В прикупе колбаса
Евгений Пейсахович
Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры) Объём: 15141 знаков с пробелами Раздел: "Ненастоящее продолженное" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
1 Моего пра-пра-пра-прадеда звали Ферапонт. Так уж сложилось, что я не знал его лично. Вряд ли стоит подробно рассказывать, почему. В каждой семье случаются свои трагедии – и эта не уникальна. В дождливую погоду, проводя время у компьютера – диаволова наваждения, кое мы, по недомыслию своему, почитаем благословлением божьим, - поневоле предаюсь воспоминаниям. В будущее мой пра-пра-пра-прадед Ферапонт смотрел с гнетущим оптимизмом и, как впоследствии выяснилось, оказался прав. Хочется иногда, чтобы старый одеколон побыстрей кончился. Дорогой. Не казарменный «Шипр», не анти-комарья «Гвоздика» и не питьевой «Тройной», светлая им память. Ибо дабы. Купить новый. Духмяный. Ещё дороже. По скидке, конечно. И жизнь. Чтобы старая кончилась и новая началась. Другая. Понеже. По скидке. Чтоб уже не платить столько. Как в прошлый раз. Хотя и старый одеколон не прокисает, а только истекает. Дух, спирит, душа у него всё те же. И даже. Ни поношенной морды, ни больной печени, ни старческих позорных запоров. И сам флакон, почти уже пустая стекляшка, если его протереть, заблестит новизной и девственностью. А мы не. Сколь ни три. Всякий человек (чуть было не написал по застарелой привычке – всякий скот, - да вовремя опомнился), достигнув определенного возраста, начинает изнурять близких, соседей, случайных знакомых – любого, кто подвернётся, - воспоминаниями. Ибо понеже дабы. Путается в людях и датах, скачет с пятого на десятое, уходит от первоначального умысла в чащобу времён и событий, цепляется за слова, как за сучья, рвётся - и не может выбраться. И не помнит, с чего начинал и куда намеревался прийти. Воспоминание о тридцатилетней давности разговоре с давно покойным начальником устремляет к технологическим тонкостям создания турбин, паровозов, эсминцев, броненосца «Потёмкин», к детским коляскам, беспризорности и оголтелой квартплате. С чего начинался разговор ещё живого с уже покойным, забываешь, совместно с рассказчиком, и чем кончился – никогда не узнать. Но. Однако. Вопреки тому, что. За исключением. Если пятьдесят лет назад автор изустных мемуаров случайно увидел в освещенном окне дома напротив, как девушка примеряет трусы, то он, доведись ему – и даже жаль, что не доведётся, - и через ещё пятьдесят лет не отклонится от главного, что его в этой жизни постигло: узрить в чужом освещенном окне примерку девушкой трусов. Разве только слегка вильнёт - добавит малую толику не очень существенного, – что дело было, например, в Фергане. Будто в Душанбе или Ереване всё смотрелось бы по-другому. И вывод будет кратким, незамысловатым, но до краев наполненным, и тут нужно двоеточие, чтобы всё перечислить. Гордость за. Печаль о. Беспредложная радость. Непомерная грусть. Счастье узнавания. Горькое сожаление. И всё в трёх словах: - Та-а-акой стояк был... И многое в многоточии. В движении старчески шелушащихся губ, одновременно начавших скорбеть, улыбаться и чмокать, но так ничего и не кончивших. В чуть заметном повороте седой главы его, коей понеже дабы. 2 А в ясну-ту погодушку рыбоньку ловлю. И предаюсь не воспоминаниям, а безнаказанному убийству с последующим поеданием невинно убиенных. Но увы. Зимнее ненастье случается внезапно и не бывает скоротечным. Даже если нет дождя и небо чисто, как только что вымытый пол, не значит, что надо укладывать в рюкзак снасти и отправляться на смертоубийство. Морюшко-то бурно быват да к себе-то не пускат. И рыба уходит подальше от берега, от бесконечной канители песка и пены. Тогда volens nolens снова оказываешься наедине с собой и пытаешься вытащить из измахраченной памяти хоть что-то поучительное. Мечешься одуревшей мысею по древу, тащишь тени в дупло в надежде оживить. Но тщетно. Всё запинаешься об один и тот же короткий сучок и с него, как с трибуны, сообщаешь дребезжащим от старости баритоном в заросшее мелким кустарником пространство внизу, что колбаса была по два двадцать и по два девяносто. И озадаченно умолкаешь. И потом, накрыв микрофон ладонью, бормочешь, что сигареты круглые «Лань» стоили, кажись, семнадцать копеек. Бороться же с собой бессмысленно, потому что, победив себя, сам окажешься побежденным. На колу мочало, и поп изнурён жизнеописанием любимой собаки. 3 Обременять себя размеренностью повествования и соразмерностью частей его такожде нелепо. Не, ну зачем? Вам что – комфорта от этого прибавится? Пускай течёт себе, яко ручей какой. Не заботясь. Не. 4 - Глубоко эшелонированный пас, - торжественно, будто сообщал народу с трибуны что-то особо радостное, объявлял Матвей. Если говорил первым. Если понимал или хотя бы имел весомые основания надеяться, что до губительных двойных и тройных распасов дело вряд ли дойдёт. Видя же ни то ни сё – хорошо для вистов, но для игры никудышне, а для распасов просто смертельно, - впадал в уныние и тёр ладонью губы или скрёб ногтями щетину, прежде чем сказать роковое: - Раз, - и вздыхал обреченно. Потёртая тускло-белая льняная скатерть на Владимировом столе казалась ему тогда саваном, в который его вот-вот начнут медленно и со вкусом заворачивать, окажись в прикупе никчёмные мелкие карты не в масть, годные только к сносу. Тогда и пяти не набрать. - Черва и трефа приходят к нему, - однообразно комментировал в таких случаях Владимир. И всегда полностью. – Черва и трефа ему ни к чему. Это добавляло Матвею раздражения, но приходилось терпеть. Айзек играл молча. Раз, пас, вист, за половину – только самое необходимое, и ни слова сверх. Сидел прямо, даже не опираясь на спинку стула – такую же прямую и плоскую, как Айзекова спина. И как его продольные морщины – будто в щёки ему вогнали жёсткие скобы и загнули изнутри, так что рта особо не раскроешь, разве самую малость: либо раз, либо пас. Цена виста назначалась совсем маленькая, и Матвей мог бы не нервничать – в пух никак не проиграешься. Но не мог. Если партнёры пасовали и третье, решающее, слово ожидалось от Матвея, а тот, вместо того, чтоб бодро каркнуть «раз», начинать терзать белесо-шелушащие губы и шкрябать щетину, Айзек как будто распрямлялся ещё больше, а Владимир, ёрзая по стулу задницей, ободряюще призывал: - Два паса - в прикупе... - Колбаса, - раздраженно прерывал его Матвей. Насколько вообще в человеческих возможностях быть тёмно-белобрысым, настолько Владимиру это удавалось до самой старости. Даже почти уже облысев, он сохранил верность традиции – тусклая его белесая лысина покрылась неровными светло-коричневыми пятнами, будто кто-то плеснул на грязную скатерть некрепкого чаю. И коротко остриженная бахрома этой скатерти, остатки Владимировой шевелюры, упорно отказывалась седеть. - Душно у вас, - ворчал Матвей. И Владимир тут же вставал, чтобы открыть форточку, и, заодно уж, шёл на кухню включить электрический чайник. Чай у него всегда был самый дрянной, из дешёвых, серая пыль в пакетиках. Но ритуал доставлял удовольствие. Много ли их оставалось у Матвея – удовольствий. Если не считать диабет, запоры и изматывающий ежеутренний кашель – почти никаких. И от феминозависимости давно был избавлен. Так что и вист, и дрянной чай, и безусловно-условно свежий воздух, врывавшийся в форточку вместе с гулом шоссе, – всё имело цену, отличную от номинальной. 5 Понимаю, любезные, понимаю ваше уныние. События хоть и развиваются с бешеной стремительностью, как-то всё кажется, что влачатся куда-то не туда. Ведь хотелось бы, чтобы персонаж стряхнул с себя груз лет, отрастил новую предстательную железу, снова обрёл феминозависимость, полюбил бы юную недоступную особу и оттрахал ее - к общему облегчению. И, кстати уж, под финальные титры съел бы пару столовых ложек сахара, с горкой, из огроменной полной банки. Расслабленно и беззаботно. Чтоб зритель понял: диабет побеждён – и не волновался бы за будущее. И ещё чтобы зубы блеснули несокрушимой белизной, все свои. Тогда да - был бы глоток свежего воздуха. Заряд бодрости. На всю рабочую неделю. Поелику. Понеже. А иначе зачем всё это? 6 Никогда ведь не знаешь, растянутся события непомерной длины товарняком или рванут к финишу гнедым скакуном так, что только пена полетит с губ его. Глянув на розданные карты, Матвей понял, что запоздал с чаем. И поторопился, пока никто из партнеров не произнес рокового чего-либо. - Душно у вас. Владимир даже не поднял лежавшие перед ним карты – сразу встал, шкрябнув ножками стула по полу, и пошёл распахивать форточку. И потом – на тесную свою кухню наливать воду в чайник. - Да-а, - сказал Айзек. И удивил уже этим. Но не ограничился. - В Ленинграде я работал на механическом заводе. Начальником участка. Ни с чем это не увязывалось. Ни с открытием форточки, ни с предстоящим чаем, ни с пулей, которая по Матвеевым расчётам должна была вот-вот закрыться, и всего менее – с вечно молчащим Айзеком. - И что? – минимальный интерес надо было проявить. Вежливости для. Матвей и сам любил вспоминать, и для воспоминаний желателен был, если не обязателен, хоть какой-нибудь слушатель. Дабы внимал. Мемуары бывали сумбурны, несвязны и навязчиво упирались в локальные экстремумы: половые сношения с буряткой, якуткой, эскимоской - в невозвратном прошлом - и в едомые когда-то давно пельмени с олениной, медвежатиной, барсучатиной. Ни детям, ни внукам такие мемуары без цензуры не расскажешь. Про пельмени – пожалста. Дядя Федя съел медведя. Остальное – ни-ни. - Я рассказываю Матвею, что в Ленинграде работал на механическом заводе. Начальником участка, - монотонно повторил Айзек для Владимира, который вышел из кухни с пустыми пока, в ожидании грядущего наслаждения, белыми фаянсовыми кружками. Руки его потряхивало тремором, и кружки слабо бряками боками друг о друга. - Да-да-да, - прочастил Владимир, - я сейчас, сейчас. – Будто и впрямь боялся пропустить что-нибудь из предстоящего мемуара. Не смог бы, даже если бы захотел. Потому что Айзек умолк. И молчал, пока Владимир носился туда-обратно, доставляя трясущимися руками пакеты с чаем, ложки, сахарницу, пластиковый флакошек с сукразитом - для Матвея. Заботливо. Айзековы недвижные продольные морщины симметрией наводили на мысль об армии и почему- то о парикмахерской. Матвею даже захотелось проверить, растягиваются ли они. Иначе же там не побрить – зарастут, как старые окопы травой. - Я рассказываю Матвею, - как припев, повторил Айзек, когда кипяток наконец залил жухлые пакеты, - что был начальником участка. А бухгалтер цеха незаконно выписывал премии. - Да-да-да, - заинтересованно кивнул Владимир. - И что? – без интереса спросил Матвей. - Я написал заявление, - Айзек кивнул сам себе, будто сам себя одобрил. – И его судили. Щеки Матвея сделались иссиня-багровыми под поседевшей щетиной. - Ах ты сука. Владимир вздрогнул. Айзек посмотрел удивлённо. - Ты же брата моего посадил. Ни за что, - и Матвей стукнул кулаком по столу. Весомо. Как гантелей ударил. – Гнида. - Как, какого брата, - Владимир засуетился, будто только что и прямо тут произошло несчастье, требовавшее немедленного сочувствия. Айзек встал. - Извините меня, Владимир, я пойду. И, несогбенно прямой, скрылся в короткой прихожей. Замок пружинно прошелестел, щелкнул, и дверь захлопнулась. 7 - Он вашей фамилии не знает, - предположил Владимир. – А то бы не стал рассказывать. И с сожалением посмотрел на розданные карты. - При чём тут фамилия, - Матвей коротко взмахнул рукой. - Ну как же. Брат ведь, - Владимир старательно, как бинтуют свежую рану, сочувствовал давно прошедшему. - Да какой брат, - Матвей пошарил в растянутых карманам старых и повытертых брюк в бесполезной надежде обнаружить там таблетки от давления. – Нет у меня никакого брата. Сестра только. - А зачем же? – вовсе сбитый с толку, Владимир стал разглаживать ладонями скатерть, будто давно задумал это полезное дело, да руки никак не доходили. - Что зачем же? – Матвей, оперевшись на стол, поднялся. – Пойду я тоже. - Зачем про брата сказали, - уточнил Владимир. – Айзек ведь, между прочим, тоже, - он замялся. - Что – тоже? – Матвей медленно тускнел округло обвисшими щеками. Розовел, почти по-младенчески – если б не тёмная, с блёстками седины, щетина. - Ну, - Владимир вильнул корпусом, как собака виновато виляет хвостом. Будто заранее извинился. – Тоже еврейчик. - Что? – Матвей повернулся и уставился на собеседника, решив, что не так расслышал или не так понял. - Еврейчик, - повторил Владимир. - Душно у вас, – Матвей сипло вздохнул. И выходя, так хлопнул дверью, что мелкая пыль штукатурки взвилась, будто по ковру ударили выбивалкой. 8 Владимир был то что зовётся растерян. Это когда не знаешь, за какую мысль ухватиться и какой эмоции отдать предпочтение. Зачем суетился – заваривал чай, таскал туда-сюда предметы, не пытаясь унять тремор, который всё едино не унять. А эти два засранца сидели не шевелясь, будто он им официант в кафе. А Матвей наверняка видел, что дело снова идёт к распасам, вот и устроил спектакль на пустом месте. Владимир взял Матвеевы карты, чтоб удостовериться и, насколько возможно, успокоиться, глянул – и сразу сгрёб колоду со стола, обровнял дрожащими руками и положил на полку древнего лакированного секретера. Я ищу в лесу колоду – я хочу отведать мёду. Девятерная без прикупа. Если с чужого хода. Со своего – верных десять. 9 Несколько дней Айзек мысленно повторял ситуацию и говорил то, что должен был бы сказать. О законности, первым делом. Как он ее защитил давным-давно и как не жалеет об этом нисколько, кто бы чьим братом ни был. Непреклонно. Несколько дней Владимир мысленно повторял ситуацию и думал о том, что надо было молчать. Несколько дней Матвей мысленно повторял ситуацию и говорил то, что должен был бы: что он, Матвей, мордва. Мордвинчик. А Владимир – такая же сука, как Айзек. Только немного другая. Но всё равно гнида. Хотя лето было умеренно тёплым, Матвей простудился. Всего ломало. Кашлял, сморкался, и в горле першило, будто он пытался и не смог проглотить горсть пыли. Праха. Пил просроченный, медленно желтеющий аспирин. Если забывал, что выпил таблетку, она не помогала – и он пил вторую. Если помнил – начинал чувствовать, что понемногу потеет и боль, вольно гулявшая от надбровий до поясницы, как по собственному приусадебному участку, слабеет и растворяется. 10 Это просто недоразумение, - объясняю я рыбе и, насколько могу аккуратно, вытаскиваю крючок из её жёсткой губы. Завоёвываю доверие. – Полежи пока тут, - бросаю её в тёмные недра сумки-холодильника. – Скоро всё выяснится, и тебя отпустят, - и закрываю мягкую, на липучке, крышку. Знать правду – только нервы себе зря трепать. А на плоском охлаждающем элементе всё кончится быстро. Губу слегка посаднит, немного помёрзнешь – и всё пройдёт. Рядом, в темноте, ещё кто-то. Бьёт хвостом, изгибается. Раздражает. Главное – думать о хорошем. Отсюда, из холодной усыпляющей темноты, приглушенно слышно, как кто-то шуршит, ступая по влажному песку, говорит, смеётся. Скоро недоразумение разрешится, и некто большой и добрый откроет квадратную крышку, впустит свет, возьмёт нежно ласковой рукой и бросит в родную стихию, в море, без которого задыхаешься. - Плыви, - скажет. – Плыви. © Евгений Пейсахович, 2014 Дата публикации: 03.01.2014 18:03:21 Просмотров: 2980 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |