Эйтан
Евгений Пейсахович
Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры) Объём: 7131 знаков с пробелами Раздел: "Книга лиц" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Свою родословную он долго, годами, высветлял из подвальной темноты прошлого, с перевязанными пачками слежавшихся и пожелтевших газет в тесных дровяниках. Высветлил до крестьян из Астраханской губернии. Ненароком вызвал гнев тамошнего краеведа: мол, князь тут еще какой-то нашёлся. Знай свою печку, рыло лапотное. Краеведы любят бороться с тенями. Разглядывать жёсткие чёрные остатки сгнивших чуней и отстаивать правду. Ну, то есть Эйтан, понятно, не в подвальной темноте ковырял неподатливое прошлое. Дровяники – не из его детства. Из моего. И пожелтевшие газеты, перевязанные тонкой бумажной верёвкой, и затхлый запах картошки, ссыпанной в подобие дощатого ящика без крышки. Бурт своего рода. Домашний. Родное и близкое. Он мог бы сыграть в кино роль Его Сиятельства князя Александра Борисовича Куракина в преклонном возрасте. Без грима. Приодеть Эйтана в кафтан, парик с буклями сверху приделать – не отличишь. Уши, может, слегка подправить. Совсем чуть-чуть. В голливудском варианте титры смотрелись бы как пожимание плечами в ответ на нелепый вопрос: ну как Куракин? Куракин как Куракин. Иди разбери, кто как. В анонсе кино должно быть что-нибудь игривое насчёт любвеобилия Его Сиятельства. Иначе портретное сходство непонятно, а в архивных записях, в которые гневно тыкал указательный палец краеведа, решительно выпрямленный и припачканный синей пастой из шариковой ручки, изложено содержание диспутов жидовствующих крестьян с местным священником и ни слова про дворовую девку из Надеждино. Или девицу из Солодников. Когда Авраам Куракин, пра-прадед Эйтана спорил со священником, сам удивляясь, почему эр в его непривычных для этих мест речах стало вибрировать не впереди, а где-то сзади, у основания языка, - девка в то время была суть плюскваперфектум. Картины, в которых князь, как ему и положено, сияет, скучая, а оставшаяся неизвестной девица присаживается, по-хозяйски задрав сарафан, средь выгоревшей на солнце верблюжьей колючки астраханской степи или в разнотравье Саратовской губернии - они не для архивов. Не краеведческие какие-то картины. Ужас какой-то. Не шей ты мне, матушка. Неустанно бурлящее море спермы, случается, выбрасывает на берег диковинные предметы. Но есть одно но. В золочёной карете Эйтан мог бы и посидеть на съёмках. Поозирать декорации из-за слегка отогнутой занавески, промокнуть высокий масонский лоб белым платком с вышитой золотом монограммой и капризно шевельнуть мизинцем со специально отрощенным длинным ногтем. А чтоб трахать актрисс, изображающих социальный спектр прошлого, тогдашнюю горькую гендерную участь, - тут нужен был бы дублёр. Потому что иначе Мирьям рассвирепела бы. Эйтан и Мирьям – левые, но не до такой степени, чтобы. Семейные ценности у них нерушимы. И стикеры они на машину не лепят – про мир-сейчас или про соглашению-да. И голубые ленточки никуда не привязывают. Воздерживаются. Ощущают очевидную нелепость. За это, в бесконечной доброте своей, всё остальное я им прощаю. Даже то, что Мирьям считает Амоса Оза писателем. Бывают, думаю я снисходительно, заблуждения и более трагические. Она ещё круглолица, но щеки дряблые и слегка будто бы обомшелые. Мирьям относится к этому спокойно. Вернее – вообще никак не относится. Не обращает внимания. Старость она ознаменовала внуками и тягой к тому, что считает живописью. Оза – писателем, а монструальные портреты, срисованные с фотографий, – живописью. У Эйтана на портрете, который нарисовала Мирьям, распахнутые глаза, обрамленные редкими длинными ресницами. - Правда, похоже? - спрашивает она. - На Эйтана? – уточняю я на всякий случай. Дабы постигнуть авторский замысел. – Просто не верится. Она с сомнением смотрит на меня. - Евгений всегда так говорит, - ябедничает она Эйтану, - что не поймёшь. Или это хорошо, или это плохо. - Хорошо, - говорит Эйтан. Мирьям и на него тоже смотрит с сомнением. Он непробиваемо невозмутим. Как вольный каменщик, не желающий делиться знанием с непосвященными. - И ты тоже, - осуждает его Мирьям. Не сердито. Чего на нас сердиться – мы профаны. Ничо в искусстве не понимаем. - Вино? – спрашивает у меня Куракин. - Да, Ваше Сиятельство, - соглашаюсь я. Места на их балконе – только для двоих. Третий целиком не поместится. Будет выпирать задом внутрь салона. Мы с Эйтаном пьём каберне Дальтон. Он знает мои предпочтения и умеет выбирать из них нужное по обстоятельствам. Вид на Исраэльскую долину требует каберне. Не виски и не бренди. Они чересчур замкнуты. Иногда даже угрюмы. Вбирают в себя тьму почвы, в которой разлагается и родится ячмень, поедают сквашенные отбросы винограда. Живородящую среду. Тяжелую. Просветляют ее, чтобы было, чем утешаться. У всего есть светлые стороны. Надо только, чтобы перебродило, выпарилось, стекло по капле и провело бы в раздумьи сколько-то лет. В незыблемой темноте, пахнущей дубом. Каберне другое. Исраэльская долина располагает к нему. Особенно вечером. Когда низкорослые сосны, распаханные коричнево-красные прямоугольники полей и чахнущая под солнцем трава залиты светом цвета чая с лимоном. Недолго. Минут двадцать. Потом цвет сгущается – будто из чая вынули лимон. А потом – будто и чай выпили залпом, оставив на дне чашки тёмные размякшие листья. Умершие. Отдавшие жизнь за. И темнота сливается с каберне. Они поглощают друг друга. Становятся неразличимы. Мы пьём их не торопясь. Нам некуда торопиться. - Когда меня отправили на пенсию, - говорит Эйтан, - я понял, что работа – это наказание. Я молчу. Вспоминаю пожилую школьную словесницу, которую после долгих лет мучений вдруг озарило, что Грибоедов написал великую пьесу. Надо было всю жизнь промучиться, чтобы понять. Но это из моей жизни – не из его. Наверно, до пенсии Эйтан думал, что работа – это награда. Наверно, ему это помогало собирать бронированные джипы и быть левым. - Скажи мне, - говорит Эйтан. – Мы можем поехать в Солодники? - Можем, - киваю я. Мы обсуждаем это лет семь. Или десять. И никуда не едем, конечно. И не поедем. - У меня тоже там родина, - объясняю я. – Одна из. Недалеко. Моя фамилия могла бы быть – Дериглазов. - Дириглазоф, - старательно повторяет Эйтан. - Похоже на то, - киваю я. - Значение – pull the eye out. Что-то вроде. - Мирьям! – кричит Эйтан внутрь квартиры, наклонившись к двери так, что чуть не валится с плетёного стула. – Знаешь, как у Евгения настоящая фамилия? Вырви глаз! - Вырви глаз? – переспрашивает Мирьям, отрываясь от дисплея компьютера. – Теперь понятно, почему он не понимает в искусстве. - Эх, Евгени, - говорит Эйтан. По-другому он имя выговорить не может. И чтоб удружить мне, добавляет по-русски – Ты понимаешь? - Понимаю, - сержусь я. – Оба вы левые. - Что он говорит? - Мирьям не отрывается от компьютера, но ждёт продолжения темы. - Евгени сказал, что ему нравятся твои картины, - Эйтан невозмутим и серьёзен, как князь Куракин на заседании масонской ложи. - Нравятся? – ей кажется, она начинает получать то, что ожидала. - Ага, - корреспондирую я в её сторону. – Картины - вырви глаз. Мирьям что-то неразборчиво бормочет и качает головой. - Товаришч, - говорит Эйтан. С крестьянским пониманием и княжеской снисходительностью. – Евгени – товаришч. © Евгений Пейсахович, 2011 Дата публикации: 22.04.2011 16:45:30 Просмотров: 3242 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |