Гладышев из села Гладышево
Анатолий Агарков
Форма: Рассказ
Жанр: Фантастика Объём: 30693 знаков с пробелами Раздел: "Все произведения" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Третье путешествие в Зазеркалье началось от самого синего в мире. Командиру БЧ атомного крейсера «Севастополь» капитану второго ранга Гладышеву А. В. был дан внеочередной краткосрочный отпуск с выездом на родину. Основание – телеграмма, в которой некто Чернова Л. сообщала, что Валентина Ивановна Гладышева внезапно умерла от сердечной недостаточности, и похороны состоятся в среду. В среду…. В какую? Сколько их прошло с рокового дня? Судя по дате на телеграмме…. - Билли, голова совсем не работает – сообрази. - Отстал безнадёжно. Валентину Ивановну схоронили, когда «Севастополь» был в походе. Успеть бы теперь к Сороковинам. - Может, самолётом? - Так уже едем. Действительно, спальный вагон покачивался, будто на лёгкой зыби. Колёса, выбивая морзянку, постукивали квадратами кругов своих по стальным рельсам. Тепловоз, напрягая лошадиные силы, тащил состав вглубь континента. В Башкирию. В далёкую страну моих предков. Когда-то, во времена покорения Сибири и освоения Урала, отстал от ватаги донцов лихой казак Ефим Гладыш. Выбыл из строя по причине ранения. Выходили его в башкирской землянке местные жители. Зиму только с ним пронянькались, а стали родней братвы. Круглолицая дочка хозяина подарила пришлому любовь. И осел донской казак в лесах Уральского предгорья. Срубил дом на фундаменте, скотину завёл, межу вспахал, огород засадил, улья поставил. Научил родственников плуг в руках держать и пищаль. От этих стародавних времён берёт начало история села Гладышево. Мой дед, Константин Захарович, погиб в сорок пятом у стен рейхстага. Родителей не помню. Воспитанием занималась бабушка Валентина Ивановна, заслуженная учительница республики. Мы ладили, пока не подрос и понял, что бабуля строит мою жизнь под себя – хочет выучить в сельского педагога и вернуть в село для продолжения династии. А меня манили дальние страны и большие города, скрип парусов и плач чаек, шум прибоя. Однажды решился и удрал из дома. Без всякого конфликта – не предупредив, не пригрозив. Просто собрал котомку с продуктами, запрыгнул на проходящий товарняк и был таков. Пересёк полстраны – где пешком, где на попутках. И вот оно, Чёрное море! Потом нахимовское училище и первое письмо бабуле – прости, родимая. Она простила. Даже приехала в ВВМУ, когда вручали мне лейтенантские погоны и кортик. Она приехала, а я не удосужился за эти годы навестить её в нашем родовом поместье Гладышево. Как удрал тайком в тринадцать лет…. И вот, спустя четверть века, блудный внук возвращается к остывшему очагу. Прости, бабуля. - Билли, зачем я в этом мире? - Время покажет. - Бабушку не воскресить. Какие неразрешимые проблемы могут быть у кавторанга Гладышева? - А вот первая - на исходе четвёртого десятка морской волк не женат и не был. Тебя это не настораживает? - Кто такая Л. Чернова? Уж не моя ли Любочка Александровна? - Может и Любовь Александровна, но точно не твоя. - Упырь виртуальный – ни себе, ни людям. Где твой долбанный инструктор перемещений? По следам крадётся? - Пчела ужалила? - Накипело. - Накипь надо снимать осторожно, ложкой. - Иду в ресторан. Потом был пригородный автобус. Пыхтел, тужился, прыгая на кочках, и пылил во все щели. Чёрный мундир стал серым. Рановато облачился – надо было по приезду. «ПАЗик» выкатил на околицу, распахнул двери. Здравствуй, маленькая родина! Челом бьёт Ефима Гладышева прямой наследник. Воды немало утекло – не узнаю села. Разбитый, но асфальт на дороге. Дома обшарпанные, но кирпичные, двухквартирные - модные теперь, и не только в деревнях. Это центральная улица. Сворачиваю в проулок. Цел ли наш дом? Узнаю ли? Да как же не узнать? Память двойника подсказывает финал пути – вот он терем, рубленный дедом. Изменился, изменился старина. Ну, здравствуй, бродяга! По теории относительности, если меня взять за точку отсчёта, то это ты блукал где-то в пространстве и вместе с ним. А теперь, здравствуй! Приподнял щеколду, толкнул калитку. Чистый уютный дворик. Рукомойник на тополе – летний вариант. А как вымахал – могуч, могуч. Это, понятно, про тополь, от пыльцы которого позеленела дощатая крыша дома. Пусто во дворе. Пусто на веранде. - Есть кто дома? Должны быть – ведь открыто. - Кто там? – хриплый басок. Прохожу горницу, вижу в спальне на кровати дородного мужика. - Здрасьте. - Ты кто? А, должно быть, внук Валентины Ивановны. Ну, проходи, присаживайся. С приездом. Протянул лапищу: - Меня Вовкой зовут. Извиняй, встать не могу, чаем напоить с дороги, или чем покрепче. Щас Любка придёт, обожди. Я присел на табурет. Он покряхтел, поворачиваясь на бок. - Вот лежу, как богатырь былинный, жду, когда старцы придут, из ковша воды напиться. А напоил бы, как тебя зовут? - Лёшкой, - потыкался в кухне по углам, нашёл ковш, воду и принёс Вовке Муромцу. Тот опорожнил посудину, утёр губы: - Лёшкой это хорошо. Хлопнул себя по коленке: - Не ходят костыли проклятые, а то бы я о-го-го…. И в лавку сбегал. Из глубин памяти всплыл эпизод, где мы пересекались – ну, точно, ухажёр из сибирского села Лебяжье. Мы подрались там из-за Любочки. - Билли. - А я его видел? - Ах да, ты ж тогда ещё во флешке обитался. На веранде лёгкие шаги. - Любка, - Муромец откинулся на подушку и придал лицу строгое выражение. Я вскочил с табурета, одёрнул китель. Здравствуй, Любушка, жена моя законная, презеденша и хранительница, нимфа звёздная. - Алексей Владимирович? – Л. Чернова подала мне руку. – Здравствуйте. С приездом. Всматриваюсь в любимые глаза – нет радости от встречи. Тоска в них неземная и усталость. Господи, ты ли это, любовь моя, не узнаю. - Ты сухой? – это Люба Вовке Муромцу. Тот запунцевел. Она ко мне. - Ваши вещи? – кивнула на чемоданчик. – Давайте в горнице устрою. - Нет-нет, - кивнул за окно. – Если можно, в малухе. Летом всегда спал там, чтоб не тревожить бабушку поздними приходами с улицы. - Умерла Валентина Ивановна, - горестно сказала Люба. – Схоронили. - Давно? - Если на недельку задержитесь, накроем стол на сорок дней. - Быть по сему. Малуха – летний домик. В нём кровать, печь, стол и лавка углом, к стене прибитая. В рамках на стенах фотографии родственников. Только родителей нет. Вон дед в галифе и гимнастёрке стоит, опёршись о тумбочку. Дневалит? Остальных не знаю. Люба принесла мне ужин. Присела к краюшку стола, облокотившись и подперев щёку ладонью. Пришлось поработать столовыми инструментами. - Красивая у вас форма. Запылилась немного – давайте почищу. - На кладбище пойдём? - Конечно. Люба собрала посуду, унесла в дом, вернулась без передника, но в косынке. Извлёк из чемоданчика парадный ремень, пристегнул кортик, фуражку взял в руку. - Готов. Шли селом, встречный народ останавливался, здоровался. Кто-то признавал или догадывался: - Гладышев? Алексей? Смотри какой! А был капельный…. Люба подсказывала, с кем имею честь. Называла сельские прозвища. Никого не помню, никого. Морская форма привлекала глаз, но внимание - это от бабушкиного авторитета. Чувствовалось. Уважали её здесь. И могилка вон как ухожена. Я положил цветы и взял под козырёк. Вот для этой минуты молчания привезён сюда офицерский кортик. Прости, родная! Дома, перед закатом, Люба: - Попьёте с нами чайку? - Простите, устал. - Да-да, с дороги. Ложитесь, бельё чистое. Лёг и честно пытался уснуть. Но когда луна вскарабкалась на крышу, сон пропал совсем. Поднялся, натянул шорты и тельник, достал из чемоданчика заветную шкатулку. Это подарок друзей. В ней курительная трубка из железного дерева, вырезанная в виде ананаса, и в мешочке зелёного атласа измельченный лист настоящего кубинского табака. Дарители утверждали, что это бывшее имущество знаменитого карибского пирата. Ну, разве что табак современной засыпки. Вообще-то не курю, но всюду таскаю за собой эту шкатулку. И в исключительных случаях…. Кажется, такому время. Выбрался на свет лунный, присел на лавчонку под окошком. - Покурим, Билли, поскорбим? Набил пахучим зельем чрево ананаса, чиркнул зажигалкой в виде миниатюрного пистоля. Затянулся ароматным клубом. Не каждому под силу взять в лёгкие дым кубинского табака. Но верный Билли берёг организм, и я не испытал неудобств - только приятное головокружение. - Не спите? – накинув кофту на плечи, в сатиновой ночной сорочке, ступая босыми ногами по неостывшей от дневного зноя земле, с крыльца спустилась Любаша. - Сидите, сидите, - остановила мою попытку встать и присела рядом. – Курите? - Это ритуально. - Понимаю. Что ты понимаешь? Что ты можешь понимать, сельская учительница? Твой двойник и моя жена была президентом страны, а потом Хранителем Всемирного Разума. Вот. - Дом продавать будете? - А вам есть, где жить? - Разве что у Володи, но там хозяйка сварливая. - Расскажите мне о бабушке. - Хорошая она была, приветливая. - Как вы познакомились? - Да уж…. Приехала по направлению, закончив сельхозакадемию. Но как раз началась шоковая терапия, и совхоз почил в бозе. Развалился, словом. Никому не нужен стал молодой специалист. Валентина Ивановна директором школы была, уговорила ботанику с биологией преподавать ребятишкам. К себе жить взяла. Вот так из агронома переквалифицировалась в учителя. - А Вовка откуда? - Жених. Ездил ко мне на мотоцикле из соседнего села. Год, другой…. Валентина Ивановна…. Вы уж простите за откровенность. Всё за вас сватала. - Она писала. - А потом говорит, не едет – так что ж тебе в девках вековать? – выходи за Володьку. Ну и, сказала ему, засылай сватов. Он на радостях так гнал мотоцикл, что сверзился с моста и сломал позвоночник. Не состоялось сватовство. А потом слухи дошли. Поехали мы с Валентиной Ивановной, а там…. Мамы-святы! Лежит Вовка в дерьме, лицо и руки сыпью пошли, а на спине пролежни. Некому ухаживать – мамашка пьющая, а братья и сёстры мал мала меньше, не повернуть им такого бугая. Вовку мы сюда забрали, обиходили, врача вызвали. Тот осмотрел, процедуры прописал целительные. Да только медленно оно идёт, исцеление, а может и совсем…. - Тяжко вам. - Привыкла. - Замуж вам надо. - Берите. - Если согласны, считайте предложение сделано. - Вы серьёзно? Вот так, без охов, ахов, поцелуев при луне? Или нам чувства не нужны – сразу начнём детей строгать? - Зачем вы так? Во-первых, исполним бабушкин наказ – она же сватала нас. Во-вторых, мы с вами в таком возрасте, что способны здраво рассуждать и обустроить совместную жизнь, чтобы любовь явилась её следствием, а не причиной. - Разумно, но хотелось чего-нибудь пылкого, ведь я ещё девица. По закону жанра следовало обнять возлюбленную, приласкать…. И она – как это у классика? – сама под ласками скинет цвет фаты. Но…. Наверное, Билли вбил в сознание своим нытьём, что тело не моё, что дама не моя, что…. Словом, временно я здесь, в командировке, разрулить какие-то проблемы зазеркального Алексея Гладышева, холостяка, тридцати восьми годов от роду. После продолжительной паузы Люба сама склонила голову на моё плечо. Но и после этого не потянулся её обнять. - Дым не мешает? – спросил. - Володю жалко. Что с ним будет, если уеду? - Я его излечу. - Вы маг? - Нет, но кое-что умею. Вернее имею. Снабжают нас на атомном флоте секретными средствами. Сами понимаете, обслуживать реакторы дело нешуточное. Вот и…. Соврал, но мог ли открыться? И зачем? - Владимир встанет на ноги, захотите ли вы со мной уехать? Вместо ответа Люба пленила ладонями моё лицо и одарила страстным поцелуем. И даже после этого не обнял её изумительно тонкий стан или плечи. Ты гордишься мною, Билли? Утром, когда Люба ушла в свою школу, присел на табурет у Вовкиной кровати. Тронул колено: - Болит? - Да я их не чувствую, ноженьки свои. - А говоришь, позвоночник сломан. - Всё нутро у меня переломано, на хрен. - Хочу поговорить. На ноги встать желаешь? Если поставлю, что отдашь? - Да что у меня есть? – горько-горько сказал парализованный Вовка. - Невеста, - мне претила и нравилась роль Мефистофеля. – Ты выздоровеешь, а Любовь Александровна уедет со мной. Весь Вовкин напряжённый вид выражал страстное отрицание, вот-вот должно сорваться с губ роковое «нет», но застряло где-то на полпути. Мой визави морщил лоб и напрягал мышцы шеи. Да ты, брат, ещё и заика. - Ей с тобой не житьё, Хазбулат удалой. Разве самому не противно, что любимая женщина выносит из-под тебя засранки? Ну, говори…. - Согласен, - выдавил Муромец, одолев речевую немощь. - Дай слово мужика, что не встанешь у меня на пути, и не будешь её преследовать. - Даю. Защёлкнув на Вовкином запястье оптимизатор, похлопал его по тыльной стороне ладони: - Выздоравливай, дорогой. По вечерам, выпив кружку парного молока, шёл спать, но едва нарастающая луна касалась конька дома, просыпался и выходил курить. Любочка, наверное, и не ложилась – спешила ко мне, не босая в ночнушке, а очень даже принаряженной. Поцелуями не обменивались, но перешли на ты. - Почему женщин беспокоит полная луна? - Не знаю. Но согласись, какая-то колдовская сила в свете присутствует, а нас испокон веков с нечистым в связях обвиняли. Нырнула мне под мышку. - Хочешь, околдую? - Нет. - А что хочешь? - Гитару. Пришла с инструментом на следующее рандеву. Не настроенным. Но…. Я пел ей: «Ой вы ночи, матросские ночи – только небо и море вокруг….» Она: «На побывку едет молодой моряк – грудь его в медалях, ленты в якорях….», под мой аккомпанемент. Были светлые тёплые ночи, и отношения наши были чистыми, чистыми…. …. Вовка вышел из своей светёлки в день бабушкиных поминок. За столом сидели гости. Негромкая текла беседа, инструмент позвякивал столовый. Вдруг разом тишина, будто поминаемая явилась. Он вырос в дверном проёме, прислонился к косяку: - Не ждали? Взгляд скорее недобрый, чем ликующий. - Ой, Володя! – Люба бросилась к нему на грудь. Но он отстранил её, не грубо, но решительно. Сел на освободившееся место. - Пьёте? - За упокой души. Вовка замахнул стаканчик водки, сунул два пальца в тарелку квашеной капусты, захрумкал крепкими челюстями. Старухи истово крестились – отошёл столбняк. - Блином, блином помяни. Муромец поднял на меня тяжёлый взгляд: - Пойдем, выйдем. Вышли. Старушечьи лица прилепились к окнам. Вовка отвесил мне земной поклон с касанием земли рукой. - Спасибо, братка, - протянул оптимизатор. – Всё исполню, как обещал. Прощай. И прочь со двора. Следом Люба. Вернулась подавленная. - К своим пошёл. Пешком за восемь вёрст. - Пусть промнётся – належался. - Сказал, чтоб замуж за тебя шла. - Правильно сказал. Идём к гостям. Завтра в дорогу. Помянули, вымыли посуду, навели порядок в доме, сходили на кладбище попрощаться. Люба начала собирать вещи, а я улизнул в малуху и попросил Билли усыпить крепким-крепким сном. Не знаю, ночевала ли Люба со мной или в доме, выходила ли на свидание. Всё проспал, ничего не знаю. Ничего. Потом было всё в обратном порядке – пыльный автобус, вокзал и зыбь под спальным вагоном. Вопросительный Любин взгляд преследовал всюду. Казалось, просверлит спину или затылок. И наконец, был задан вопрос. Мы сидели в вагоне-ресторане. - Ты служишь на атомоходе? - Да. - Очень близко от радиации? - Совсем рядом. Показалось, услышал скрип Любиной кожи, когда напряжённую растерянность лица она перекраивала в жалкую улыбку. - Есть последствия облучения? - Не замечал. - Тогда почему меня сторонишься? Зачем я тебе? - Для совместной счастливой жизни. Обещаю её, когда приедем. Или желаешь, чтоб отымел сейчас, раком в гальюне? И прикусил язык. Как он повернулся такое ляпнуть? И в мыслях не было оскорбить любимую. Нервы, нервы сдают капитан…. Люба швырнула на стол нож и вилку, встала и удалилась – независимая, гордая, оскорблённая. Будто моя прежняя жёнушка…. Вопреки логике, не бросился догонять с извинениями. Сидел и сок прихлёбывал, не обращая внимания на любопытные взгляды из-за соседних столиков. Им невдомек, с кем вёл диалог, смакуя апельсиновый аромат. - Билли, хватит, возвращай на Землю. - Потерпи, Создатель, чувствую, эксперимент не завершён. - Что ещё? - Что-то будет, что-то должно произойти – ещё понадобится твоя помощь здешнему Алексею. - Тогда не противься нашей близости. - Потерпи, Создатель. - Я терпелив, но каково Александровне? В импотенты меня записала. От одного инвалида избавилась, к другому попала - сплошные горести! А где же счастье? - А ты бы за речью следил – разве можно такое любимой сказать? - Сам не понял, как получилось. - Чтобы впредь не случилось – отнесись к ней, как к сестре. - Ты насоветуешь: ведь именно это её и напрягает – отсутствие страсти. - Ну, повздыхай чуток. - С тобой о чувствах говорить – в ступе воздух толочь. - Терпение, Создатель, терпение – ничего более не могу прописать. - Обиделась Любаша крепко на мою глупость - может с поезда сойти. - Остановок вроде не было. - Возьмёт и спрыгнет. - Так что ж сидишь? Удивляюсь твоей чёрствости. - Да брось – с таким учителем…. Люба не спрыгнула с поезда, она спала на своём ложе. Присел, взял руку, погладил, поцеловал, опять погладил. Если б сейчас потянулась ко мне – клянусь! – плюнул на затаившихся в купе соседей и притиснулся, а там будь, что будет. Но Люба спала или делала вид, что…. В Севастополе у меня была названная мама – Анна Филипповна – жена начальника штаба Черноморского флота. Это она выхлопотала мне, холостяку, жильё под боком – в двухквартирном коттедже на побережье. Надо ли рассказывать, как обрадовалась приезду невестки. Завладела её рукой и вниманием, протащила по усадьбе, начав со своей квартиры. Побывали в моей – теперь нашей с Любашей. Вышли в сад, которым Анна Филипповна гордилась и называла «каторгой». Дамы нашли общий интерес среди кустов и деревьев. Мы с вице-адмиралом нажигали угли в мангале и смаковали домашнее вино в полумраке увитой виноградником беседки. - Одобряю, - кивнул на гостью начштаба. - Бабушкин выбор. - Ну и, правильно. Так и надо относиться к браку – старшим доверять. У молодых-то ни ума, ни опыта – не успели свадьбу отыграть, а уж бегут разводиться. Вечером состоялась помолвка. Филипповна из свекрови быстренько перерядилась в тёщу и потребовала соблюдения традиций. Пришлось просить у неё руки возлюбленной. А потом и у самой, преклонив колено. После согласия, нас объявили женихом и невестой, разрешили троекратно расцеловаться. Что мы с удовольствием исполнили. Театральность представления раззадорила Любашу – она раскраснелась, разговорилась, сияя белозубой улыбкой. Бросала через стол лукавые взгляды. Стемнело. С моря потянул прохладный бриз. Я вооружился гитарой. И потекли по-над берегом прекрасные украинские песни, до которых Анна Филипповна большая мастерица. Пели русские песни. Захмелевший вице-адмирал пролил слезу. - Как я вам завидую. Мать, ты помнишь нашу свадьбу? - И-и-и-и! – Филипповна пустилась в пляс на пятачке перед беседкой. По её знаку Люба выскользнула из-за стола. Закружилась – платье колоколом. Адмирал рискнул вприсядку. Я аккомпанировал. Угомонились за полночь. Люба за посуду. - Утром уберём, - махнула Филипповна. – Идите уж. Сыночка и дочку за одну ночку. Шёл за Любой по садовой дорожке и любовался изгибом её спины. - Билли, не пора? - Нет. - Тогда грешим. - Нет. - Что придумаешь? И он придумал. Едва вошли, зазвонил домашний телефон. Беру трубку. - Товарищ капитан второго ранга, говорит помощник дежурного по кораблю мичман Лобода. Вам три восьмёрки. Три восьмёрки – условный код, означающий срочное прибытие на борт. - Машина будет? - Нет. - Понял. Буду. Вызвал такси. Облачился в форму. Поцеловал невесту: - Прости, дорогая. - Не так, - Люба повисла на шее и припала губами. Сквозь все блокады оптимизатора почувствовал позывы страсти. Будь ты проклят, интриган виртуальный! Дел на крейсере всего лишь было открыть сейф и передать курьеру Генштаба некий пакет, суть которого не имеет отношения к этой истории. Можно было возвращаться, но завалился спать в каюте. От греха подальше. Люба подозревала во мне холодность, отсутствие чувств и ломала голову о причинах, побудивших улестить её из села и даже просватать. Утро встретила в слезах. Вышла в сад, где Филипповна разбиралась с посудой. - Что случилось, донюшка? Дома не ночевал? А где ж его бис носит? Вызвали? Ну, я ему сейчас…. Свекротёща набрала номер моего мобильного телефона. Как оправдаться? Перешёл в контрнаступление. - Сейчас заканчиваю занятия с личным составом и сразу в город. Прошу привезти Любашу в магазин для новобрачных и оказать помощь в выборе платья. - И тебе костюма. - Я буду регистрироваться в форме. - Я тебе покажу форму. А заявление когда? - Сразу и подадим. Заявление мы подали. Казалось бы…. Но Билли или рок хранили мою невинность. Он ли придумал, так ли в мире сложилась обстановка, но она потребовала присутствия российских военных кораблей в восточном Средиземноморье. Тем же днём нас взметнули по тревоге, и через сутки боевое соединение Черноморского флота покинуло Стрелецкую бухту, взяв курс на Дарданеллы. Легли в дрейф в виду ливанского побережья. Мористее - американский флот во главе с тупорылым авианосцем. Демонстрация присутствия беспокойным арабам. А мы кому что демонстрируем? Наверное, всем свою глупость - торчим между враждующими силами, как сосиска в хот-доге. С Любушкой переговаривались по командирской связи. По барабану рогатки секретных служб для жены начштаба Анны Филипповны. С моей невестой под руку она опрокидывала все барьеры в здании, оброгаченном антеннами. - Очень скучаю и безумно люблю, - признался в микрофон, сжимая тангенту. И Люба: - Думала, никогда не услышу этих слов. Действительно, у моряков особая душа – их чувства рождаются вдали от берега. - Не смейся, вернусь из похода, выброшу всю твою обувь – на руках буду носить. - Теперь уж точно рассмеюсь – как представлю…. Прошёл месяц, на исходе второй…. Люба сообщила, что к свадьбе у неё всё готово. И мой костюм висит на плечиках. Она устроилась на работу в русскую школу, первого сентября начнёт занятия с ребятишками. Ждёт меня, не дождётся…. Мы дрейфовали. От скуки поднимали боевую готовность – учебные тревоги по две-три за сутки. Янки наблюдали за нами, кичась своим превосходством в стволах и крыльях. Оно, конечно…. Но если до бузы дойдёт…. Словом, бабка надвое сказала. А что сказала – там видно будет. Однажды встрепенулись американцы. Двойки фантомов одна за другой покидали палубу авианосца и над нашими головами уносились к берегу. На линкорах заработала артиллерия главного калибра, и снаряды со свистом и шипением, рассекая воздух над нами, утюжили береговые укрепления. Там слышались разрывы и вздымались в небо облака чёрного дыма. Началось! Началось, и мы поняли, в какое дурацкое попали положение. Наша демонстрация ничего не дала – ни предупредила, ни застращала, ни предотвратила. Ударить по янкам мы, понятно, не могли. Как помочь истекающим кровью ливанцам? Закрыть грудью? Да мы и так почти что…. Да нет, чёрт возьми, это мы америкосов грудью прикрыли. Оправившись от внезапности авиа и артудара, заговорила береговая артиллерия ливанцев. Один из первых снарядов пробил нам борт ниже ватерлинии. Начался пожар, вода хлынула в отсеки и, как следствие, дифферент на борт. Командир соединения принял решение увести корабли из-под огня. - На «Севастополе», доложите обстановку. - Пожар на верхней палубе и в жилых отсеках ликвидирован, пробоина заделана, ведётся откачка воды. - Потери? - Два матроса пострадали от ожогов, мичман отравлен угарным газом. Все живы. - Ход имеете? - Имеем повреждение одного из реакторов. - Что предпринимаете? - Командир БЧ со специалистами определяет степень вероятности неконтролируемой реакции. - Возможен взрыв? - Ждём результатов осмотра. В тот момент, когда с двумя контрактниками в защитных костюмах спускался в реакторный отсек, калитку моего дома толкнул Вовка Муромец. - Володька! – Люба бросилась к нему на грудь. – Какими судьбами? - Погоди обниматься, - гость вертел головой. – Где твой? - В походе. - Поженились? - Заявление подали. - Ну, это не страшно. Вообщем, не могу без тебя. Сглупил тогда, но теперь понял, что ни здоровье, ни сама жизнь не милы. Обманул твой моряк. - О чём ты? - Сбирайся, со мной поедешь, в Гладышево. - Зачем? - Жить. Ну, посмотри – всё здесь чужое для тебя. И капитан твой плавает. А я любить стану. Что смотришь? - Вовка ты Вовка, обвенчана я…. - Скажешь, долго плавал – успела разлюбить. - А я ведь ещё и не влюбилась. - Вот видишь…. - Не могу так, Володя. Давай дождёмся Алёшу, сядем втроём и всё обсудим. - Кто это? – появилась Анна Филипповна. - Володя, школьный друг. - Врёшь, - насупился Муромец. – Жених я твой, за ноги продавший своё счастье сатане. - Сатана – это Лёшка? – тёща растворилась в свекрови. – Вот как! - Потребовал от любви отступиться, если вылечит. И я слабину дал. А потом думаю, на черта мне ходули, коли, счастья в жизни нет без любимой. - А ты, девонька? - Не знаю, - Люба закрыла лицо ладонями. – Я ведь слова от него ласкового не слышала – как будто через силу на мне женится, по приказу. - А по радио? – голос Филипповны потерял остатки дружелюбности. - А я вот по радио и скажу ему, что уезжаю с Володей. - Не наша ты, не морячка, - резюмировала адмиральша и показала спину. Позвонила мужу: - Наша краля фыркнула…. …. Опустевшими коридорами, вертикальными и полувертикальными трапами мы подбирались к реакторному отсеку. - Следим, ребятки, за показаниями прибора. - Стоп, командир, зашкаливает – дальше вся защита по фигу. Связался с командиром крейсера. - Достигли границы допустимой радиации, дальше – пекло. - Твоё мнение? - Прошу добро на спуск в реакторный отсек, чтобы визуально определить масштабы повреждений и перспективу ремонтных работ. - Это верная смерть, Алексей Владимирович. - Неизвестно, что с реактором, какова динамика цепной реакции. Может полыхнуть такой грибок – не только нам, пентосам мало не покажется. - Спускайтесь, только постоянно быть на связи. Ваше молчание послужит сигналом к эвакуации личного состава и затоплению крейсера. - Понял. Ну-ка, ребятки, сыпьте наверх. Ваше время придёт когда-нибудь, но не сейчас. - Командир…. - Никто не отнимет у меня славы. Брысь…. Тяжёлые ботинки затопали по стальным балясинам. - Что, Билли, капец подкрался незаметно? - Не дрейфь, Создатель, нас так просто не прокусишь. - Сдюжим радиацию? - А то. И пекло пересилим. - Слушай, надоела эта фольга. Можно скинуть? - Разоблачайся – если оптимизатор не поможет, то и это не защита. Скинул скафандр, остался в брюках и тельнике. Командир теребит: - Гладышев, не молчи. - Спускаюсь в реакторный отсек. Уровень радиации…. …. Взявшись за руки, моя невеста с Вовкой Муромцем шли по улицам с видом школьников удравших с ненавистного урока – радостно возбуждённые. Наговориться не могли. Люба приняла решение и удивилась, как это просто - быть счастливой, любить понятного человека и быть любимой. А Вовку она любит, наверное…. - Гладышев, не молчи. - Вижу повреждения на корпусе реактора. - Цепная реакция? - По всей вероятности. - Что значит вероятность, Гладышев? У тебя прибор на руках…. - Выбросил – зашкалил. Здесь пекло…. Наш диалог с крейсера транслировался на флагман к командиру соединения, оттуда – в Севастополь. В центре спутниковой связи БРС Черноморского флота собрались первые его лица. - Кто-нибудь объяснит, что там происходит? – выругался командующий. - Командир БЧ пытается удалить из повреждённого реактора активные элементы. - Вручную? - Так точно. - Вы с ума посходили или Гладышева рентгены не берут? - Что-то происходит…. Вошёл дежурный корпуса, склонился к уху начштаба. - Что? Невеста Гладышева? Какого чёрта…! Стойте, каплей, ведите её сюда. Конечно одну. Любаша растерялась от количества и блеска золотых погон, сосредоточенности лиц разом уставившихся на неё, вошедшую. Но голос, голос, будто с потолка лившийся, напомнил ей цель визита. - Это и есть финал эксперимента? Твой инструктор на крейсере или мне будет дана возможность вернуться домой, обнять Любу? Командующий ЧФ: - О чём это он? С кем? - Бредит, товарищ адмирал. Начальник штаба Любаше: - Ты хотела что-то сказать Гладышеву? Что уезжаешь с другим…. Самое время. - Что происходит? - Твой жених заживо сгорает в реакторном отсеке. - Алексей!!! - Дайте ей микрофон. - Нет! - Вы на связи. Говорите. - Лёша, милый, где ты, что с тобой? - Люба? Ушам не верю. Как ты? - Говори,… ты…. Ты вернёшься? - Куда я денусь? Правда, тут девчоночки на пляже загорелые.… Но командир на берег не пускает. - Какие девчонки, Лёша? Командующий флотом: - Бредит. Начштаба: - Шутит. Я: - Командир, активные элементы повреждённого реактора в капсулах. Отсек следует залить углекислотной пеной. Я поднимаюсь. Командир крейсера: - Стой, Гладышев! Ты больше часа провёл в интенсивном радиационном потоке - ты сейчас сам активный элемент. - Хочешь в расход списать, командир? - Ты знал, на что идёшь. - Но я жив. - Прости, Алексей, наверное, тебе это только кажется. После реакторного ада никто не может выжить. Прощай и пойми: я не могу рисковать людьми и крейсером. - Понял, командир, два слова в эфир. Люба, Любочка, ты слышишь меня? Если любишь, если будешь ждать, уезжай в Гладышево и верь – однажды я вернусь…. Люба рыдала, кусая кулак. Адмиралы хмурились и прятали взгляды. Командующий пожал плечами: - Считаю действия командира «Севастополя» оправданными. Гладышева представим к Герою. …. В отсек стала поступать пена. - Ну что, Билли, кердык? - Кердык твоей флотской карьере - придётся начинать новую жизнь. А сейчас подумаем, как отсюда выбраться. А. Агарков. 8-922-701-89-92 п. Увельский 2010г. © Анатолий Агарков, 2010 Дата публикации: 20.03.2010 13:43:35 Просмотров: 3148 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |