Старость эмигрантов
Сысуева Ольга
Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры) Объём: 5708 знаков с пробелами Раздел: "Все произведения" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Лето 1939 года. Париж. Квартира Мережковских. Дмитирий Мережковский, поэт и небезызвестный литератор, вернулся из парикмахерской. Дома, в бедно обставленной комнатушке, его ждала супруга, Зинаида Николаевна Гиппиус. Он застал её с раскрытой книгой. Она читала Генриха Ибсена. - От каждой строчки страдаю! - Воскликнула она, едва он переступил порог. - Что такое? - Спросил он, вешая пальто. - Скверный перевод убивает человека, как читателя! - Брось книгу. – Предложил он. - Не могу. Мысли лезут. - Ты опять копаешься в прошлом? - И в прошлом, и в настоящем. Слова Керенского совсем убили меня. - О приближающейся войне? Этого должно было ожидать - Но так скоро! Мало нам гражданской! - Ты думаешь, Гитлер нападёт на Россию? - Я уже ни о чём не думаю. Передо мной стоит лицо Савинкова с видом: я был прав. В чём прав? В том, что он глупо боролся? - Забудь о нём. - Забыть? Ведь с ним умерла для меня и Россия. Они замолчали. Он подошёл к ней, и обнял её за плечи. - Ведь столько лет прошло… - А передо мной до сих пор стоит 1920 год. В мае 1925 года я застыла навечно. Никогда не забуду его безумных глаз там, в Варшаве, его вздохов… страдания должны были сблизить нас. Ах, почему он не открылся мне? - Чтоб погубить? Ты же знаешь… - Да… Эфрона арестовали. Что будет с Мариной в её заточении? Мережковский замолчал. - Пойдём, пройдёмся. - Сказал он. Они вышли. На нём - потёртое старое пальто. На ней- старое сиреневое платье. Он посмотрел на жену. Её рыжие волосы с проседью были неаккуратно уложены. Казалось, она совсем перестала следить за собой. - Видел бы меня такой Савинков! - Поймав его взгляд, улыбнулась она. - Сказал бы: куда докатилась Россия… - Мне интересно, каким бы он был, если бы во время остановился? - С сарказмом спросил Мережковский. - Толстым, лысым, обрюзгшим, как Деренталь? - Не напоминай мне о Дерентале! Он со своей шлюшкой затерялся где-то в снегах Совдепии, и работает, как Рейли на разведку. Знаю, я этих Деренталей, Иуда! - Давай сменим тему. Как там твой Мамченко? - Ты нашёл тему не лучше! - Парировала жена. - Конечно, тебя привлекает этот безумный и совершенно никчёмный, на мой взгляд, поэтик с волосами-паклями, и тусклыми глазами. Ты же совсем одичал без Димы… - Ты по нему тоже тоскуешь. - Ну, Дима - это часть Савинкова, причём неотъемлемая. Их трудно разорвать. Отрываешь одного, кровоточит другой. Они спустились к пруду, где долго смотрели на водную гладь. Стоял прекрасный августовский вечер. Сияли звёзды, трещали цикады. Было очень хорошо и прохладно. Мысли не оставляли их ни на минуту. Вот она, надвигающаяся старость! Всё, что им было дорого, всё, что они любили, ушло в никуда. Россию они потеряли в зловещем 1917 году. Один за другим умирали бывшие друзья-поэты. В 1921 совсем молодым умер Блок. Не так давно окончил жизненный путь Ходасевич. Старела Тэффи, подруга Зинаиды Николаевны по эмиграции. «Тэффи совсем плоха», - отмечала Гиппиус летом в своём дневнике. Бальмонт сходил с ума. Марина Цветаева уехала с сыном в СССР, не подозревая, что её муж, активный деятель по «выманиванию» эмигрантов на Родину, Сергей Эфрон, арестован. Мережковских не трогали. То ли потому, что они забыли, то ли потому, что Дмитрий Сергеевич заранее договорился с какими-то братьями-масонами. Об этом Зинаиде Николаевне было неизвестно. Но бездействие страшило её. Вчера она штопала Дмитрию пальто, жарила курицу, беседовала с Керенским. Керенский ей нравился. Нравился ещё и тогда, когда они за него выступили с этим «рыцарем без страха и упрёка» - Борисом Савинковым. Савинкова нет, России нет. Осталась Советская власть, и Керенский, который зачем-то уезжал в Пенсильванию. Он стал нервным, жалким, и каким-то ненастоящим. Прошлое давило на него. Настоящее пугало. Надвигалась война. Об этом говорили все. Польша висела на волоске, раздираемая союзниками и врагами. - Знаешь, а Дима так и остался в Варшаве! - Вдруг сказала Гиппиус, когда они с Дмитрием возвращались домой. Мережковский сделал вид, что не расслышал её слов. Предательство Димы оставило в нём глубокий след. Зачем он увлёкся этим Савинковым, и записался в этот злополучный «Русский отряд» в 1920 году? Мережковский не мог понять и простить. Повторялась история с Дягилевым. Но исправить было нельзя ничего. Савинкова нет. Дима с радостью остался в Варшаве. Немое страдание исказило лицо поэта. Если бы Савинков ещё оправдал надежды Димы, он бы простил. Но последний был так увлечён его женой, потом этой бездушной танцовщицей! - Мне что-то душно. – Вдруг проговорил Мережковский, поправляя воротничок. - Да? - Поёжилась Гиппиус. - А мне холодновато. Молчание. На одной из улиц супруги столкнулись со старым знакомым, неким Меньшиковым, который, как призрак возник перед ними. Поговорив на общие темы, он вдруг сказал: - А вы знаете, что Филосовов умер? - Дима? - Переспросили муж и жена в один голос. - Дима. – Эхом отозвался Меньшиков. - Это конец! - Гиппиус застыла в объятьях супруга. – Конец жизни! Конец целой эпохи! Ах, милый Августин! Всё прошло, прошло…. © Сысуева Ольга, 2008 Дата публикации: 01.01.2008 21:54:26 Просмотров: 2473 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |