Машка, Микишка и все, все, все...
Евгений Михайлов
Форма: Рассказ
Жанр: Юмор и сатира Объём: 15437 знаков с пробелами Раздел: "Все произведения" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
И где только рождаются такие зануды дотошные, как наш участковый? Все-то ему, этому красномордому верзиле, Степанычу, знать надо; везде-то его старлеевские истертые погоны звездочками поблескивают. Намедни мужики наши на покосе решили поправить здоровье с утречка – фермеру заезжему из соседнего села накануне выгодно скинули сенца стожок небольшой, так тот и расстарался четвертью, – а проныра этот, милиционер, тут как тут на мотоцикле своем, орет: «Вы что делаете-то? Поперек закона прете!… » Откуда только прознал про стожок тот?.. Распалился, руками машет, аж фуражка у него съехала и по носу козырьком елозить начала. Такой расстроенный сделался, что про бабу все какую-то вспоминать начал: «Дура Лекс, дура Лекс…» А Роман-недоумок, – есть у нас на деревне такой, в техникуме в городе по молодости учился, да не доучился, пострадал за дружбу крепкую с вином да пивом, вот и прицепили к нему «недоумка», – возьми, да и ляпни ехидненько: «Это кто ж такая, Степаныч? Секлетутка никак новая у председательши, детишек воспитывать что ли будет? Ежели ты про нее, ну так она дура и есть, умная разве в дыру нашу поедет работать?» Слушок тут у нас по деревне прошел, дескать, председатель слётал в заграницу на симпозим, – ну на курорт на зимний тамошний, понятно. И что за моду взяли: летом – в зиму за деньги, будто своего снега погодить не могут, а зимой в жару прутся, опять же за свои кровные. Хотя, как посмотреть, чьи они, эти кровные-то. Ну и вроде он, подкаблучник председательшин, по ее наущению справил там бабу молодую, ребятишек своих уму-разуму учить на языке ихнем иностранном. Степаныч здесь, умник хренов, странно как-то успокоился вдруг, усмехнулся и говорит: «Темнота вы, мужики, необразованная. Из латыни это». А Ромка свое гнет, издевается паразит: «Так она, что, Степаныч, чернявенькая-кудрявенькая выходит? Ну да, у их же там, в Латинии-то, мериканки загорелые все, люди говорят. А она-то хоть со своим мужиком приедет? А то ведь наши-то, деревенские, к ейной стати и подобраться не захотят. Не дай Бог, промахнешься в постели, прости Господи, в темноте кудряшки-то ейные невидючи. Сраму ж опосля не оберешься! А ежели еще и спьяну? Делов ведь наделаешь, не приведи Господь… Наши ведь, сам знаешь, по-трезвому на баб ни-ни…, не подымут… ни руку, ни ногу». «А то вы трезвые бываете!», – буркнул участковый, уже чувствующий, что его заболтали и весь милицейский розыскной запал растаял и испарился, как тот стожок сена. Тут вскинулся Тимоха, с утра больной на всю свою дурную головушку, ничем еще не поправивший ее и злой потому до невозможности: «Ты, старшой, не очень-то обзывайся, чай, не в участке у себя. Трезвые-нетрезвые… Какая твоя, наплевать-то. И трезвыми бываем… В позапрошлом годе, помнишь, по осени ты со своей Мухтаркой Нюрку с бабкой Матреной тряхнул за самогон?.. Мужики, бедные, два дня, почитай, по трезвяку маялись, не знали куда деть себя. И Микишка-женишок хорош… Добавил ишшо перед тем… Это ж надо… раздолбать четверть! Удумал, бугай безумовый!.. Поперся через всю деревню со стеклом в сетке!..» И так Тимоха разгрустился от этого печального воспоминания, что аж голову свою лохматую, с утра непоправленную, и грудь волосатую поцарапывать со стоном стал, болезный. Нехорошим таким, сердитым взглядом посмотрел: «Знаешь, Степаныч, иди ка ты отсель, не мешай трудовому люду день по-хорошему начать. Нам еще вон три опушки окосить к вечеру нужно, а солнышко уже стаканы греть начинает. А нет – так и с нами садись, неча резину тянуть. Нальем, не обеднеем небось, со стакана-то. Правильно я говорю, мужики!» «Ну…, дык.., оно ж конечно.., пора все ж… Разливай, Тимоха, командуй!..», – оживленно загалдели те и задвигались поближе к газетам с закусью. Участковый тоскливо так посмотрел на заманчиво булькающую струю – сглотнул аж, и зубами скрипнул с обозленной судьбинушки своей: «Ии-х, мать вашу, растудыть…, – пробормотал –, окосить им, окосить… Сами не окосейте!» – рявкнул и с размаху сапогом нечищеным по колесу тарахтелки милилицейской саданул. Ромка-недоумок и тут не удержался, язва образованная: «Ишь, расстроился до чего сыщик… Слова нормальные забыл, стихами заговорил, Шишкин – Репкин ты наш недорезаный! Ехай, ехай… Мухтарке своей на ферме серенады пой, ляскала итальянская. Да похмели ее сначала, не то и слухать-то не будет… Ну, че, ребяты, по второй, да за косы в рядок…» *** ….Мухтарка Степанычева, это личность примечательная на деревне у нас. Да и не только на деревне. Времена были – вся округа знала ее. С района приезжали даже, что-то там взвешивали, соски ей пересчитывали, рыло ее замызганное измеряли и фотографировали. Ну харю-то, ей, понятное дело, чистили, обтирали когда соломой, когда и тряпицей мокрой перед тем, а так… Свинья, она и есть свинья, сколь ты ее в зеркало не показывай, грязь-то везде найдет да порадуется!.. Вот и Мухтарка, жила себе беззаботно хрюшкой-Машкой породы пестрой до поры до времени, в помойках рылась окрест фермы да в лужах грязных с гусями-утями вместе нежилась и счастлива была этим до безобразия своего свинячьего. Ан нет, в судьбу ее вмешались Степаныч-участковый с дружком своим, председателем нашим. Надрались они однажды первача халявного из сейфа милицейского и уж какие проблемы колхозные решали спьяну -_незнамо-неведомо. Только малец председателев рассказывал наутро приятелям, что батька ночью, пьяный в дрыбадан, учебники по биологии и ботанике требовал и ругался, обзывая «двоешником», а мамка, зевая с недосыпу, в глаз ему засветила книжкой и орала, что в гробу она видала их – лысенков недопертых – вместе со всеми происходящими видами и чтобы разорвало их и трахнуло и шли бы они вместе с ботаником ихним главным, Дарвиным, к его-то матери. И вот наутро председатель с милиционером, зенки, небось, непродрамши с похмелюги-то, усмотрели в пестроте пятен природных Машкиных и от грязи которые необычайную породу ее и плодовитость страшенную. И стала Машка в одну ночь знаменитой производительницей какой-то там свинячьей породы необыкновенной. И хоть опоросилась она с той поры всего один раз, по бумагам председателевым выходило, что зачинатель она новой породы невиданной и спрос на эту породу будет расти от года к году, а пока колхозу нужна поддержка финансовая для замены крыши фермы новой и на закупку кормов специальных. А еще рассказывал народ, что в районе, когда читали бумаги эти, крутили у висков руками, но денег на съехавшую у фермы крышу почему-то дали, и председателя на собраниях колхозных поддерживали мудреными словами «капиталовложения», «окупаемость в будущем». Ну, народ-то наш телевизор смотрит; к Ромке-недоумку иной раз полдеревни мужиков набьется, человек десять-двенадцать, сесть некуда бывает, а уж стаканы и вовсе в руках держать приходится, так что знаем мы все про будущее наше, а уж обещанное светлое и поминаем порой, как положено, не стукаясь, без закуски, взанюх рукавом. Иной раз так насмотримся всякого, у голубого экрана разбросавшись по полу, что встать не могут некоторые, вопросами неподъемными да мыслями тяжкими нагрузившись. И прогнозы научились делать. Вот ежели, к примеру, сегодня Семеныч-счетовод, все они одно, – шайка лейку моет –, крышу разобрал на своей бане, значит завтра-послезавтра машины придут с города с кирпичом-песком-цементом для очередного ремонта фермы, сельпо работать будет неделю ближайшую для строителей городских; иль вернейшая примета – бычок годовалый внезапно помрет от ящура проклятого, заразы этой мировой животины всей, значит сымай все сети свои да вентеря, не то Степаныч-участковый кошками продерет реку на моторке перед приездом комиссии и разбираться не будет, где чье хозяйство рыбацкое, а спалит огнем на берегу все скопом. *** …Так Машка-знаменитость с ночи той, для нее благословенной, и жила припеваючи на ферме, нимало не заботясь о будущем и не подозревая о переменах в жизни своей свинячьей. Да тут паразит этот неугомонный, милиционер наш, то ли вычитал где, то ли услыхал от кого, что в загранице свиней тамошних учат грибы отыскивать в земле, редкие очень, а потому дорогие. Название у их еще такое…труфляки…, фрутиля…, в общем, похоже – на туфли трухлявые, а по-нашему – шампильёны. И что их искать, они вон так и торчат промеж березок везде. Ну да Бог с ними, с трухилями, нехай растут себе… Участковый решил приобщить хрюшку-Машку к делу своему милиционерскому. Раз нюх у хрюшки хороший, нехай себе самогонку по дворам отыскивает. И окромя славы производительной, будет у нее еще и сыщицкая слава! Глядишь, и грамотку какую-никакую от начальства заработаешь! И начал он науськивать Машку на запах самогонки. Начал он ее потихоньку первачом свекольным подпаивать. А с утра похмелять, как полагается. Вот и привыкла, бедолага, потихоньку. Алкашом стала… первостатейным на всю деревню. Завидит Степаныча поутру, визжит, из загона рвется: плесни, дескать, спаситель, нутро горит-плавится. А как сам участковый с вечера надерется, бывает, придет на ферму, то и трескают самогонку на пару. Машка-то ему не чета, быстро скопытится, а милиционеру нашему грустно тогда становится и он, сердешный, песни – серенады жалистные петь начинает. Правду сказать, голос у него примечательный… Жаль его, милиционерова таланта, зря в служивые пошел, дьякон приметный вышел бы. А уж бабы как в церкву ломились бы послухать!.. Озолотилась бы, церква-то! Да-а… Ну, а Степаныч науку свою и продолжал – с вечера напоит носатую, а утром не дает ни капелюшечки, изверг, сиквестор проклятый, это которые животину мучают. Машку из загона выпустит, она к нему ластится, а у того в штанах фляжка открытая с самогонкой разбавленной. Духан-то приметный из штанов идет, Машка как собачонка за костью, а Степаныч по деревне гоголем шпарит. Вот один раз и попался им на пути мальчонка сопливый, с мамкой своей у магазина стоял, в носу ковырялся. Ну и окрестил он Машку: «Мама, мама, мотли, Мухталка бизит за дяденькой!» Так вот, в котором доме самогонку варят, там запашок позабористей, вонищу из штанов-то и перебивает, Машка в ту сторону и ныряет. Вот так и бабка Матрена погорела и Нюрка в те печальные трезвенные дни, по которым Тимоха-то сокрушался. А бабка Матрена не за себя – за Микишку – кузнеца нашего пострадала. Учудил кузнец в тот день, натворил-наколесил! Долго опосля вся деревня вспоминала случай тот. Дело поперву обычное было. Жениться Микишка-бугай решил наконец-то. Вот и упросил бабку Матрену первачу хорошего, забористого выгнать. Как тут не пособить! Но для хорошего продукта и состав первоначальный хорошим должон быть. Дрожжи-то у бабки были, а вот сахар… Не из свеклы же гнать, свадьба все ж. Для затравки хотя бы, на первые полчаса-час. А там понеслась-поехала, все выжрут под гармонь-то. Но – дело поправимое… Мужиком Микишка был припасливым, сахару пол-мешка у его в погребе лежало, стало быть, вопрос решен. «Баб Моть! Ты мне сейчас своего нацеди бидончик, я домой занесу. С утречка завтра к тестю будущему заглянуть надо, потолковать и сахарок тебе заодно занесу, все равно на ваш край идти». «Ладно, милок, ладно, табе как, покрепше, аль повонючей…» «Да давай повонючей. Обойдется, небось… Ему с утра и такая сойдет! Неча добро-то раньше времени переводить». И все б хорошо пошло, но то ли бабка переволновалась с заказа такого ответственного, свадебного, то ли склероз у ней в носу поселился, только попутала она банки в чулане темном, не унюхала, не распознала по аромату вонючему нужной ей и из припасов своих прошлых набузовала кузнецу нашему бидончик молочный «громобойчику» крепчайшего. На следующее утро Микишка сполоснул под мышками у себя одеколоном, – из лучших, дорогих, которые берегутся для особых случаев – «Тройным», перелил содержимое бидона бабкиного в стеклянную банку и обернул ее куском старой сети. Успокоил свое волнение предсвадебное остатками из бидона и, прихватив под мышку сахар, отправился на другой край деревни. А день стоял солнечный, жарило сверху. Микишку и припарило маленько, то ли «громобоем» бабкиным, то ли волнение он до конца не разогнал. У фермы решил передохнуть и привалился к плетню на травку, в тенечек березовый. Да видать, гнала бабка тот «громобойчик» с особым настроением, вот и возмутило вдруг Микишку, что обожрется тесть будущий с полной банки-то и решил маленько поубавить ее. «Да пошел он…» – и удивившись простоте принятого решения, приложился к краю горлышка. Глотка в два-три на треть банку уменьшил и зевнул, не приметив, что крышку мягкую на банке повело слегка и «громобойчик» начал вытекать струйкой неприметной. «А-а, успею, небось, день цельный впереди…» И сморили бугая нашего волнения предсвадебные; захрапел он, положив голову свою на мешок с продуктом сахарным. …В это же время, неподалеку, на ферме, Машка-алкашка очнулась с тяжкого похмельного забытья. Вылакала пойло свое из корыта и в ожидании хозяина – Степаныча – с остервенением начала то грызть столбик затвора в загоне своем, то носом рыть вокруг. А милиционер в район ехал на тарантасе своем дымящем, бумагу сочинять, как Машку поставить на полное ищейское довольствие. И заковыка одна смущала в ентом деле его. Как в раппорте начальству районному породу Машкину обозвать? Овчарка Машка – засмеют, свинья - ищейка – того хужей. Но мужик-то он смекалистый и, вспомнив мальца того сопливого, возле магазина, решил ничего не придумывать, а написать в бумаге, как есть, просто и незатейливо – ищейка Мухтарка! …А до тонкого нюха окрещенной хрюшки донеслась тоненькая струйка «громобойного» духаря. И возмущенная такой несправедливостью Машка с силой нажала на дверцу в своем загоне. Получив в результате полнейшую свободу, свинья с радостным визгом кинулась искать источник знакомого запаха. Наткнувшись на лежащего Микишку, она сразу же вцепилась зубами в мешок под его головой и начала его рвать. Влажный от вытекшей самогонки сахар издавал такой умопомрачительный запах, что Машка, набив пасть сладкой смесью из мешковины и содержимого мешка, присела на хвост и чавкая, прищурилась. А тем временем лохматая голова храпевшего кузнеца потихоньку съезжала на траву. И он, наконец, очнулся и открыл глаза. Открыл – и увидел перед собой страшную ухмыляющуюся, чавкающую, грязную харю со стоящими от возбуждения ушами и похожими поэтому на рога; и прикрывшись руками заорал-замычал: «Мму-а-а-аааммм…» Отчаянно оттолкнувшись всей спиной от земли, сиганул в сторону; пошатываясь, поднялся на ноги и осмотрелся вокруг мутными и расширенными от ужаса глазами, пытаясь постигнуть происходящее. И постиг ведь: «Па-а-адлюка нечесаная, рыло замызганное, мурло неумытое!.. У-уубью!» – заревел незадачливый жених и, кинувшись к Машке, со всей силы хрястнул ей промеж ушей кулачищем, аки по наковальне молотом. Начавшая хмелеть от прекрасной сладкой смеси свинья только обиженно взвизгнула и на подгибающихся ногах переместилась на другую сторону мешка, продолжая набивать пасть. До Микишки быстро дошло, кто перед ним и он, выхватив из-под чавкающей морды злополучную банку, одним махом выхлестал оставшееся содержимое, ну чисто тебе воду из колодца! Да уж, в странном настроении была бабка Матрена, когда гнала партию этого «громобойчика» – Микишка вдруг захохотал! И уже заплетающимся языком, заикаясь и икая на каждом слове, он весело спросил у Машки-алкашки: «С-ска-ажи… ик! …с-ско-оти…ик! …на, мне что ж те-еперь, …ик! и …ик! ход-ди… ик! …ть в ж-ж-ж… в ж-ж-жених…ик! …ах п-по твоей ми.. ик! илости? Э-эх, сволочь ужравшаяся!» – и проговорив это, махнул рукой на уже заваливающуюся на бок свинью. И рухнул на траву. © Евгений Михайлов, 2008 Дата публикации: 03.01.2008 20:20:45 Просмотров: 2838 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |