Не оправдывая, но понимая ( об отношении М. Цветаевой к дочери Ирине )
Наталья Гвелесиани
Форма: Эссе
Жанр: Литературная критика Объём: 34706 знаков с пробелами Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Этот эпизод в биографии Цветаевой многих, в том числе и меня, несколько шокирует. Попробую дать ему свое объяснение в свете святоотеческого учения православной церкви, так как, на мой взгляд, только в таком контексте и можно понять все произошедшее с действительно большим поэтом и человеком. Наталья ГВЕЛЕСИАНИ НЕ ОПРАВДЫВАЯ, НО ПОНИМАЯ ОБ ОТНОШЕНИИ М. ЦВЕТАЕВОЙ К ДОЧЕРИ ИРИНЕ В СВЕТЕ УЧЕНИЯ СВ. ОТЦОВ По мотивам Записных книжек поэта Тема эта это не простая, и в литературоведении, как я поняла, как следует не изучена, не озвучена внятно и отчетливо, не прокомментирована, не поставлена в контекст всей жизни Марины Цветаевой. Как-то выпадающая из контекста ее жизни. Темное какое-то дело. А потому у многих цветаеведов на нее – дружное табу. То есть тема-то есть, но углубляться нее не стоит. Однако без того, чтобы не поставить эту тему в правильный контекст - контекст всей жизни Марины Цветаевой - того, что с ней происходило и произошло, на мой взгляд, не понять. Недавно, размышляя над предположением, высказанным кем-то на одном цветаевском форуме, о том, что, быть может, Цветаева устала искать в людях "среди бездарных копий оригинал"( выражаясь словами другой поэтессы), и как-то незаметно для себя включила в число бездарностей бедную младшую дочь Ирину, умершую в конце концов в приюте от голода и тоски, я наткнулась в Записных книжках Цветаевой на любопытный текст. В приют Ирина попала не по вине Цветаевой - отдавая детей в приют в голодный постреволюционный 1919 год, мать надеялась спасти детей от голода, - а вышло все с точностью до наоборот: приют оказался прибежищем нечестных на руку людей, которым не было никакого дела до "человеческого материала". И все-таки и сама Цветаева осознавала, что смерть Ирины наступила также и из-за нехватки ее материнской любви, которая практически отсутствовала. "История Ириннной жизни и смерти: На одного маленького ребенка в мире не хватило любви", - написала Цветаева в Записных книжках. Но меня сейчас интересует другая ее запись - она более ранняя, сделанная еще при жизни дочери: " Вы любите детей? - Нет.- Могла бы прибавить: "не всех, так же, как людей, таких, которые" и т.д. Могла бы - думая об 11-летнем мальчике Османе в Гурзуфе, о "Сердце Аnnе" Бромлей и о себе в детстве - сказать "да". Но зная, как другие говорят это "да" - определенно говорю: "нет". ___ Не люблю (не моя стихия) детей, простонародья (солдатик на Казанском вокзале!), пластических искусств, деревенской жизни, семьи. ___ Моя стихия - всё, встающее от музыки. А от музыки не встают ни дети, ни простонародье, ни пласт искусства, ни деревенская жизнь, ни семья. ___ ....................... Куда пропадает Алина прекрасная душа, когда она бегает по двору с палкой, крича: Ва-ва-ва-ва-ва! ___ Почему я люблю веселящихся собак и НЕ ЛЮБЛЮ (не выношу) веселящихся детей?' ___ Детское веселье - не звериное. Душа у животного - подарок, от ребенка (человека) я ее требую и, когда не получаю, ненавижу ребенка. ___ Люблю (выношу) зверя в ребенке - в прыжках, движениях, криках, но когда этот зверь переходит в область слова (что уже нелепо, ибо зверь бессловесен) - получается глупость, идиотизм, отвращение. ___ Зверь тем лучше человека, что никогда не вульгарен. Когда Аля с детьми, она глупа, бездарна, бездушна, и я страдаю, чувствуя отвращение, чуждость, никак не могу любить." Цветаева полагала, что человек уже рождается готовым - с готовой душой, серьезным и ответственным уже с пеленок - такой, какой была она сама. И она требовала с детей, как с самой себя. Не учитывая того, что дети могут быть разные и развиваться по-разному. Что душа может захлопываться от того, что ее неумеренно и несвоевременно требуют. Можно сказать, что у Цветаевой был грех гордыни в высокой степени. Был грех чрезмерности. Ирину она, по видимому, забросила, как ребенка "бездушного" и потому ненужного. Не потрудившись, как следует, над его душой. Дело в том, что отношение Цветаевой к детям и вообще к детству было совершенно особым. Она не любила так называемых обыкновенных детей ( и людей, дети и взрослые стояли тут у нее на одной планке) , но любила в тех, в ком находила – божественную детскость души, внутреннее измерение, которое ощущала, как Психею, называла – Психеей. «Что я делаю на свете? - Слушаю свою душу. - В мире ограниченное количество душ и неограниченное количество тел». И это имеет прямое отношение к евангельскому: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное" (Евг. от Мф -- 18:3).». Так, например, в тех же Записных книжках можно встретить записи такого вот рода: «Дети — м б я когда-нибудь уж это записала — должны расти в церковном саду. Тут же розы, тут же игры, тут же — на 5 минут с разбега — Тишина. Глубина,— Вечность». Показательно, что Цветаева ставит дневники старшей, одаренной не по годам дочери Али выше своих стихов, они ей дороже, как свидетельствует другая цветаевская запись. А вот главная запись: «… Аля – гений Души». Гениальный ребенок в понимании Цветаевой – это практически ребенок-Душа. Поэтому Цветаева и не видела, не чувствовала своей вины, не чувствовала бесвкусицы ( а чувство нравственного вкуса у Цветаевой бесподобно), когда писала о своей младшей, неразвитой умственно и душевно – на самом деле, отстававшей в развитии – девочке, что та «глупенькая». И считала себя вправе «не чувствовать с ней связи», замечательно путая следствие и причину. По ее представлениям, Ирина была «бездушной», лишенной природного дара Души, из породы «неограниченного количества тел». Не способной попасть в такт с матерью -«голой душой». В этом своем представлении Цветаева так утверждена, что без зазрения совести рассыпает там и сям по Записным книжкам раздражительно-саркастические замечания о том, что Ирина вечно голодна или того хуже – много, жадно ест. «Я помню, как представляла себе сон Ирины: она стоит одна, а с неба падают корки, такие большие и толстые, что она не может их разгрызть. Так как ей досадно, она злится». Такие записи – о живущем впроголодь ребенке - читателей буквально шокируют и даже отвращают от поэзии Цветаевой некоторых ее почитателей. Им трудно поверить, что Цветаеву раздражала не необходимость доставать для дочери хлеб, а то, что ребенок не помышляет о хлебе насущнейшем – Душе. Ведь ей самой, как и вечно щебечущей Але, от материальной жизни нужно было так мало. Они с Алей по природе ели мало, не любили есть. Отсюда хлеб превращается в какой-то бездуховный, запрещаемый себе хлеб, а душа черствеет и наливается раздражением. Поэтому не почитается за грех записать об Але и Ирине и такое: ««О, Марина! Знайте, вся моя душа останется здесь! — Вся. вся! — Я возьму с собой только кусочек души — для тоски!» Все последние дни она писала мне письмо в тетрадку, а я старалась получше ее кормить, явно и без зазрения совести обделяя Ирину». Любовь, по Цветаевой, есть понимание. Понимание есть любовь. Нелюбовь к дочери она и сама объясняет как непонимание, не-проникновение в ее сущность. И когда смерть Ирины открывает ей глаза на все произошедшее, она спустя время записывает: «Ирина! Если есть небо, ты на небе, пойми и прости меня, бывшую тебе дурной матерью, не сумевшую перебороть неприязнь к твоей темной непонятной сущности.— Зачем ты пришла? — Голодать — «Ай дуду» ...ходить по кровати, трясти решетку, качаться, слушать окрики... Странное-непонятное — таинственное существо, чуждое всем, никого не любившее — с такими прекрасными глазами! — в таком ужасном розовом платье!». И – в других местах: «И одна мысль — не мысль, а фраза, кую я сама себе, растравляя, чуть ли не вслух, говорю: — «Да уж если Ирина не захотела есть, значит уж смертная мука подошла». « Ирина' Если ты была бы сейчас жива, я бы тебя кормила с утра до вечера — мы с Алей так мало едим! — Ирина, одно ты знаешь: что послала я тебя в приют не для того, чтобы избавиться, а п ч пообещали рису и шоколада». Вот пишу я все это и чувствую, как возмущаются читатели: «Да у вас просто изощренно-дъявольская логика! Вы что – ведете к тому, чтобы оправдать это?!». Действительно, в случае Цветаевой налицо кощунственная, редкостная материнская, человеческая слепота и глухота. Так что же – гению позволено все? Или благими намерениями у желающих сохранить душу, вместо того, чтобы «потерять» ее, дорога выстлана всем понятно куда? Я счастлива жить образцово и просто — Как солнце, как маятник, как календарь. Быть светской пустынницей стройного роста, Премудрой — как всякая божия тварь. Знать: дух — мой сподвижник и дух — мой вожатый! Входить без доклада, как луч и как взгляд. Жить так, как пишу: образцово и сжато — Как бог повелел и друзья не велят. Бедная заблудшая душа! Как разрешить этот жуткий, продирающий по коже морозом, нечеловеческий парадокс? А вот так вот именно и разрешить – с нечеловеческой точки зрения. С точки зрения религиозной. Для этого совершенно необходимо привлечь к исследованию учение Св. Отцов Православной Церкви о духовной, невидимой брани. Согласно Св. Отцам, помыслы человека, невидимые движения страстной, неочищенной души, подвергаются прилогу духов тьмы. И уж коли «душа родилась крылатой», то прилоги эти эти усиливаются втройне, поскольку более всего, по Божьему промыслу, испытуем тот, чей дар, жар души сильней, кто всеми ее силами устремлен к горнему. Бог испытвает живых, а не мертвых, испытывает живейших ради блага очищения, блага преображения, блага спасения. Таков один из духовных законов Вселенной. Так, Св. Серафим Саровский говорил в своих беседах о том, что Иуда окончательно пал не тогда, когда предал Христа, а когда, раскаявшись, не сумел удержаться от отчаяния и удавился. Странная мысль в устах святого, с точки зрения мирской логики!.. Странная, но верная, ибо по своей одаренности, по своему достоинству Иуда был предназначен к апостольскому служению. Но вошел в него Сатана и низринул в самую бездну двойным образом – через предательство Света и через нежелание, познав всю глубину своей немощи, связанной, по видимо, с импульсами, идущими из подсознания, обратиться к Христу как Спасителю, как к Врачевателю душ. Странности в отношении Цветаевой к Ирине, обьясняются, на мой взгляд, духовным затмением, помрачением. И они как шлеф тянутся из собственного цветаевского детства, ведь мать Марины тоже была весьма странной женшиной, не любившей свою старшую дочь даже биологической любовью ( во всяком случае, так чувствовала Марина) и не сумевшая понять (полюбить) ее душу. И как будто бы Цветаева идет по жизни против течения родительского уклада, – уклада, где чувство любви заменено гнетущим чувством долга, провоцируя в ребенке развитие аутизма, - как будто бы все понимает!.. И в то же время поступает еще страшнее, чем мать – пренебрегает и любовью, и долгом. Духи злобы бьют ее в самый центр ее личности – во внутреннее детство – поражая центр связи матери и ребенка, стремясь, по большому счету, лишить ее возможности реализовать свое человеческое ( общечеловеческое) предназначение – быть ловцом душ человеческих. Ведь Цветаева – не традиционный поэт. Она и тут идет против течения литературы, устанавливающей грани между литературой и жизнью, автором и лирическим героем, маской и персоной. Жизнь и литература в случае Цветаевой – это одно. Она не просто выражает Психею в творчестве, но и несет ее энергетику по жизни, чувствуя себя как бы матерью маленького племени «гениев Души». У опытного – все на свете, даже бесы – служит к спасению, так как невольно выявляют его внутреннее зло, его слабые, нуждающиеся в закалке, точки. Укрепляется – от нападения к нападению – его устремленность к Богу, раскрывающему своей благодатью все его немощи. И совсем иначе у неопытного. Неопытный человек, не знакомый с учением церкви ( а служители церкви часто преподносят его поверхностно и легкомысленно, как это было в случае маленькой Марины, у которой батюшка отбил и без того слабое желание испаведаться вопросом: «С мальчиками целуешься?»), противостоять духам практически не может и бывает ими поругаем. Неопытный практически обречен на то, чтобы уклониться в Прелесть – так в православии называют незаметное поначалу, но катастрофическое по последствием уклонение с правильного духовного пути. Человек очень часто не в состоянии осознать его из-за укоренившейся в нем глубинной установки. Одним из элементов такого уклонения был также, на мой взгляд, своеобразный эротический налет во взаимоотношениях Цветаевой с детьми. Трудно отделаться от ощущения, что взволнованные диалоги Марины и Али на фоне отдаленной, отделенной Ирины, порой напоминают общение двух любовниц, в компанию которых никого лишнего просто не впустят. К примеру, ерничая в духе черного юмора, совершенно отчаявшая Цветаева описывает свой настрой пред поездкой в злополучный приют, где живут обе дочери, следующим образом; «Во вторник в 11 утра она ( заведующая – прим. Н.Г.) заедет за мной на лошади, я передам ей узел с Ириниными гадостями (этот дефективный ребенок не просится,— Vous voyez ca d'ici! — Хорошее приобретение! — Я даже хотела сжечь! —) — передам ей пакет с гадостями и прикачу на санках к Але, увижу ее сияющие (от одной меня) голубые глаза и тетрадку.— Не привезти ли ей туда шарманку? Боюсь одного — Алиных слез, когда ее сломают,— а сломают непременно!» В случае правильного духовного пути не достаточно раскаяться в падении, то есть обрести трезвую – подлинную, глубинную, благодатную – самооценку. Необходимо осознать и устранить корень греха. Корень же у Цветаевой, на мой взгляд, заключается в его, корня, неукрепленности. В той простой истине, что идущий к Богу «самостийным путем» - без компаса и руля – то есть святооотческого учения – практически обречен. Человек, выросший на русской культуре, но не понимающий ее православных корней, которые невидимо вплетены в его мироощущение и во многом предопределяют его поступки, не может верно оценить происходящее с ним. Цветаева слишком долго задержалась в точке стояния, где радикально расходятся Ева и Психея, Земля и Небо, быт и бытие, Хлеб Насущнейший и просто хлеб. И они и должны разойтись на первом этапе духовного пути. Но при правильном движении они расходятся, чтобы снова сойтись, после того, как будут выявлены все ложные, уродующие их взаимосвязи. Вслед за уходом ввысь, человеку надо, образно говоря, несколько приземлиться, чтобы подняться выше, а не пасть. А это тонкое искусство, требующее мастерства и наставников. Думая, что движется в Небо, самонадеянный человек, по сути, движется в пустое небо – в холод и отчуждение, словно в глаз ему попал осколок разбившегося зеркала, проник в самое сердце и увлек в чертоги Снежной Королевы. ( «Снежная королева» - любимая сказка Цветаевой). Восхождение в этом случае может превратиться в свою противоположность – одержимость, то есть духовную шизофрению. Это когда, говоря образно, Кай в нас оказывается изолированным от Герды. По-видимому, именно такое состояние – состояние духовной шизофрении – свойственное в той или иной степени всем, кто вырос на русской национальной культуре, но не понимает ее православных корней, философ А. Дугин называет археомодерном. В случае Цветаевой – с характерными для нее безмерностью и прирожденным благородством, устремленностью к абсолюту, ее – по большому счету – предначертанностью к святости, которая узнается по неукротимой жажде Божьей Правды, упортству в поисках Истины, способности ставить «проклятые» русские вопросы в центр собственного бытия («Мне так важен человек — душа — тайна этой души, что я ногами себя дам топтать, чтобы только понять — справиться!»), этот оборот приобретает особенно трагическую окраску. На бытовом уровне это проявлялось у Цветаевой в неумении видеть прекрасное за обыденным, вносить прекрасное в обыденное. И в конечном счете, в желании поскорее умереть, чтобы уйти Туда. Смерть Ирины должна бы была по идее стать прививкой от гордыни. Но не стала такой прививкой. Принято говорить, что личности и творчеству Марины Цветаевой присущ кальвинистский дух. (Унаследованный, кстати, поэтом от матери). Посмотрим, что стоит за этими вовсе не безобидными ассоциациями, возникающими у читателей и исследователей не на пустом месте. По словам автора работы «Кальвинизм в поэзии М. Цветаевой» М. Загребельной, кальвинизм – это «одно из протестантских вероучений, возникшее в Швейцарии в XVI веке в ходе Реформации. Его основателем был Ж. Кальвин (1509—1564). В основе этого вероучения лежит идея об абсолютном предопределении и о божественном невмешательстве в закономерность мира. Согласно этой идеи Бог еще до сотворения мира предопределил одних людей к спасению, других — к погибели, одних — к раю, других, к аду, и этот приговор абсолютно неизменен. По законам кальвинизма, человек, вместо того, чтобы превратиться в убежденного фаталиста, должен быть уверен в том, что он является «божьим избранником» и доказать это своей жизнью и деятельностью». Как небо от земли далеки эти воззрения от духа подлинного христианства. Надо ли объяснять, что православные старцы считали живущими не по букве, а по духу евангельских заповедей только тех из христиан, кто стяжал способность видеть в каждом человеке независимо от его достоинств самого Христа и оказывать ему почтение и милость, как посланному самим Христом. Себя же старцы почитали нижайшими из всех людей и, принимая выпадающие на их век скорби с смирением и рассуждением, оставались до последней минуты в неведении о своей посмертной участи. А тут - налицо аналог некого духовного гетто... В поэме «Крысылов» - первой поэме, написанной после рождения сына, музыкант Крысылов – само воплощение высокой Поэзии - выводит детей из заштатного городка Гаммельн в смерть - он буквально топит их в озере, хотя исследователи предлагают рассматривать этот акт сугубо метафорически. Видимо, Цветаева хотела сказать, что весь этот обывательский городок вместе с взрослыми и детьми забыт Богом уже от рождения и от рождения же - предопределен к погибели. Поэтому Крысылов-музыкант совершает благо, он как бы ангел мщения, Божий ангел, руками которого вершит суд справедливости сам Высший Судия. Крысылов всего лишь жрец Выскокого Искусства – он честно играет на флейте прекрасную возвышенную музыку – по сути, язычески-магическую, далекую от молитвенной кротости - и если они достойны этой «божественной» музыки, если души их достаточно возвышенны, то дети - удержатся на плаву, удержатся на водах (как ходивший по воде Христос). Но дети – погибают, так как их страстные души, набитые уже от рождениями грубыми и незамысловатыми желаниями ("Рыбки в лужице! Птички в клетке! // Уничтожимте все отметки!" утягивают их ко дну, оставив на поверхности одни пузыри. ("Дно - страсти земной...". Значит, они не достойны спасения, предопределены к гибели Свыше. Эта поэма обнажает жестокость цветаевского мировосприятия. Чувствуется, что замысел «Крысылова» вызрел в Цветаевой отчасти из желания самооправдания за то, что она неосознанно обрекла на уничтожение столь «неинтересного» ребенка, который знал в жизни только две радости: есть хлеб и напевать, раскачиваясь в такт напеву, вечно-неизменное «ай-дуду». А самое тяжелое в этой истории то, что Цветаевой для спасения Ирины всего лишь надо было отдать ребенка в свое время сестре С. Эфрона Лилии Эфрон, любившей племянницу как родную дочь и желавшей забрать ее у нерадивой матери насовсем. Или хотя бы, когда она вывезла заболевшую Алю из приюта, ей надо было вернуться за Ириной и отдать ее другой сестре Эфрона – Вере, которая тоже готова была позаботиться о ребенке (Лилии в то время не было в Москве физически, а Вера медлила с дальней поездкой в Кунцево чисто по причине болезни). Почему же медлила с поездкой в Кунцево сама Цветаева? Только ли из-за болезни Али и своей ставшей притчей во языцех недальновидности в практических делах? Кто знает, быть может привычка полагаться в таких вещах на авось как-то вытекает из самой логики кальвинистского предопределения, когда и способность к выживанию человека является следствием его заранее предрешенной на небесах судьбы? В апреле 1920г, Цветаева пишет стихотворение «Сын», где предвосхищает, предвкушая, рождение грядущего сына - Так, левою рукой упершись в талью, И ногу выставив вперед, Стоишь. Глаза блистают сталью, Не улыбается твой рот. Краснее губы и чернее брови Встречаются, но эта масть! Светлее солнца! Час не пробил Руну -- под ножницами пасть. Все женщины тебе целуют руки И забывают сыновей. Весь -- как струна! Славянской скуки Ни тени -- в красоте твоей. Остолбеневши от такого света, Я знаю: мой последний час! И как не умереть поэту, Когда поэма удалась! Так, выступив из черноты бессонной Кремлевских башенных вершин, Предстал мне в предрассветном сонме Тот, кто еще придет -- мой сын. Стихотворение "Сын" написано в пасхальную неделю того же месяца апреля, что стихотворение "Две руки" - о смерти дочери. Написали словно для галочки о дочери и - тут же ждем сына (великолепного и блистающего, которому все поклоняются чуть ли как не Князю мира сего). О том, как Цветаева была далека от подлинного раскаяния в гибели дочери свидетельствует, на мой взгляд, стихотворение «Вчера еще в глаза глядел», написанное в июне того же 1920г. Цветаева упоминает о себе как детоубийце на Высшем Суде в стихотворении, посвященном возлюбленному, и невинно, с вызовом вопрошает: "Вот что ты милый сделал мне, Мой милый, что тебе я сделала?!" Детоубийцей на суду Стою - немилая, несмелая. Я и в аду тебе скажу: "Мой милый, что тебе я сделала?" Спрошу я стул, спрошу кровать: "За что, за что терплю и бедствую?" "Отцеловал - колесовать: Другую целовать",- ответствуют. Но Цветаева, однако, продолжала считать себя достойной всего самого лучшего, достойной внимания и любви. И людского суда над собой признавать не желала, заранее заявив во всеуслышание в статье «Искусство при свете совести», что "все ведающее заведомо повинно": «Кому судить? Знающему. Люди не знают, настолько не знают, что меня с последнего знания собьют. А если судят, то — как ту упомянутое правительство — не за стихи, а за дела (точно есть у поэта дела — кроме!), случайности жизни, которые есть только следствия», «Права суда над поэтом никому не даю. Потому что никто не знает. Только поэты знают, но они судить не будут. А священник отпустит. Единственный суд над поэтом — само-суд». В этой же статье Цветаева с тайной надеждой вопрошает: «Где тот священник, который мне, наконец, моих стихов не отпустит?». Так как рассматривает, по всей видимостью, путь Поэта (себя) как путь к святости: «Зная большее, творю меньшее. Посему мне прощенья нет. Только с таких, как я, на Страшном суде совести и спросится. Но если есть Страшный суд слова — на нем я чиста». Какой же выход видит Цветаева из неснятого ею противоречия – попытки служить одновременно стихиям природы и Христу? Цветаева пишет: «Обратная крайность природы есть Христос. Тот конец дороги есть Христос. Всё, что между — на полдороге. И не поэту же, отродясь раздорожному, отдавать свое раздорожье — родной крест своего перекрестка! — за полдороги общественности или другого чего-либо. Душу отдать за други своя. Только это в поэте и может осилить стихию". Однако природа и Христос, как и быт и бытие все больше, все неумолимей расходились в стороны, раскалывая ии и без того раздвоенное сознание поэта. Только не надо понимать это расхождение в том смысле, будто Цветаева была хуже так называемых обыкновенных людей – «бесчисленного количества тел», не озабоченных ТАКИМИ вопросами и не платящими за это такой болью и кровью. В письме Пастернаку Цветаева и cама признается в чрезмерном, (практически шизофреническом - на языке медицины это, страшно утрируя, называют так) расколе у нее на душу и тело, в том числе в контексте материнства :: "Внезапное озарение, что я целой себя (половины, нет), второй себя, другой себя, земной себя, а ради чего-нибудь жила же — не знаю, да, вопреки Поэме Конца Борис, это страшно сказать, но я телом никогда не была, ни в любви, ни в материнстве, всё отсветом, через, в переводе с (или на!) И такая жгучая жалость, что не бывать, не бывать!" Лиля Панн пишет в статье о Цветаевой так: " Стихи она объявляет «неполной исповедью»: они, мол, «меньше — я». Еще бы: поэзия по своей природе выходит за границы «я», предпочитает правде истину. Записные книжки Цветаевой содержат и то, и другое. Так, и жуткую правду о гибели младшей дочери Ирины, и истину «голой души»: условие «родства душ» распространяется и на материнское чувство, о чем невольно проговаривается и стихотворение на смерть Ирины «Две руки, легко опущенные...» — у прочитавшего дневник матери-одиночки оно оставляет впечатление написанного «для галочки». Меж нами — десять заповедей: Жар десяти костров. Родная кровь отшатывает, Ты мне — чужая кровь. («Магдалина») Люди такого типа не могут (не всегда, но часто) привязываться к другим существам и Земле биологически. Они не укоренены и очень мучаются. Они ничего не могут делать только лишь из чувства долга, так как для них и собственное существование слишком тяжелый и неподъемный труд. Можно даже сказать - то, что Цветаева все-таки заботилась о материальном существовании Ирины в годы нечеловеческого напряжения сил (война, страх, одиночество, голод, холод) ставит ей плюс при таких данных. В благодатном свете святоотеческого учения снимаются все противоречия. Я счастлива жить образцово и просто — Как солнце, как маятник, как календарь. Самое труднопостижимое тут то, что это действительно так и было, но было где-то внутри, в другом, внутреннем измерении, куда Цветаева стремилась вырваться из своего страстного «Я»: "Я – это дом, где меня никогда не бывает. У меня по отношению к себе – садизм. Желание загнать насмерть. Мне нет дела до себя… Я – это то, что я с наслаждением брошу, сброшу, когда умру… «Я» – это просто тело... голод, холод, усталость, скука, пустота, случайные поцелуи… Всё не преображенное. «Я» – не пишу стихов. Не хочу, чтобы это любили…" Предназначение Цветаевой действительно было очень высоко. Любой чувствительный, чуткий читатель поймет это по неземной чистоте и теплоте ее стихов – они несут Жизнь на уровне ощущений, несут Психею. Она не просто рассуждает о горнем - оно в ней живет. Цветаева действительно пронесла по жизни Психею, как флаг, щедро раздаривая ее и расплескивая от чужих и собственных ошибок. И – расплескала. А расплескав - умерла. Каждый должен решить для себя сам, осуждать ли ему Цветаеву. Но понять, что с ней происходило, по-моему, совершенно необходимо. Я же знаю одно – умом Россию не понять. И Цветаеву, как видно, тоже. Мне, например, думается так: «Пусть тот, кто без греха, первым кинет в нее камень. Кто знает до самых глубин свое подсознание? Кто действительно добр вместо того, чтобы думать, что он добр? Кто не принимал страстную любовь за бесстрастную?». Помните, как в повести Альбера Камю «Посторонний» люди приговаривают героя к казни фактически не за то, что он совершил убийство, а за то, что не плакал на похоронах матери. Камю стоял в ряду писателей 20 века, которые перевернули представление о человеческой душе, показывая, сколько в ней пустоты и показного, неосознаваемого благочестия, сколько неотслеженного лицемерия. В сравнении с носителями таких душ герой повести Камю выглядел просто честным, не врущим себе человеком. Может быть теперь – после всего сказанного – ‘это письмо Цветаевой к детям несостоявшегося эмигрантского журнала покажется многим не таким уж лицемерным и кощунственным? - Милые дети, Я никогда о вас отдельно не думаю: я всегда думаю, то вы люди или нелюди (как мы). Но говорят, что вы ЕСТЬ, что вы – особая порода, еще поддающаяся воздействию. Потому: - Никогда не лейте зря воды, п.ч. в эту же секунду из-за отсутствия этой капли погибает в пустыне человек. - Но оттого, что я не пролью этой воды, он этой воды не получит! - Не получит, но на свете станет одним бессмысленным преступлением меньше. - Потому же никогда не бросайте хлеба, а увидите на улице, под ногами, подымайте и кладите на ближний забор, ибо есть не только пустыни, где умирают без воды, но и трущобы, где умирают без хлеба. Кроме того, м.б. этот хлеб заметит голодный, и ему менее совестно будет взять его тАк, чем с земли. - Никогда не бойтесь смешного и, если видите человека в глупом положении: 1) - постарайтесь его из него извлечь, 2) - если же невозможно, прыгайте в него к нему как в воду, вдвоём глупое положение делится пополам: по половинке на каждого - или же, на ХУДОЙ конец - не видьте его [смешного]. - Никогда не говорите, что так ВСЕ делают: все всегда плохо делают - раз так охотно на них ссылаются. (NB! Ряд примеров, которые сейчас опускаю) 2) у всех есть второе имя: никто, и совсем нет лица: бельмо. Если вам скажут: так никто не делает (не одевается, не думает и т.д.), отвечайте (словом Корнеля) - А я – кто. Не говорите «немодно», но всегда говорите: НЕБЛАГОРОДНО. И в рифму – и лучше (звучит и получается). - Не слишком сердитесь на своих родителей, - помните, что они были ВАМИ, и вы будете ИМИ. Кроме того, для вас они - родители, для [самих] себя - я. Не исчерпывайте их - их родительством. Не осуждайте своих родителей на смерть раньше (ваших) сорока лет. А тогда – рука не подымется! - Увидя на дороге камень – убирайте, представьте себе, что это ВЫ бежите и расшибаете нос, и из сочувствия (себе в другом) – убирайте. - Не стесняйтесь уступить старшему место в трамвае. Стыдитесь – НЕ уступить! - Не отличайте себя от других - в материальном. Другие - это тоже вы, тот же вы (Все одинаково хотят есть, спать, сесть – и т.д.). - Не торжествуйте победы над врагом. Достаточно - сознания. После победы стойте с опущенными глазами, или с поднятыми - и протянутой рукой. - Не отзывайтесь при других иронически о своём любимом животном (чем бы ни было – любимом). Другие уйдут - свой останется. - Когда вам будут говорить: - Это романтизм – вы спросите: - Что такое романтизм? – и увидите, что никто не знает, что люди берут в рот (и даже дерутся им! и даже плюют им! запускают вам в лоб!) слово, смысла которого они не знают. Когда же окончательно убедитесь, что НЕ знают, сами отвечайте бессмертным словом Жуковского: Романтизм – это душа. Когда вас будут укорять в отсутствии «реализма», отвечайте вопросом: - Почему башмаки – реализм, а душа – нет? Что более реально: башмаки, которые проносились, или душа, которая не пронашивается. И кто мне в последнюю минуту (смерти) поможет: - башмак? - Но подите-ка покажите душу! - Но (говорю ИХ языком) подите-ка покажите почки и печень. А они всё-таки есть, и никто СВОИХ почек глазами не видел. Кроме того: ЧТО-ТО болит: НЕ зуб, НЕ голова, НЕ живот, не – не – не - а – болит. Это и есть – душа. Подытожу и резюмирую все сказаноe. Широк русский человек, оторвавшийся от своих глубинно-религиозных корней и ставящий перед собой "проклятые" вопросы русской философии и литературы. Умом его не понять. Что такое порой такой человек с его раздвоенностью, своего рода духовной шизофренией, которую философ и социолог А. Дугин вывел из национальной неосознанности и назвал в метким термином "археомодерн" в своей статье с одноименным названием, прекрасно иллюстрирует случай экстроардинарного отношения М. Цветаевой к собственной дочери Ирине - когда твоя правая рука не ведает о том, что творит твоя левая рука. Две руки, легко опущенные На младенческую голову! Были — по одной на каждую — Две головки мне дарованы. Но обеими — зажатыми — Яростными — как могла! — Старшую у тьмы выхватывая — Младшей не уберегла. (М. Цветаева. Две руки, легко опущенные). Трудно поверить – почти никто не вмещает этого – что один и тот же человек и поэт может совершенно искренне написать текст, начинающийся словами: « Милые дети, Я никогда о вас отдельно не думаю: я всегда думаю, что вы люди или нелюди…» и в то же время довести до небытия собственного ребенка. ( То, что между между гибелью ребенка и написанием текста «Милые дети» прошла целая эпоха в жизни Цветаевой и она во многом эволюционировала, искупив в неумеренной заботе о сыне свою холодность к младшей дочери, сути дела не меняет, так как Цветаеву до конца жизни сопровождает резкий дисбаланс между бытием и бытом). Одна очень любившая Цветаеву женщина- поэт и литературовед - была так шокирована обнародованными только после 2000г Записными книжками в той их части, где были сделаны записи матери о дочери, что написала следующее стихотворение. Я его привожу для того, чтобы люди, не задумывающиеся о сути археомодерна и поэтому наивно разделившиеся на прокуроров и адвокатов Цветаевой, увидели в контрастном свете и те факты, о которых я в своем эссе распрастраняться не стала из этико-эстетических соображений: Ну сколько можно о Марине! - безмолвный слышу я упрёк. Но я - о дочке, об Ирине. О той, что Бог не уберёг. Читала записные книжки. О ужас. Как она могла! Не "за ночь оказалась лишней" её рука. Всегда была! Нет, не любила, не любила Марина дочери второй. Клеймила, презирала, била, жестоко мучила порой. В тетради желчью истекают бесчеловечные слова: "Она глупа. В кого такая? Заткнута пробкой голова". Всё лопотала и тянула своё извечное "ду-ду"... Её привязывали к стулу и забывали дать еду. Как бедной сахара хотелось, и билось об пол головой худое крохотное тело, и страшен был недетский вой. "Ну дайте маленькой хоть каплю", - сказала, не стерпев, одна. "Нет, это Але, только Але, - Марина - той, - она больна". И плакала она всё пуще, и улетела в никуда... А может там, в небесных кущах, ждала её своя звезда? Являлась в снах ли ей зловещих? Всё поглотил стихов запой. Уехав, ни единой вещи Ирины не взяла с собой. Я не сужу, но сердце ноет, отказываясь понимать: поэт, любимый всей страною, была чудовищной женою, была чудовищная мать. ( Наталия Кравченко. Ну сколько можно о Марине!) © Наталья Гвелесиани, 2011 Дата публикации: 26.02.2011 07:41:36 Просмотров: 7856 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |
|
РецензииЮлия Чиж [2011-02-26 09:31:42]
К избранным - самими "телами", между прочим - всегда предъявляются повышенные требования. Наделять исключительностью - обычного, по сути - человека, ждать от него идеальности поступков и мыслей, рассматривая каждый шаг под микроскопом , подгоняя под своё мироощущение - это так приятно каждому из "тел". Добавляет весомости, видимо. Происходит что-то вроде причащения, позволяющего расстаться со своими грешками, самооправдаться, облегчённо выдохнуть: "И ты, Брут". Тишком оставляющие своих больных детей в роддомах, привязывающие к кроватям и батареям, упивающиеся вусмерть и поящие младенцев не водой, а водкой. Сколько таких? В мире несть числа подобий. Так же не любящих рождённых детей. Но "тела" проходят мимо, не делая попыток проанализировать причины. Лицемеры с двойной моралью, желающие осудить, разбирая на винтики, жизни тех, кто уже ушёл, оставив хоть что-то ценное после себя. Паталогоанатомы душ. Взирающие из-под плинтусов на инакое, не втискиваемое в стандарт "что люди скажут?"; вершащие более страшные преступления и со своими детьми, и с детьми других родителей (не "чужими" детьми. чужих детей не бывает.). Для Цветаевой Высший Суд состоялся. Им ещё предстоит...
Ответить |
|
Отзывы незарегистрированных читателейИрина Стырта [2012-09-15 02:09:04]
Вспоминаю, как много лет назад мне довелось участвовать в студенческой дискуссии на тему: может ли гений совершать безнравственные поступки. Будучи в то время психологами-первокурсниками, мы стояли на абсолютном «нет». Возражая нам, один философ-второкурсник привел пример, что Гюго подбрасывал своих детей в приюты (или что-то в этом роде). Хотя мы и отбросили это утверждение как сомнительное, но где-то в глубине сердца остался смутный вопрос. Взрослея, я перешла от идеализации личности гения к попыткам объяснить ее противоречивость с помощью различных психологических и философских концепций. Затем годы открыли мне другую перспективу: конкретное переплетение обстоятельств и характеров.
Читая Наталью Гвелесиани, я вижу Марину Цветаеву во всем трагическом переплетении ее характера с обстоятельствами ее жизни – и поэзия Цветаевой становится мне ближе и роднее. И я рада, что новые факты пришли ко мне от серьезного, умного любящего Цветаеву исследователя, а не от философа-второкурсника, повторяющего неизвестно что неизвестно за кем. Спасибо, Наталья! Ответить Ирина Гордеева [2011-03-08 13:37:29]
Уважаемая Наталья,с Вашими "исследованиями" я познакомилась по просьбе моих учеников-они прочитали Ваши эссе на сайте "ВКонтакте" и попросили меня объяснить,почему столь слабые работы разрешают публиковать.Единственное,что я могу сделать в этой ситуации,рекомендовать не читать то,что Вы публикуете.Ваши статьи столь слабы,что их не стоит и обсуждать - нам,взрослым.Но их,к сожалению,читают и дети.И дети,к счастью,относятся к истории смерти Ирины и к отношению Марины к дочери с бОльшей деликатностью,бОльшимтактом и бОльшим пониманием,чем Вы.Ваше эссе пестрит цитатами из писем и Записных книжек Марины,но ее сути,души,психологии Вы так и не поняли.Поэтому,видимо,позволяете себе некую патологоанатомическую экспертизу,которую называете "эссе".
Всего доброго! Ответить Ирина Гордеева,учитель русского языка и литературы. [2011-03-07 17:16:51]
Здравствуйте,Наталья!Я очень внимательно прочитала Ваше эссе и отзывы,которые здесь представлены.Я не смогу Вам описать того чувства горечи,которое испытываю после этого.Когда я поступила на филологический факультет,на первой лекции по литературоведению услышала слова о необходимости уважения к тому (писателю,поэту...), чьим творчеством мы будем заниматься и чье творчество будем изучать.Мне очень жаль,если в Вашем ВУЗе Вы не услышали таких слов.Ариадна Сергеевна Эфрон за все годы,пока архив Марины Ивановны находился у нее, не прочла ни одного личного письма своей матери.Кто же дал право Вам вот так бесцеременно копаться в чужой жизни,в чужих трагедиях,грехах,ошибках?Диплом филфака такое право не дает!Вы можете изучить, как представлена тема смерти в тв-ве Цветаевой,но препарировать ее материнские чувства (кто из нас знает,каковыми они были?),Вы не можете!Ваше эссе абсолютно безграмотно и пестрит стилистическими ошибками.Вы пропагандируете пошлость и литературную убогость,цитируя стихи,которые и стихами назвать нельзя(финал эссе безобразен!).Вы как Господь Бог копаетесь в чужих грехах и занимаетесь оценкой того,что нельзя оценить.Все это напоминает паталоганатомическую экспертизу!Только там препарируют мертвое тело,а Вы это делаете с бессмертной душой.Очень жаль,что Вы этого не осознаете! Ответить Наталья Гвелесиани [2011-03-08 09:29:31]
Здравствуйте, Ирина.
Как вы не понимаете той горечи, которую испытают ваши ученики, столкнувшись с разницей между хрестоматийным и реальным обликом поэта. Как не видите того дисбаланса, который произойдет в их сознании. Поэтому я считаю, что все темное и неблаговидное в жизни поэтов надо объяснять, оно все равно вылезет наружу, тем более что в Интернете нет цензуры. В меру своих сил и понимания я и пытаюсь это делать. Это не препарация и не попытка свергнуть поэта с пьедестала. Просто следует поместить в картине мира пьедесталы с поэтами на должное место. Они - не боги в сонме других олимпийских богов. Над ними есть еще Бог. До Бога - среди земных существ - есть св. отцы. Да мало ли кто еще там может быть. А вы хотите заслонить молодым людям уходящий вверх горизонт поэтом-богом. Поверьте, даже если я очень бестактно, плохо веду себя в свих объяснениях, может быть не ваши (вы, наверное, тонкий педагог), но чужие ученики объяснят все это гораздо хуже. И уже объясняют. Вы даже не представляете, насколько хуже они это себе объясняют. И чем дольше мы замалчиваем эту тему, тем становится хуже. Сегодня или завтра я допишу и выложу на этом сайте новое эссе "Так с кем же боролись поэты-богоборцы?", написанное специально для людей, не понявших, наверное, действительно неясно и нечетко выраженные основные мысли этого моего эссе о Цветаевой. Из него вы все сами поймете... Уже вот написала www.wplanet.ru/index.php?show=text&id=18906 Алина [2011-03-01 13:12:20]
Прошу прощения за несколько допущенных в последнем комментарии орфографических ошибок - не смогла перепроверить текст, всё время закрывается окно сайта.
Наталья, если не читали еще, поищите книгу Н.О.Осиповой "Творчество М.И.Цветаевой в контексте культурной мифологии Серебряного века". Я думаю, она Вам многое объяснит. Удачи! Ответить Алина [2011-03-01 12:41:09]
Наталья, Вы, извините, с Цветаевой себя не равняйте... (Это по поводу Вашего последнего ответа: "учиться — ненавидела, никогда ничему не училась, ничего не изучала, чтo знаю — пришло само: от вживания в вещь, от сращения с ней"). У Цветаевой была душа гения... А то, что Вы цитируете ее Записные книжки к месту и, чаще, не к месту, говорит, скорее, о Вашей безграмотности.
Ваше эссе - это хаос мысли. Об этике уже, как я понимаю, говорить бесполезно. Внутренний такт у человека либо есть, либо нет. Я думаю, Цветаева содрогнулась бы, прочитав то, что Вы о ней пишите, что пишут в восторженных комментариях Вам. Вообще, прочитав стихи поклонницы Вашего творчества, желания что-либо здесь обсуждать и даже просто называть имя Марины Ивановны, отпало. Я думала, здесь заблуждение и непонимание, а здесь беда с самооценкой... Удачи! P.S. Если будете продолжать свои литературные опыты, примите во внимание: внимательные читататели на факты не "натыкаются", они их обнаруживают и пытаются осмыслить ("я наткнулась в Записных книжках Цветаевой на любопытный текст"). Отредактируйте хотя бы свой текст из уважения к памяти Цветаевой. Ответить Алина [2011-02-27 20:53:58]
Речь идет не "о чистоте нравственного облика поэта". И для того, чтобы быть "близким Цветаевой по духу", как Вы выражаетесь, совершенно не нужно "топтать" Цветаеву - я Вас уверяю. Не стоит так буквально прочитывать всё написанное творческим человеком. Умейте видеть метафоры. К тому же Цветаева была не из тех людей, кто позволял себя топтать. А если уж Вы претендуете на раскрытие заявленной темы, нужно очень грамотно к ней подходить, иметь за плечами глубокие знания по психологии и теологии. Хотя смысла в обращении к таким биографическим фактам, я не вижу никакого. Литературоведение, как Вы написали, не изучает эту тему, потому что изучать тут нечего. Все знают, что была беда в жизни Цветаевой -
сложное отношение к младшей дочери, ее смерть; все интересующиеся личностью и творчеством Марины Ивановны читали ее мысли и письма по этому поводу. Как к этому относиться, личное дело каждого читателя. Истина в этом вопросе никогда не будет установлена. Выдвигать какие-то гипотезы уровня "любила - не любила, хватало любви ребенку/не хватало..." занятие пустое и к серьезному литературоведению не имеющее никакого отношения. Ответить Наталья Гвелесиани [2011-03-01 07:53:32]
На ваши слова "Не стоит так буквально прочитывать всё написанное творческим человеком. Умейте видеть метафоры.К тому же Цветаева была не из тех людей, кто позволял себя топтать"процитирую письмо Цветаевой к Наталье Гайдукович:"Я могу не отозваться только на подделку, только на «литературу», только на непонимание, т. е. обращение ко мне, как к «литератору». Я — не литератор: я живой человек, умеющий писать. Литературной жизнью, как никакой групповой, общественной — никогда не жила..."
А на ваше: "Если уж Вы претендуете на раскрытие заявленной темы, нужно очень грамотно к ней подходить, иметь за плечами глубокие знания по психологии и теологии. Хотя смысла в обращении к таким биографическим фактам, я не вижу никакого" цитатой из тех же писем про сына Мура:"У него две страсти: УЧЕНИЕ и РАЗВЛЕЧЕНИЯ: две мои контр-страсти, ибо я и учиться — ненавидела, никогда ничему не училась, ничего не изучала, чтo знаю — пришло само: от вживания в вещь, от сращения с ней". Цветаева была экзистенциальным писателем, проникающим в глубинную суть вещей. Строго научный подход оставляет за бортом цветаевскую суть, цветаевскую неповторимость. Историю с Ириной невозможно понять чисто логически ( как и чисто эмоционально), выводя из одной науки. Алина [2011-02-27 16:14:50]
Мне это эссе показалось очень сумбурным и откровенно слабым. Все эти рассуждения далеки и от литературоведения, и от психологии, и от религии. И не очень понятно, с какой целью поднимается вопрос об отношении Цветаевой к младшей дочери. Есть вещи, куда посторонним вторгаться не следует. Никто никогда не узнает истинных причин трагедии, случившейся в семье Марины Ивановны. Да, Цветаева оставила после себя изданные сейчас личные записи, обширную переписку, но это никому не дает права вторгаться в частную жизнь человека с целью псевдонаучных изысканий и к тому же вряд ли поможет найти точные причины и точную мотивацию всех поступков М.Цветаевой. К чему все эти "изыскания"? К литературоведению это, повторяю, не имеет никакого отношения. Может быть, истинные цветаеведы поэтому и не любят говорить на эти темы? Изучайте творческое наследие Поэта. Для этого, безусловно, нужно знать биографический контекст, но ракурс, под которым изучается биография, должен быть иным, на мой взгляд. Ответить Наталья Гвелесиани [2011-02-27 20:07:15]
Я могу ответить вам только фразой из самой Цветаевой: "Мне так важен человек - душа - тайна этой души, что я ногами себя дам топтать, чтобы только понять - справиться!"
Поэтому я считаю, что те, кто Цветаеву "топчут", ближе к ней по духу, чем иные блюстители чистоты нравственного облика поэта. Цветаева и сама занималась далекими от науки изысканиями экзистенциального толка, основанными на попытках проникновения в суть происходящего не только из логических предпосылок. |