О красоте и красивости
Наталия Кравченко
Форма: Эссе
Жанр: Размышления Объём: 7441 знаков с пробелами Раздел: "Все произведения" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Вспоминается передача по саратовскому радио, где одна женщина (музыкальный педагог, дирижёр из Дома искусств), отвечая на вопрос ведущей о моих стихах, говорила: «Вот, например, у неё есть строки: «Ночи чёрный крепдешин в дырах звёзд». В них мало поэтического. А вот если бы «серебряные звёзды» были, я считаю, – для поэта, для музыки это бы лучше звучало». Да, безусловно, «серебряные звёзды» – красивше. Красивéе. Бессмертное «друг Аркадий, не говори красиво!» Уж на что – сноб и фат Тургенев, и то высмеивал эту извечную потребность неискушённых в литературном вкусе людей. О подобном «Аркадии» рассказывал Георгий Иванов в своих мемуарах о Михаиле Кузмине. Был у Кузмина секретарь по имени Агашка, из семинаристов, но «эстет был отчаянный» и считал себя ужасно «порочным и тонким», в доказательство чего носил лорнет, браслет и клетчатые штаны особого фасона. Как натура тонкая и изысканная, Агашка, писавший под диктовку Кузмина, не мог смириться с простотой его выражений и тайком «наводил стиль»: – «Женщина подошла к окну», – диктовал Кузмин. – «Молодая женщина волнующейся походкой подошла к венецианскому окну», – записывал Агашка. Прочитав то, во что превратился роман в результате «редактирования» секретаря, Кузмин пришёл в ужас и выгнал Агашку. Многие неискушённые в поэтическом деле люди искренне полагают, что поэзия – это когда «красиво», «изячно», «утонченно», («в шумном платье муаровом Вы такая эстетная, Вы такая изящная»), принимая за красоту красивость, приторность, слащавость, что по существу – пошлость. «Довольно людей кормили сладостями, – писал Лермонтов. – У них от этого испортился желудок. Нужны горькие лекарства, едкие истины». У Бориса Рыжего есть саркастическое стихотворение, навеянное строчками неизвестного автора, выложенными кремом на торте: «Перед вами торт «Букет». Словно солнца закат – розовый... Прекрасен, как сок берёзовый». Автор, видимо, думал, что выразился очень поэтично, не понимая, что эти тошнотворно-сладенькие вирши, адекватные своему сливочному содержанию – воплощение великой пошлости поэзии, вернее, её самозванной сестры, нередко успешно выдаваемой за настоящую. И это не так уж смешно и безобидно, как кажется на первый взгляд. Вот и мучаюсь в догадках, отломив себе кусок – кто Вы, кто Вы, автор сладких, безупречно нежных строк? Впрочем, что я – что такого, в мире холод и война. Ах, далёк я от Крылова, и мораль мне не нужна. Я бездарно, торопливо объясняю в двух словах – мы погибнем не от взрыва и осколков в животах. В этот век дремучий, страшный – открывать ли Вам секрет? – Мы умрём от строчки Вашей: «Перед вами торт «Букет». «Но что есть красота? И почему её обожествляют люди?» Уж сколько лет этому стиху Заболоцкого, но многие упорно видят лишь сосуд, его цвет, состав, форму, стоимость и в упор не видят того, что в сосуде. В стихах они ищут не поэзии, а «поэтичности», не подлинной красоты, а эстетизма. Цветаева давно раскусила суть такого «эстетства»: «Эстетство – это бездушие, – пишет она в письме A. Бaxpaxy. – Замена сущности – приметами. Эстетство – это расчёт. Взять всё без страдания, даже страдание превратить в усладу. Дитя, не будьте эстетом! Не любите красок – глазами, звуков – ушами, любите всё душой. Эстет – это мозговой чувственник, существо презренное. Пять чувств его – проводники не в душу – а в пустоту». У этого «эстетства» есть ещё одно название – снобизм. Есенин своей природной чернозёмной душой чуял подобных снобов за версту и частенько дразнил и издевался над ними в стихах. Посмотрим – кто кого возьмёт! И вот в стихах моих забила в салонный вылощенный сброд мочой рязанская кобыла. Не нравится? Да, вы правы – привычка к Лориган и к розам… Но этот хлеб, что жрёте вы – ведь мы его того-с... навозом... Сколько сейчас развелось поэтических сборников, в которых лишь слова, слова, слова, стремление сказать красивовато и витиевато, так что возникает аллергия на «литературу» в рутинном смысле слова, которую имел в виду Верлен: «Всё прочее – литература». Взыскательный мастер начинает тяготиться подобным «искусством», требует от себя и собратьев по цеху «почвы и судьбы», «дикого мяса стиха». Вот перед нами лирический герой Геннадия Русакова: Вот я – тёртый и битый, клекочущий горлом дырявым, с липкой влагой подмышек, с облитым страстями лицом, в этом воздухе вязком, во времени трижды неправом – и чего оно жмётся, талдычит и смотрит скопцом? «Не нравится?» – хочется спросить вслед за Есениным. Да, такой автопортрет лирического героя вряд ли придётся по вкусу любителям розовых кремовых строк. «Я осот обмолота, убогое семя, полова», «в сплошной затрапезе, в чумичкиной рвани-одёже». В стихе главное – то, что гораздо выше внешней красоты – это подлинность, правда. А она, как правило, не сладка, а горька на вкус. ...Я дожди мои слышу и пальцами перебираю, будто вшей возле лампы у бабки в косицах ищу. Будто я что-то вспомнил и сам из себя выдираю. От харкотины пятясь, себя на задворках тащу. Или взять лирического героя Вениамина Блаженного. Синонимы для обозначения этого героя тоже вряд ли порадуют тонкий эстетский вкус: «нищеброд, калека, юродивый, бродяга, блаженный, убогий, калика, изгой, оборванец». Что же делать, коль мне не досталось от Господа Бога ни кола, ни двора, коли стар я и сед, как труха, и по торной земле как блаженный бреду босоного, и сморкаю в ладошку кровавую душу стиха? ...Пусть устал я в пути, как убитая вёрстами лошадь, пусть похож я уже на свернувшийся жухлый плевок, пусть истёрли меня равнодушные ваши подошвы, – не жалейте меня: мне когда-то пригрезился Бог. Поэзия – это не журнальные подборки, не «литература». Это жизнь, какой она бывает в лучшие мгновения – не важно, счастливые или печальные. Это то, что поэт вытаскивает нам из огня, в котором сгорают наши дни. Я верил в дух, безумен и упрям, я Бога звал – и видел ад воочью, – и рвётся тело в судорогах ночью, и кровь из носу хлещет по утрам. Одним стихам вовек не потускнеть, да сколько их останется, однако. Я так устал! Как раб или собака. Сними с меня усталость, матерь Смерть. (Борис Чичибабин) Поэзия – это когда «полная гибель всерьёз», когда «на разрыв аорты», это та «волшебная скрипка», от которой «и невеста зарыдает, и задумается друг». Тот, кто взял её однажды в повелительные руки, у того исчез навеки безмятежный свет очей. Духи ада любят слушать эти царственные звуки, бродят бешеные волки по дороге скрипачей. (Н.Гумилёв) В числе моих любимых также стихи недавно умершей Татьяны Бек, стихи о людях, судьбах и чувствах, которые существуют не только в её душе, но и в реальной действительности, «в мире подлинном и злом». Этот мир «непогож и неудобен. //Не обойти его колдобин, //а ежели и обойдёшь//, то это смерть, поскольку – ложь». Её стихи честны и точны. Они вряд ли потрафят литературным «Аркадиям» и «Агашкам». Вечно манили меня задворки и позабытые богом свалки. Не каравай, а сухие корки. Не журавли, а дрянные галки. Улицы те, которые кривы, рощицы те, которые редки, лица, которые некрасивы, и – колченогие табуретки. Я красотой наделю пристрастно всякие несовершенства эти... То, что наверняка прекрасно, и без меня проживёт на свете! Вызволить собственную речь из литературной неволи, не стать отголоском безличной литературной стихии, общим местом, культурным планктоном – вот задача, которую для себя решает каждый стоящий поэт. © Наталия Кравченко, 2010 Дата публикации: 01.11.2010 00:39:11 Просмотров: 2886 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |