Объятия высших сил коварны
Борис Тропин
Форма: Рассказ
Жанр: Размышления Объём: 18126 знаков с пробелами Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Тогда всё было понятно и предсказуемо. Никаких альтернатив, никакого отступления от давно и не нами намеченной цели. Главное, чтобы не было войны. Всеми буквами и цифрами населению неустанно напоминали, что наша великая Родина уверенно идёт предначертанным путём, не без проблем, конечно, но с песней и верой в светлое будущее. А молодёжь должна хорошо учиться, найти своё место в жизни и достойно трудиться на благо родины и мира во всём мире. Всё правильно. Мы люди воспитанные, с принципами: как нам скажут, так мы и думаем, куда покажут, туда и двигаемся, но не спешим, наивно прикидывая, где и как нам получше встроиться в эту общую определённость и предсказуемость. А уже скоро. И вот объятия школьных стен раскрылись – летите, голуби, летите! Нет, оказывается, не каждый может, да и не всем это надо. Многие так и осели у голубятни. Но самые смелые резво замахали крылышками, имея свою цель и надежды. Я тоже замахал, чуть приподнялся, блин, а куда лететь-то? Вокруг столько всего интересного, как бы не прогадать! И растерянность вдруг от такого многообразия. А у Шурика без миражей и колебаний. Пока я прикидывал, взвешивал и сомневался, он усердно готовился и поступил в МГУ на мехмат. Не прошло и недели, познакомился с девочкой. Она оказалась с филологического. Девочка хорошая. Не какая-нибудь шлёндра с сигаретой в зубах, тем более, сам Шурик не курит. Девочка строгих правил из культурной московской семьи. Я горжусь своим другом. Всё как надо у него, но… Уже после второй краткой прогулки между высоткой математиков-технарей и стекляшкой гуманитариев, когда Шурик заговорил о новой встрече, она как-то смутилась и, осторожно подбирая слова - Саша, - сказала вежливо, - нам будет сложно общаться, - и посмотрела на него с искренним сочувствием. – Вы даже Пастернака не читали! - А кто это? – я спросил, прервав рассказ друга. - Поэт такой, - вздохнул Шурик, - а я стихи не люблю. Стихи он, действительно не любил, но девочка ему сильно понравилась. А я после того разговора – просто ради интереса: фамилия чудная – заявляюсь в нашу районную библиотеку. - У вас Пастернак есть? Библиотекарь женщина средних лет посмотрела на меня как-то неопределённо. - Как? – переспросила. - Ну, писатель такой, поэт Пастернак. Фамилия такая. - ...посмотрите там на букву «П»! – кивком определила направление поиска. Я пошел вдоль стеллажей, а она мне вслед: - Он советский или зарубежный? А это тебе, овца, надо бы знать, про себя бурчу. А я и сам без понятия, советский он или какой. В зарубежных не оказалось, но я особо и не надеялся. Я вообще не надеялся его обнаружить в нашей библиотеке. Наверное, же он очень ценный, читаемый, нарасхват. Даже если он и есть, то, скорее всего, на руках. Но надо убедиться. Иду вдоль стеллажей – ба! – стоит. Толстый темно-синий том «Стихотворения и поэмы». Даже удивился. Библиотекарша достала мою карточку стала оформлять. - О! – говорит обрадованно, словно получив компенсацию за свою неосведомлённость, - Вы первый её берёте. А в подтексте – чудак вы молодой человек: берёте книжку, которая никому не нужна. Уже дома я разобрался. Книжка эта была издана в 1965 году, вскорости поступила в библиотеки, в том числе и нашу, и тихо простояла на полке в полном покое и забвении более 10 лет. Странно. Может, это с Шуриковой девочкой что не так? Когда у книжки много читателей, сразу понятно – книжка интересная. А этот пастернак – даже страницы слипшиеся – никто эту книжку не только не читал, но даже и не раскрывал. Вовсе необязательный он и даже вообще ненужный нашему городку. Или это наш городок такой замухрышка – не дорос до этих стихов? Ну уж нет! О нём даже песенку сочинили: «Городок наш ничего, населенье таково…». Вот именно, таково, что пастернаки ему совсем ни к чему. Где истина? Уже интересно. Вот и попробуем разобраться. Не простое оказалось чтение. Но это уже дело принципа. Не люблю быть дурнее грамотных. Пришлось поднапрячься. Сложности возникали из-за мало знакомых слов, но больше из-за незнакомых, не нашего обихода понятий. И наряду с этим вдруг очень близкое: «Все наденут сегодня пальто И заденут за поросли капель, Но из них не заметит никто, Что опять я ненастьями запил…». А то вообще ну прямо про меня: «Во всём мне хочется дойти До самой сути. В работе, в поисках пути, В сердечной смуте. До сущности протекших дней, До их причины, До оснований, до корней, До сердцевины. Всё время схватывая нить Судеб, событий, Жить, думать, чувствовать, любить, Свершать открытья…». Замечательно! И что интересно. Вот и не зарубежный он, а все равно какой-то не очень советский. Сам по себе. Всё у него по-своему, по другому, не так и не про то, к чему все давно привыкли и сразу всё понимают. Но так даже интересней. И стихи интриговали своей не сразу понятностью и нестандартными дальними смыслами. Постепенно вчитался, увлёкся. И вдруг: «Он был как выпад на рапире. Гонясь за высказанным вслед, Он гнул свое, пиджак топыря И пяля передки штиблет… Из ряда многих поколений Выходит кто-нибудь вперед. Предвестьем льгот приходит гений И гнетом мстит за свой уход». Я остолбенел. А разве так можно о Ленине?! Огляделся. Те же стены комнатёнки… Обои цвет не изменили, потолок не рухнул, часы тикают. Ничего вроде не случилось. Но чувствую, что-то произошло. Эти строчки словно вонзились в меня и затеяли какую-то мельтешню во всём организме. А в ответ из самого нутра моего под сердцем вдруг явственно свибрировал сигнал тревоги – чует сердце беду. Может он запрещённый? Диссидент? Но тогда бы книжку изъяли изо всех библиотек. А может, и изъяли, а у нас забыли. Никто же не брал его, не читал. Вот он, никому ненужный и всеми забытый, остался. Я его верну, они спохватятся – ой, не доглядели! Директор библиотеки влепит выговор малограмотной библиотекарше. Книжку изымут. И я её больше не увижу… Э-э, нет, думаю, хрен вам, я лучше сам её изыму. Вообще-то я книжки не ворую. Ниоткуда. Ни из библиотек, ни из магазинов, ни у знакомых. Вообще не ворую. Ничего. Мне матушка в раннем детстве такой урок преподала, что я с воровством завязал на всю оставшуюся жизнь. Речь даже не том, хорошо это или плохо. Воровать нельзя! И точка. Даже, восклицательный знак. Железное правило. Но некоторые учёные утверждают, что у каждого правила есть исключения. Должны быть, так как они-то и подтверждают правило. Делают его особо железным. А против науки не попрёшь. Так вместо Пастернака в библиотеке появилась хорошая и востребованная книжка зарубежного автора Джованьоли «Спартак». А я спокойно продолжил знакомиться с Пастернаком. Над коммунизмом мы давно втихаря посмеивались, но великий Ленин живее всех живых! Он повсюду и навсегда: в учебниках, на плакатах, в кино, в газетах, на деньгах, на улицах и площадях… Он окаменел, обронзовел, навеки обетонирован и не подлежит переосмыслению. А этот Пастернак совсем про другого Ленина. Просто, по-человечески и одновременно в тревожном предчувствии, где этот Ленин активный как вирус, вонзается в организм дряхлеющего государства, рушит его устои, удивляя и заражая массы верой в небывалое счастье. Вознесённый над обыденностью взрывным потоком нового времени, он рвётся на острие всем понятной и близкой идеи в придуманное будущее, сам опасный и целеустремлённый, от которого не знаешь, чего ожидать. Вот вам и Пастернак! К тому же ещё и тёзка, а это сближает. По воскресеньям вчерашние и позавчерашние выпускники, разъехавшиеся и оставшиеся, мы по-прежнему собирались у турника напротив шурикова дома. Физкультурничали и делились новостями из своей уже новой жизни, вспоминали прежнюю, невольно отмечая, как знакомые дома, улицы и аллеи медленно отдаляются вместе с нашим детством в туманную ностальгию. У турника мы и познакомились. У меня раньше была другая компания. Но она распалась. Один окончательно ушел в музыку, двое пошли по тюрьмам, один стал безнадёжно спиваться, и совсем кошмарный случай – Вадим застрелился у себя дома из ружья старшего брата. Из юности во взрослую жизнь выходят не все. Прежней моей компании турник да и вообще спорт был неинтересен. Нас больше привлекало девчачье общежитие ткацкой фабрики и песни под гитару в тёмных аллеях. А если какой турник и попадался вдруг на пути и кто-либо, уцепившись, начинал на нём карячиться, пыхтя от натуги, это вызывало лишь насмешки. Жалкое зрелище! Шурик не пыхтел и не карячился. Легко и без напряжения он выполнял программу из разных элементов и даже не выглядел усталым. Но главное – это было красиво! Восхищенный и завороженный красотой силы и отточенностью движений, я тоже пристрастился к этому занятию, да с таким жаром и усердием, что постепенно стал его догонять. Чуть-чуть не догнал. Зато придумал собственное, очень эффектное, но небезопасное упражнение и занял почетное второе место. Шурик с фигурой античного героя словно олицетворял собой спокойную добродушную силу. На турнике он крутил солнышко, двухпудовую гирю выжимал столько раз, что нам и считать надоедало. А теперь вот ещё и студент главного ВУЗа страны. Он вообще положительный, а я – как карта ляжет. Мы стали друзьями, а площадка у турника – самым оживлённым местом сразу нескольких улиц. Для нас это была уже не физкультура, не спорт, а почти театральное выступление. Показав, как надо, и возбудив азарт и зависть у других, мы наставляли неумех, помогали пытавшимся делать то или иное упражнение. Остальные с разным успехом осваивали передничек, задничек, подъём силой, простенькие перевороты, а кто просто пытался подтянуться хотя бы не меньше пяти раз или немного подержать уголок – школьные упражнения. Вот и на этот раз, сделав по несколько подходов, мы уступили место другим. Сами отошли в сторонку, и я рассказал другу о моём знакомстве с Пастернаком. Шурик внимательно выслушал, посмотрел вдаль, наверное, вспоминая минуты прогулок с хорошей девочкой, вздохнул и задумчиво повёл головой. - Сказала, Пастернак не один…. – Смущенно улыбнулся, потом посерьёзнел и добавил, - Обещала подготовить мне список литературы для обязательного прочтения. В среду встречаемся. Мы вернулись к турнику, сделали ещё по одному подходу и разошлись по домам переодеться, чтобы идти в городской сад. И вот идём мы по главной улице – естественно, Ленина – в городской сад – любимое место вечерних прогулок молодых и старых жителей городка. Сад у нас хороший, ухоженный. Большие деревья, клумбы с цветами. И улица замечательная. По центру аллеи тоже с большими деревьями и декоративным кустарником. Длинная цепочка аллей вдоль всего городка от здания администрации к памятнику воинов-победителей. Идём, разговариваем. Впереди брандмауэр здания кондитерской фабрики с панно-мозаикой. Изображен Ленин в кепке и слова: «Коммунизм – светлое будущее человечества». Внизу к брандмауэру приткнулся пивной ларёк. Он уже закрыт – пиво кончилось быстрее, чем рабочий день у продавщицы. - Идём-идём, а его что-то всё не видно, - Таня говорит, кивнув на панно. - Коммунизм – это будущее, а не настоящее, - объяснил Генка. – Его вообще нельзя увидеть. - Может, и увидим, куда спешить, - равнодушно отозвался я, поднимая взгляд. – Путь далёк. - Поспешишь – людей насмешишь, – согласился Шурик. Смотрю я на это панно, замедляя шаг, и вдруг неизвестно откуда взявшаяся мысль является из меня такими словами: – Гитлер хотел осчастливить немцев за счёт других народов, а Ленин – всё человечество за счёт России. Вожди-романтики, б**! От обоих одни убытки. Стало тихо. А что же я такого сказал, думаю. Нельзя так, наверно? Но вместо мыслей ускоренным хороводом промчались разные кинокадры выступлений то Ленина, то Гитлера. Сходство поражало. Они действительно умели овладевать сознанием и любовью масс. Как? Почему? Явная истеричная бесноватость и тут, и там. Неестественное состояние ораторов и толп. Массовый психоз. Особенно ярко у немцев. Правда, может потому, что съёмка более качественная. И позже я не раз сопоставлял эти исторические хроники, кадры из художественных фильмов, и сходство между ними лишь усиливалось. Может, все эти понятия: коммунизм, национал-социализм, фашизм – лишь разновидности массового психоза, разные штаммы одного вируса в зависимости от места вспышки и территории распространения. Идеологическая пандемия коммунизма выкосила пол-России. Эпидемия нацизма разрушила Германию. Но, жестоко переболев, страны выжили и, обновлённые, начали возрождаться с удвоенной силой. Значит, этого было не избежать? Значит, это естественный ход событий? А споры и рассуждения о том, кто виноват, да кто первый начал – лишь информационный шум, полезный и выгодный для тех, кто шумит, ну и благодатная почва для новых потрясений. Маятник, качнувшийся в сторону гуманизма, уже пошел обратно. Выходит, каждая такая зараза – это непременное условие развития. Эволюция продолжается. А это процесс болезненный. Казалось бы, что мне Ленин, что мне Гитлер и события, с ними связанные! Мне свою судьбу строить надо! Но эти знаковые фантомы, действительно, живее всех живых и продолжают свою работу в массовом сознании, снова и снова, являя свои то омерзительные, то привлекательные черты и намекая человечеству на возможность новых кровавых потрясений. Ну не может человечество развиваться по-человечески! Поэтому вот так. Если бы только Пастернак, может, и обошлось бы… Но девочка из культурной семьи подготовила моему другу список литературы для обязательного прочтения. И рядом с Пастернаком там была Цветаева. Сборник её стихов и поэм, такой же синий однотомник, с той разницей, что востребованный и читаемый, тоже нашелся в нашей библиотеке. Открыл я его на свою беду. Такой атаки организм не ожидал и готов к ней не был. Отчаянная свобода брызнула стихами со страниц этого сборника. Свобода поверх запретов и ограничений. Всему наперекор. Без оглядки и ни на что не рассчитывая. Высочайший полёт в мировой поэзии, оказавшийся несовместимым с реальностью и даже самой жизнью. Такую литературу мы не проходили. Опасна она. И для юных душ, и для власти, да и вообще… Волны гибельного восторга слишком заразны. Я долго держал эту книжку и вернул, когда переписал в общую тетрадь то, что особенно понравилось. Первый дневник, он же медицинская карточка с первой записью истории болезни. Цветаева стала озарением, открывшим неожиданную многомерность и колдовскую силу родного языка. Язык – это ведь не буквы, слова и знаки препинания. Язык – это живое море смыслов, звуков, символов, ассоциаций, научных сведений, представлений, фантазий и надежд… Слова – это живые существа в потоке времени и сами – поток. У них тоже свой век. Они рождаются, набирают силу, живут и ветшают, меняя смысл или превращаясь в пустую, гремящую оболочку. «И как пчелы в улье опустелом, дурно пахнут мертвые слова». Гумилёв тоже был в девочкином списке. Пастернак дал понять, что я – как носитель русского языка определил себе слишком малую и легкую ношу. А Цветаева показала, что это не мы его носим, это он нас несёт. Нужно только расправить крылья и обрести свободу. И вот здесь-то развилка. Литература делится на живую и мертвую. Выбирай, человек! Я смотрю в хмурое небо. Мем «свободен как птица» давно утратил свой гламурно-романтический флёр. Летать гораздо труднее, чем ходить или даже бегать. Передвигаться, отталкиваясь от твёрдой поверхности и легче, и безопасней. А полёт – это совсем другое. Мне не подняться. Я наблюдаю с крыльца своего подъезда эту высокую жизнь птиц в безбрежном пространстве над нами. Ветер треплет их перья, его порывы так и норовят вывернуть хрупкие крылья, искажают траекторию полёта. Невидимые излучения пронизывают беззащитные тела… Там наверху свои опасности и зависимости. Мы об этом не думаем и тянемся вверх со своими просьбами и наивными вопросами. Беззащитные внизу на Земле, ищем поддержки у Высших сил, хотя не уверены, что Им до нас есть дело. Вышел сосед. - Ты чего там увидал? - Свобода! – говорю. – Общаюсь с Всевышним. Виктор хмыкнул и усмехнулся. – Пока ты там будешь общаться, - кинул взгляд в небеса, - с Богом или со Змеем Горынычем, тебя тут на земле уже 10 раз разведут и обворуют. Вот где свобода! И каждый её понимает по-своему – тащат и тащат, суки ненасытные. Иван вышел. Поздоровались. Дружно покритиковали обнаглевшую власть за превышение полномочий – за...бали своими запретами и намордниками! Покритиковали народ за то, что эту власть слушается. Но в вопросе о свободе к взаимопониманию не пришли. - Зачем человеку свобода? – набросился на меня Виктор. – Он же может чего-нибудь натворить! - Да еще и себе во вред, - добавил осторожный и рассудительный Иван. - Вот именно! – подвёл черту Виктор. – Жесткая рука нужна, вот что! Двое на одного – численный перевес. Какие всё-таки бездны таятся за каждым словом! Какими разными смыслами мы наполняем их оболочки! И отстаиваем каждый своё представление. Какое тут может быть единство и согласие! Возможно ли оно вообще? Если только из-под палки! Или дело вовсе не в этом? И мы как опилки школьного опыта поворачиваемся и строимся согласно диктату магнита, его силовым линиям. Наша маленькая планета вместе с нами и со всем, что на ней, мчится, крутится, вертится под пронизывающими излучениями, о которых мы мало что знаем. Под влиянием больших и малых величин, только успевай поворачиваться! Сторонясь неожиданных пришельцев из далёких глубин космоса, от которых неизвестно, что подцепишь. Да разве убережёшься! И вот в спокойной стране с трудолюбивым народом, стране, которую мы нередко ставили в пример собственной, вдруг небывалая вспышка протеста устоявшемуся укладу выносит человеческие массы на улицы. А их президент, который, действительно, сделал много полезного для своей родины, всего за месяц из батьки превращается в тирана. Да, симптомы и раньше отмечались, но жили-то нормально! А теперь уже все хотят по-другому. Массы инфицированы жаждой перемен. Новое время формирует новую реальность. © Борис Тропин, 2020 Дата публикации: 09.09.2020 13:58:57 Просмотров: 1036 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |