В трудных случаях не стеснялся обращаться за советом к сослуживцам-кадровикам. Самым же главным его достоинством была отчаянная храбрость. Всегда был впереди. При постоянном риске ранения было не избежать. В одном из боёв пулей ему выбило глаз. Это не сломило, а только ещё более укрепило его. Прочие крестьяне верили Епифанову безотчётно и слушались его беспрекословно. На коне с чёрной повязкой через глаз выглядел он эффектно. Собственные солдаты за лихость дали ему прозвище «Одноглазый чёрт». Епифанов не сердился на это, а даже, напротив, гордился. «Лучше я для врагов буду чёртом, чем ангелочком», — говорил он.
Епифанов был суров к врагам и трогательно заботлив к своим. Как-то в вагоне с ранеными, целый день не получавшими пищи, показался «чёрт». Спросил, есть ли бойцы его отряда. Несмотря на то, что ни одного не было, выставил всем хлеба, сала и ведро молока. «Царские харчи», если учесть, что на фронте питались чем попало.
«Чёрта» любили не только его солдаты, но и все, с кем ему доводилось взаимодействовать. Кадровые офицеры признавали в нём своего. Епифанов был лихой рубака и отъявленный матерщинник, но за порядком следил. Спиртного в рот не брал и не приветствовал пьянства. По слаженности и боеспособности его отряд был одним из передовых. Епифанов берёг доверившихся ему людей. Мог рисковать собой, но не ими. У таких вожаков были самые большие успехи. Епифановцы славились отчаянными набегами. Однажды, переодевшись красными, что сделать было несложно — всего лишь снять погоны, рисковые псковитяне среди бела дня вошли в уже занятую врагом деревню. Незаметно рассредоточились по узловым местам, даже в штаб заявились. Затем по условному сигналу взяли всех в плен без боя. Кулаками орудовали больше, чем винтовками. В другой вылазке группа артиллеристов Епифанова (у него к тому времени была уже собственная батарея) захватила красные орудия и из них же обстреляла готовившийся к наступлению полк, обратив его в паническое бегство. Часто достаточно было одного разъезда, чтобы громить вражеские части.
Война есть война. Добровольцы, что составляли костяк армии, частью погибли, частью выбыли из строя вследствие ранений и тифа. Пополнения из захваченных в плен красных частенько перебегали обратно или отлёживались весь бой. Даже у Епифанова, потерявшего большинство своих земляков-ополченцев, появились случаи дезертирства. Вдобавок, ко всем проблемам стали заканчиваться боеприпасы. Англия не просто прекратила поддерживать, но и начала открыто мешать. Нарушая все планы и договорённости, срывала поставки, отказывала в транспортировке войск. Эстония нанесла удар в спину. От белых отвернулась и Финляндия. Остатки Северо-Западной Армии, переставшие быть полноценными воинскими частями, откатывались назад. Вчерашние союзники, латыши, встретили их, как враги. Всю армию, всех, кто не умер от ран или тифа, поместили в концентрационные лагеря.
Епифанову возвращаться было не к кому и некуда. Кое-как он смог обосноваться в Латвии. Пережил бараки и голод. Работал чернорабочим на лесопилке. Командовавший ещё недавно десятками людей, владевший в чуть более отдалённом прошлом огромным домом и землёй он ныне таскал брёвна. Епифанов, не потерявшей практичности, изучил ремесло сапожника. И вот герой войны уже латал чужие ботинки. Но не жаловался и не отчаивался. Епифанов считал, что ему ещё повезло. По крайней мере он жил как свободный человек в свободной стране. Умер своей смертью, хоть и раньше Богом отпущенного ему срока. Сказывались ранения и неимоверные нагрузки во время войны. Сорока восьмилетний крепкий, хозяйственный, верующий мужик был вынужден умирать вдали от Родины, без семьи, без возможности работать на земле.

© Марк Андронников, 2025
Дата публикации: 19.04.2025 00:36:35
Просмотров: 690

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Отправляя любой текст через формы на сайте и продолжая использование сайта «Планета Писателя» (wplanet.ru), пользователь подтверждает, что ознакомился и согласен с пользовательским соглашением и политикой обработки персональных данных. Пользователь дает согласие на обработку своих персональных данных в соответствии с указанной политикой. Размещая материалы на сайте, пользователь гарантирует наличие необходимых прав на их публикацию и предоставляет администрации сайта неисключительное право на использование данных материалов в рамках функционирования сайта, включая их хранение, воспроизведение и доведение до всеобщего сведения. Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законодательством Российской Федерации. Сайт является информационным посредником в соответствии со ст. 1253.1 Гражданского кодекса РФ и не несет ответственности за пользовательский контент, размещенный третьими лицами, при условии соблюдения требований законодательства. При получении обоснованных жалоб на нарушение законодательства или прав третьих лиц администрация вправе удалить соответствующие материалы. Перепечатка и использование произведений допускаются только с согласия их авторов. Ответственность за содержание материалов несут их авторы. Мнение администрации сайта может не совпадать с мнением авторов. Сайт предназначен для лиц старше 18 лет.