Скрипичный мастер Иван Батов
Евгений Девиков
Форма: Поэма
Жанр: Гражданская лирика Объём: 184 строк Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Батов, Иван Андреевич (1767-1841). Русский крепостной мастер музыкальных инструментов ― скрипки, альты, балалайки, гитары, виолончели и клавишные. Он был заметной фигурой среди столичной музыкальной общественности. Известны его работы: 41 скрипка, 3 альта, 6 виолончелей, 10 гитар, ряд балалаек и несколько фортепиано. После смерти мастера осталось не проданным одно фортепиано. Сыновья Батова были музыкантами театрального оркестра графа Шереметева. Мастер с семьёй был освобождён от крепостной зависимости графом Дмитрием Николаевичем Шереметевым в 1822 году. Меж латами царя Сарданапала и ангелочком от постели Медичи стоял пюпитр и скрипочка лежала, сработанная просто и умеючи. В неброской, но изысканной манере такие скрипки создавал играючи Дель Джезу ― легендарнейший Гварнери, и антиквар уступит их желающим. Но отчего вдруг в лавке антиквара скопились инструменты из Италии? Такие скрипки ― не сандалий пара, не пряжки, не старинные регалии. Есть у торговца собственные тайны, лазейки в недоступные хранилища. Всё то, что на прилавке ― не случайно. И под прилавком скрыто пол-страны ещё. "Cтрана" его измерена веками. Там у него свои дворцы и заимки. Соседствует там драгоценный камень с заморскими полами из мозаики. И эта удивительная скрипка с резьбою завитка замысловатого сработана от деки и до грифа ― на русском верстаке Ивана Батова. Он ладил их не хуже заграничных, ― отнюдь не в подражание диковинкам. И отзвук славных дел его скрипичных летел по свету в инструменте новеньком. Без музыкантов были невозможны ни графский дом, ни двор великокняжеский. Детей крестьянских отсылал вельможа постичь ученья радости и тяжести. Был у Потёмкина малец Хандошкин. О нём и нынче помнит вся Москва ещё. Князь оторвал крестьянина от сошки, чтоб лучше зрел завзятый балалаешник. И парень стал отменным виртуозом ― на балалайке за троих наяривал. Бывало, князь, ударив шапкой о земь, под перебор встречал рассвета зарево. Был в три струны тот инструмент щипковый. При старой домре выглядел новинкою, а заиграв, сбивал с души оковы, задорной в сердце проникал искринкою. Среди людей не делал он различий, ровнял и прокурора, и виновника. Зов балалайки ― праздничный обычай, способный примирить врага и кровника. Хандошкин ― балалаечник России ― пришёл с заказом к мастеру скрипичному: "Дай балалайку небывалой силы, дай инструмент заливистей обычного!" А мастер в рощах не рубил деревьев ― ни бука или тополя, ни ясеня. Скупал полотна от калиток древних, перила, парапеты и балясины. Для музыканта балалайку князя он выкроил из всей наличной данности: не из берёзы, кедра или вяза ― из гробовой доски столетней давности. Еловая доска остекленела, пропитанная в склепе минералами. Иссохшая, как колокол звенела, производя восторг меж генералами. Один из них был генерал-аншефом. В его особняке неделю каждую давали бал с обедом иль фуршетом для всех, томимых русской пляски жаждою. И у него, чесменского героя, не плакавшего в огненном сражении, от струнного серебряного строя в носу свербило и в ресницах жжение. Орёл из славного гнезда Орловых подсел в оркестре к музыканту с краешку: "Продай, дружок, за тысячу целковых мне эту хохотунью балалаюшку!" Давно уже приметил мастер Батов, что голос в чурке сразу не рождается. А если ёлка дискантом чревата, то в кедре ― ключ басовый пробуждается. Нередко он столичным антикварам вновь возвращал шедевры именитыми, певучими под чистым лаком ярым, а принимал обломками разбитыми. Один приехал, чтобы лишь похвастать лирическим сопрано, скрытым декою. Но Батов подзадорил: "Неплоха стать, но я тебе такую же скумекаю". Гость возразил: ― Не выдержишь пари ты. Мол, в тембре скрипки горный дух Сицилии. Сойдётся всё : и цвет, и габариты, но в голосе останется бессилие". Пари легло на чистый лист бумажный. Под сделкой расписался сам нотариус. При этом мастер вёл себя отважно, а оппонент крутил на потной харе ус. Но вот прошли условленные сроки и собрались коллеги антикваровы извлечь из спора для себя уроки, вкусить чужой победы пунш нектаровый. Нотариус откинул покрывало, и скрипки обнажились перед взорами: как будто отражение стояло одно в другом ― с такими же узорами. Не медля, приглашённый итальянец исполнил, не вдаваясь в комментарии, один и тот же всем знакомый танец и для сопрано оперные арии. Бесстрастный клерк раздал гостям конверты. Во-внутрь участники вложили мнения. Конверты пересчитаны, разверзты и решено: "Прав Батов, вне сомнения!" Молва о нём распространяла вести, и валом шло с заказами купечество, но Шереметев торгашей и бестий воспринимал как боль и скорбь Отечества. Из дуба мастер вырезал шкатулку, обил её внутри червлёным бархатом, и скрипку уложив, ― по переулку понёс в чертог, чтоб подарить монарху там. Встречал его в приёмной император. Он тронул струны лёгким косновением и провожал он мастера, как брата ― сердечным и простым благословением. И сохранив приветливо улыбку, он самолично наставлял бухгалтера: "Две тысячи рублей ― но не за скрипку, а в поддержанье русского характера!". Граф поощрял заказы музыкантов, давал на них своё соизволение, и то, как выполнял работу Батов, клиентов повергало в изумление. Трудился он без меркантильной цели, весь поглощён божественным звучанием. Полгода ставил тембр виолончели ― на грани между крахом и отчаяньем. Была она, как женщина, фигурна, а запоёт - душа полна сиренями. Услыша, даже царь сказал: "Недурно!". ― Как Одиссей заслушался сиренами. А музыкант, в чью честь всегда гремели в концертных залах бурные овации, не видывал такой виолончели в гастролях по Германии и Франции. Другой ― на шее орденская лента ― не знавший в гастролёрах конкуренции, не повстречал такого инструмента в поездках по Италии и Греции. Похоже, страсть в душе его вскипела, и лишь могила выправит горбатого: он отдавал свой итальянский "челло" в обмен на чудо крепостного Батова. Спор с претендентом ― яростен и жарок, но мастер не поддался искушению. "Преподнесу хозяину в подарок!"― Он принял соломоново решение. Царь Соломон слыл в древности мудрейшим: он чуял суть, взращённую причинами, знал, кто и отчего бывает грешен и розыск днём не освещал лучинами. А жизнь текла от века по спирали, и в петербургском доме Шереметевых былые поколения ветшали, и молодые ― свой триумф отметили. Один из новых ― Шереметев Дмитрий имел по счастью голову толковую. Не раз, расставив ноты на пюпитре, подвинчивал колодку он смычковую. В такой же час, когда свечей огарки оплыли в канделябре над пюпитрами, граф пьесу завершил крещендо ярким и озирал партер зрачками хитрыми. Служители вошли в концерт достойно, неся в руках блестящее и цельное, и публика приветствовала, стоя, ― то чудо из чудес виолончельное! Хотите ― верьте или же не верьте, но воля Батову была подписана. Он двадцать лет ещё прожил до смерти, и скрипка с ним была, как Божья Истина. Он жил в достатке ― сам себе хозяин. Не верил ни кичливому, ни пошлому. Он понимал, что в мире жить нельзя ином и сам дивился крепостному прошлому. © Евгений Девиков, 2014 Дата публикации: 23.07.2014 02:15:21 Просмотров: 3259 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |