Дорога цвета собаки
Наталья Гвелесиани
Форма: Роман
Жанр: Проза (другие жанры) Объём: 212914 знаков с пробелами Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
В романе-притче ( мифе, философской сказке) "Дорога цвета собаки" с большим драматическим накалом, лиризмом и всечеловеческой
масштабностью изображены многообразные перипетии Пути человека, его прорыв к Добру и собственной человеческой сути сквозь обескураживающую, порой изысканную игру сил Тьмы. На примере конкретных судеб рассматриваются условия, относящиеся преимущественно к сфере человеческого существования, при которых Жизнь как высшее трансцедентное начало воспроизводит себя. Поступками лучших героев руководит имманентная потребность сохранения ценностей, без которых как общая, так и индивидуальная жизнь становится невозможной, ибо теряет не только смысл, но и элементарную привлекательность - от эстетической до физической. В волшебной Стране Вечного Полдня, возможно, лежащей где-то в глубинах нашего подсознания, продуцирующей архетипических героев и экзистенциальные ситуации, время судорожно сжато, концентрированно и предельно ограничивает выбор. Поэтому каждый последующий ответ на собственный вопрос, ошеломляя скоростью, зачастую отменяет предыдущие, становясь вехой на пути в пределы, где крайние полюса Света и Тьмы олицетворяют, сражаясь, род витязей и род драконов... Емкое, поэтичное определение "собака" как бы вытягивает за собой различные смысловые пласты произведения. Собака - это и жизнь вообще, в самом широком понимании, и обозначение ее некрайних полюсов; некий первоэлемент природы и духа; предназначение человека, его сущность, его друг, его Любимая, его Родина, Он сам... А еще - честность в познании истинного бытия и преданное ему служение, то, что можно, пожалуй, с известной степенью осторожности выразить словами Н.Бердяева: "Самый поразительный пример настоящего общения, преодолевающего одиночество, есть общение человеческого "Я" с собаками, которые являются настоящими друзьями, часто лучшими, чем другие люди. В этой точке совершается примирение человека с отчужденной, объективированной природой... Отношение человека к собакам имеет метафизическое значение, ибо здесь происходит прорыв через объекты к подлинному существованию". Прослеживаются аллюзии с древнегреческим мифом о Фаэтоне, евангельскими мотивами. Наталья ГВЕЛЕСИАНИ ДОРОГА ЦВЕТА СОБАКИ Роман ПРОЛОГ Сочинение странника Годара (Из материалов Секретного военного архива Королевства Суэния) Да будет благословен день, когда взрослые заключили в квадрат забора кусок земли перед домом, и хрупкий от неуправляемой силы взгляд перестал блуждать по фрагментам бескрайних улиц с пугающими формами и уперся в конкретный тополь - один из десяти, оказавшихся в плену ограды. И потеплели глаза, увидев собаку... Подбородок приподнялся над перилами балкона, потому что Мальчик привстал на носочках и еще раз пересчитал все десять тополей и заметил, что они могли бы пройтись макушками по небу, если б небо спустилось ниже. Так думал мальчик девяти лет, только иными, немудреными еще своими словами, которые неловко прилипали к новым - странным, приятным и в то же время осторожным еще в своем напоре чувствам, когда впервые получил разрешение спуститься на только что построенную детскую площадку с далекого седьмого этажа. Вбежав в калитку, он споткнулся, а собака, лежавшая под деревом, как снег, сразу поднялась, и, не дав ему времени на раздумья о размерах опасности, подалась, потянулась к нему одним бесконечным разом - пушистая, белоснежная, сияющая угольками глаз, поигрывающая бубликом хвоста. Она уперлась передними лапами в щуплый его живот и лизнула руку. Это был теплый, удивительно нежный снег. Он замелькал вокруг Мальчика, засверкал, завертел им. Щеки мальчика вспыхнули. Когда же щенок, - а это был резвый, наивный, ласковый к жизни щенок, - перевернулся на спину, обнажив розовое брюшко в рыжеватых родимых пятнышках, мир окутал туман, и мокрые стволы тополей, качнувшись, поплыли, натыкаясь друг на друга, вдоль ограды. Мальчик опустился на одно колено и приложил ладонь к розовой мякоти. Десятки слезящихся солнц пылали на вздымающейся кожице. Щенок, присмирев, как-то странно заглянул в его лицо сузившимися глазами... Когда мальчик нашел в себе силы оторвать от собаки неподвижную руку и обвести отсутствующим взглядом то, что окружало их, всюду в поле его зрения находилась Собака. - Бабария! - выкрикнул он придумавшееся имя щенка. Он шел за ним вдоль ограды, в белесом тумане, машинально проводя пальцами, словно по клавишам, по белым доскам забора. Бабария зализывала, выпрямляла шероховатости его души, о которые он прежде ранился. Резвясь, они бегали наперегонки по бесконечно пьяной траве, и немыслимо теплый ветер - ветер цвета собаки раздвигал челку на лбу, обнажая его высоту, и брови ползли вверх, и тогда, покрывшись поперечными складками, лоб делался похожим на полотнище белого флага. Шли недели. Избалованная вниманием хозяина, Бабария не покидала детской площадки, а Мальчик, гуляя во дворе, не предпринимал попыток проникнуть за его пределы. Он дал знакомым тополям имена и часами наблюдал за тем, как бродят они, широко расставив ветви, в белесой мгле, и, изредка наткнувшись друг на друга, едва заметно вздрагивают воздушной листвой. Иногда он окликал одно из деревьев по имени - и оно замирало. Мальчик же, стремительно подбежав к стволу, прижимался к нему спиной и глядел вверх, на окропленную синевой макушку. Однажды, идя рядом с Бабарией вдоль словно сквозящей через ее силуэт ограды, он незаметно отстал, машинально пересчитывая тускнеющие на глазах доски, и медленный его шаг иссяк у тополя, в макушке которого застыла, увязнув, потемневшая синь неба, откуда сонно сползли по стволу несколько свинцовых отростков, несколько заиндевелых среди лета небесных струнок. Тихо было на земле. Так тихо, так прочно и медлительно, что когда на пороге распахнутой калитки появилось постороннее пятно, похожее на смятый черный платок, и двинулось в правый угол площадки, он не сразу понял, что это - другая собака. И лишь когда она залегла, свернувшись в углу и посмотрела на него как в стекло, за которым стоит другое стекло, а за другим стеклом воспоминание о Доме, Мальчик мысленно вернулся назад и рассмотрел, путаясь в нитях хлынувшего вдруг дождя, большую, черную, гладкую, как пантера, собаку, которая брела, опустив морду, словно лошадь, прильнувшая к водопою. Походка ее, недобрая из-за хромоты, нарушала устоявшиеся на его земле созвучия. Мальчик инстинктивно прижал к себе Бабарию, ощутив к черной собаке острую неприязнь, хотя та, похоже,была далека от любых намерений, включая агрессивные. Всю неделю он с особым усердием кормил Бабарию с рук, на виду у сурового пса и испытывал при этом страстное желание запустить в него камнем, но вместо камня в сторону черной собаки полетела косточка, как-то вдруг, невзначай. Однако пес не принял подачки, и тогда Мальчиком завладело желание накормить его во что бы то ни стало. Метнув в ненавистный угол ожесточенный взгляд, он поднялся в дом, достал медный таз, вылил в него полкастрюли супа, смешал с порцией макарон, сдобрил мясным соусом, и, вернувшись на площадку, двинулся на непослушных, ненатуральных ногах по направлению к черной собаке. Когда расстояние между ними сократилось до трех шагов, пес беззвучно оскалился, и Мальчик был вынужден, оставив таз, уйти медленным шагом кБабарии. Он чувствовал спиной чужака и презирал его. Так шли дни. Пес не подпускал Мальчика ближе задуманного расстояния, но и не отвергал пищи. Но однажды, когда Мальчик, повернувшись в очередной раз спиной к чернойсобаке, неторопливо двинулся восвояси, черный пес догнал его и слизнул с ноги застывшие капельки соуса. Теперь Мальчик ухаживал за Бабарией с прилежным, троекратно умноженным рвением. Он часто рассматривал ее - от кончика носа до хвоста - и находил божественно-совершенной. Белизна ее шерсти навевала воспоминания о снеге и наводила на мысль, что снег может быть горячим. Но он заметил и кое-что новое - красноватый шрам на ухе. Это открытие сделало - постепенно - его Бабарию не такой привлекательной. Раньше для того, чтобы почувствовать покой и тепло, было достаточно положить руку на ее голову, слегка почесать за ухом. Теперь он гладил ее чуть ли не от кончика носа до хвоста и не чувствовал ничего, кроме температуры тела. Чаще же руки Мальчика пассивно лежали на коленях, а Бабария, примостившись рядом, поочередно покусывала их, заглядывая ему в лицо с какой-то резвой настороженностью. Вся она былаиз себя сплошным снегом - подтаявшим и звенящим. Мальчик же смотрел в сторону калитки, ожидая появления Джека - так окрестил он новую собаку. Странные отношения сложились у него с новой собакой. Джек был скуп впроявлении чувств. Появляясь на пороге площадки, он не удостаивал человека ни взглядом, ни взмахом хвоста. Словно кот, привязанный не к человеку, а к месту, отправлялся он, прихрамывая, в свой угол, чтобы залечь там на час. Мальчик же в продолжение всего времени стоял над ним, как утес, не смея нарушить возвышенной отчужденности. Это он, Мальчик, стал собакой этому высокомерному псу, и, ничего не зная о внутреннем мире скрытного своего друга, в упоении черпал силы из фантазий на тему его души... Перед мысленным взором Мальчика, направленным на ствол ближнего тополя, вырисовывалось огромное дупло и зияло, как ночное небо, потусторонней темнотой. Ему хотелось внутрь, чтобы ощутить себя частью дерева и посмотреть оттуда на мир своей собаки глазами пустоты. Подобострастно склонившись, он высматривал проблески огня в неподвижных, прочных каких-то глазах Джека и, рассматривая вечерами звездное небо, видел множество собачьих глаз. Не имея возможности сосчитать все звезды, он, тем не менее, подметил, что каждый мерцающий глаз имеет на небосклоне одно, раз и навсегда данное место, и звездная картина, если смотреть на нее с балконаили с площадки, на которой бывала его Собака, остается неизменной. Тогда он попробовал перенести картину в альбом для рисования и перевел кипу бумаги, пытаясь нарисовать звезды именно в таком порядке и количестве, в каком состояли они в природе. Наконец, он устал и изобразил два высохших тополиных листа. Что таилось под листьями он не понял, ибо фантазия его истощилась. И тогда Мальчику захотелось другого неба - не того, что вечно торчало над площадкой его собаки. "Если выйти за ограду, небо продолжится и на нам вспыхнут новые звездные комбинации" - подумал Мальчик, только иными, немудреными еще своими словами. Но отойти от площадки - все равно, что покинуть землю, где каждый камень помнил и отражал звездные глаза его собаки. Утром он подошел, как обычно, к Джеку, присел на корточки, деловитозаглянул тому в глаза, и они не показались ему похожими на звезды. Мальчиктак и обмер. У ног его возлежала самоуглубленная душа, запрятанная в тщедушное тело, обтянутое гладкой кожей с короткой шерсткой, и не испытывала ровно ничего, кроме желания быть ничем. Это была старая черная собака, полюбившая не человека, а угол, в котором можно будет издохнуть, когда назойливый ребенок прекратит приносить пищу. Мальчик не смог более придумать ни одной черты характера или тела, за которую можно было бы продолжать любить черную собаку. Он ошеломленно выпрямился. "Помоги мне", - шепнул он Джеку. Но руки Мальчика были пусты, и пес, разбуженный звучанием шепота, лишь слабо потянул носом воздух... Тогда Мальчику почудилась сверкающая снежная пыль, которая, оседая на щеках и одежде, одна только и передает неуловимую нежность зимы. В страхе обвел он потемневшим взором владения бывших свои собак и не нашел в них Бабарии. Только теперь позволил он себе заметить, что Бабария покинула площадку, и факт этот в глубине души принес облегчение, потому, что снежная пыль растворилась в слякоти, когда он представил себе вид приторно-розового щенячьего языка Бабарии, который казался теперь всего лишь мокрым. Стало ясно, что он подменил Бабарию другой собакой, и даже не сразу позволил себе это заметить, а после разлюбил и другую собаку, потому, что она ему наскучила. Если же одну собаку возможно подменить другой собакой, то кого же он тогда любил? А если и любил, то почему так недолго? Нет, он больше не станет никого обманывать. Если за всяким началом следует конец, он станет жить один и прeвратится в окружность, в свернувшегося клубком младенца. Собаки перестанут быть покинутыми, потому, что он не будет их любить. "Я оставил тебя, Бабария, - думал он с жалостью, адресованной непонятно кому, - Я разлюбил! Разлюбил! Разлюбил! Несчастные вы мои и ненужные. Ненужные и несчастные. Я буду один, один, один"...Каждая повторяющаяся мысль вызывала в душе вспышки пламени, которые обжигали душу. Так продолжалось до тех пор, пока на глаза не навернулись слезы. Мальчик прекратил бесцельную ходьбу и осмотрелся. Вот замерли, ожидая своей участи, десять могучих тополей. Ни единым шорохом не выдадут испуга, только гудит в сердцевинах ожесточенная пустота. Вот ползет муравей по руке. Вот лежит в углу черный клубок, бывший когда-то его собакой. Каплет из крана ржавая вода. А асфальт сыр и на всем его протяжении разбросаны камни, и незнакомая девочка в шелковом платьице занята тем, что складывает из камней пирамидки. В каждой пирамидке - по семь камней. Каждый следующий камень меньше предыдущего. Без собаки. Мальчик поперхнулся воздухом. Неужели никогда? И такая вдруг жалость охватила его к этой девочке с тонким, как нить, позвоночником, девочке, никогда не видевшей камни сквозь цветную ткань своей собаки, такая громада взаимоисключающих чувств, что он вознамерился было поцеловать ее в щеку, но нечто всеобъемлющее, далекое, сладостно-зыбкое остановило его. Смесь восторга и испуга заставила Мальчика пронестись в полуметре от существа, которое он бессознательно отодвинул в будущее. И порог площадки неожиданно остался за спиной. Прежние собаки отпустили его на все четыре стороны, и, пробежав несколько десятков метров, Мальчик оказался на пригорке перед глубоким оврагом. Значительный это кусок земли настолько поразил воображение, что Мальчик сразу же освободил из плена оставшейся позади ограды все десять тополей, и бывшие его друзья, слившись с прочими деревьями, стали неисчисляемыми, безымянными. Он еще не знал, что станет его новой собакой - весь ли овраг целиком, влажное ли его дно с затаившимся в камышах родником, человек или просто бурая земля, щекочущая пальцы, когда ее пересыпаешь из ладони в ладонь, - любовь была впереди, но уже сейчас, желая прижать ее к себе и не отпускать как можно дольше, он прильнул щекой к склону и уснул. Мальчик знал, что сон заполняет пустоты времени. Он надеялся жить каждой собакой как можно дольше, понимая, что когда-нибудь нечто большее перечеркнет овраг так же, как овраг перечеркнул площадку. Позже последует еще более крупное Нечто, и так будет продолжаться до тех пор, пока глобальности не исчерпают себя. Тогда он, разлюбив последнюю из величин, умрет. Так не лучше ли любить каждую собаку как можно дольше, слаще и верней?.. *** Через три года, прогуливаясь в окрестностях соседнего микрорайона, который пленил его тем, что в нем жила любимая учительница, Мальчик неожиданно встретил Бабарию. В памяти ожили влажные стволы в молочной дымке. - Бабария! - вскрикнул он что есть мочи. Взгляд его был прикован к шраму на белом ухе, ибо только по нему и можно было узнать прежнюю Бабарию в бесстрастном, коротколапом существе с раздутыми сосками. Сделав вид, что не узнала его, собака слабо вильнула хвостом. Ей явно не хотелось заострять на себе человеческое внимание. - Почему ты не хочешь играть? - спросил Мальчик, опустившись, как в былые дни, на одно колено. Кто-то, услышав вопрос, пояснил, что Бабарии три года и она уже взрослая. - Как это взрослая?! - закричал Мальчик. - Ведь ей только три годика, а мне целых двенадцать, но я еще мал. Ответом было молчание. Мальчик осмотрел собаку внимательней и понял, что она беременна. Поодаль развалился, безжалостно щурясь ему в спину, широкогрудый кобель. Мальчик догадался, что это муж Бабарии и возненавидел его. Это он сделал его собаку взрослой и скучной. Мальчик уже знал, что такое семья, и как становятся беременными звери. Взяв собаку на руки, как обыкновенную ношу (она не оказывала сопротивления), Мальчик пришел на старую площадку перед домом и долго возился, привязывая животное к тополю. Когда же дело было готово и он отлучился, собака легко, лениво сорвалась с привязи и ушла с широкогрудым, который, как оказалось, всю дорогу плелся за Мальчиком, пока тот нес на руках чужое сокровище. Мальчик, проследив за ними, обнаружил дыру в подвал, где они жили... Через месяц появились щенки. Они были такими же белоснежными, как Бабария - та Бабария, какую знал он в пору ее детства. А еще спустя месяц он воровато прижал к груди один из живых комочков и, нашептывая щемящее имя "Бабария", понес за пазухой домой. - "Может быть, если мы будем неразлучны, то станем расти незаметно и никогда не состаримся?" – думал Мальчик дорогою. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГОРОД СКИР Глава первая Неровная точка набухала на горизонте - в районе зигзага из гряды холмов. Неровная точка была прогалиной, которую степной волк видел впереди, а коршун - внизу. Двигаясь пунктирно - то исчезая в ложбинах, то возникая на вершинах холмов и молниеносно скатываясь с них, подобно расшалившейся звезде, точка пока не производила впечатления добычи и сбивала этим с толку степных хищников. Волки залегли в осоке, подглядывая сквозь стебли, и потягивали носом воздух в надежде учуять кровь, а коршуны расширяли круги, словно брошенные в небо, но отбившиеся от рук камни, что зависли, позабыв о земном тяготении. Никто пока не знал своего назначения. Все живое находилось как бы на местах, и оттого степь не вызывала беспокойства у чужеземца. Сам себе он виделся отнюдь не точкой, а широкоплечим молодцеватым всадником в джинсовой куртке с закатанными рукавами, синева которой, сохранившаяся на обшлагах, подчеркивала многочисленные полнокровные вены на загорелых руках. Повод послушно лежал в больших суховатых ладонях и настороженность коня гасла, пасуя перед спокойствием, сосредоточенным в паре рук. Лицо всадника было юное, но густо пропитанное пылью и загаром, заросшее щетиной, взгляд из-под взлохмаченных бровей на высоком лбу казался суровей, чем надо бы, и возраст за характерным обликом странника все-таки оставался неопределенным. Издали конь и всадник походили на двух невольников, несущих носилки с царственной особой и не были, следовательно, замечены в сходстве с кентавром. За плечом у всадника покачивался походный мешок, который он почему-то отстегнул недавно от седла; за поясом торчал кинжал. Не одну соломенную шляпу износил он на летних маршрутах; то, что покрывало теперь его голову, напоминало развороченную копну. Запах конского пота вперемешку с кровью, пущенной слепнями, достиг нюха трех исхудалых волков, живущих не стаей и не в одиночку. Полусонному вороному пригрезилась засада. Дав знать о тревоге сполохами дрожи в напрягшихся мускулах, он понесся по тропе вдоль зарослей осоки. С другой стороны галоп сопровождала протяженная возвышенность из спаянных холмов. Всадник же по имени Годар взбодрился, приняв поступок коня за озорство и, максимально расслабив повод, отдался свежести, горячности, резвости скачки. Вот уже четвертые, или пятые, или шестые сутки - точного времени Годар не знал за неимением часов, длился плотный, засушливый день. Солнце неподвижно стояло в зените. Спелое золото - прозрачное ли в виде воздуха или то, которое можно было пощупать, сощурившись, глазом: выцветшая большей частью трава, колосящаяся пшеница, тонкие плитки облаков - лилось сверху и подымалось ввысь отовсюду, позолоту носили даже грачи на перьях. В первые сутки Годар припадал к степи как истосковавшийся по отчему дому принц-бродяга, спешащий от застолий под случайным кровом к королевской трапезе, где пьют медовые напитки и едят с золота. Годар вкушал тепло, радуясь затянувшемуся дню, поигрывал с ним, как с калачиком, который выхватил до срока из печи, разогретой хозяйкой последнего своего постоялого двора, чтобы кинуться скорее в дорогу. Но солнце было не просто незаходящим, а еще и полуденным. И хотя погода не менялась, время оттачивалось, блуждая острием по уплотнившемуся воздуху. Манящее сплетение лучей стало как-то путаться, обвиваться вокруг грубеющими нитями. Перед глазами заплавали жирные мухи, превращаясь в свалявшиеся клубки шерсти. Клубки катились на Годара, оставляя за собой пропыленные золотистые нити - то разбегающиеся, то скрещивающиеся, то волнистые, то прямые и обрывистые, связанные в узелки или распадающиеся на ворсинки... Запах собственного пота раздражал его. Куртка была не по погоде, но снять ее и остаться в ситцевой рубашке он не мог – солнце оставило бы его без кожи. Приходилось то закатывать, то опускать рукава, застегиваться, чтобы минут через пять снова ненадолго распахнуться. Однако он не торопился приструнить коня. Нередкие ручьи задерживали его ненадолго. Отдых на привале у речушки мешал отдаваться размашистому, ухабистому и в то же время тонкому теплу степи. Он не хотел упустить и крохи. Годар запрокинул голову и поглядел на солнечный диск. Едкое марево разделяло человека и солнце, но оба они представляли собой строго вертикальную линию: дымящийся столб света стоял на макушке Годара, а когда он запрокинул голову, столб переместился на лоб. Веки отяжелели, но не сомкнулись. Годар резко пришпорил коня и помчался наперерез увернувшейся дугой проселочной дороге ко ржаному полю. Из-под копыт летели перемолотые травы, отскакивали суслики, переворачивались кузнечики на крохах земли. Столб света прыгал с макушки на лоб, со лба на макушуку... Годар преследовал солнце. Солнце преследовало Годара. "А вот и обгоню, - подумал он не столько из упрямства, сколько из озорства. - Нагонишь ли?" Конь, взвившись на дыбы, сбил со следа трех изнуренных погоней волков. Но столб света и тут не отклонился, не опрокинулся, не размяк, не растаял. Лишь спутал, взъерошил совершенно мокрые волосы, что Годару в глубине души понравилось. И тут же, словно по чужому наитию, не снижая скорости и неизменяя радости, он свесился с лошади, отхватил горсть земли от пригорка, и, слепив коричневый ком, запусти его вверх, метя в пылающий круг. Он увидел вспышку и точку, поглощенную вспышкой. Конь остановился сам собой. Ком земли исчез бесследно, следов его не было ни вверху, ни внизу. Солнце так и не покинуло своего места. Годар больше не запрокидывал голову. Он впервые почувствовал, как разморило его за последние дни. Утомленный, раздосадованный и - одновременно - удовлетворенный, двинул он коня к колодцу у ворот города, окруженного могучими стенами. Женщина в полупрозрачном платье и в шляпке вышла с ведром из ворот. На плече у нее смирно колебалась изящная сумочка, что шло вразрез с решительной мужской походкой. Округлые обтянутые бедра покачивались с нажимом, упрямо, если не сказать - категорично. Сошлись они у колодца одновременно. Спрыгнув с лошади, Годар достал флягу. Как мужчина, он решил взять инициативу и схватился поскорей за ворот. Пока он тянул ведро из колодца, женщина не стояла без дела: нагнулась, закинув сумочку за спину, за пригоршней песчаной земли и принялась энергично начищать свое ведро круговыми движениями. Она не торопилась воспользоваться его услугами, терпеливо выжидая, когда он, наполнив флягу, поставит колодезное ведро на землю. Годар обратил внимание на старомодные агатовые перстни, сидящие, словно ящерки, на узлах морщинистых пальцев. Замызганные агаты искали его взгляда, в то время, как взор их обладательницы был погружен в себя или в работу - в точности он не понял. - Скажите, пожалуйста, в какой мы находимся географической местности? - спросил Годар дружелюбно, без обиняков. - А вы - это кто? - последовал молниеносный вопрос, и два больших, просвечивающих душу агата внезапно обнаружились на лице, бывшем до того замкнутым. - Я - странник Годар. Путешественник. Или бродяга, если угодно. Несколько дней назад я покинул А-ское государство и углубился в лес на северо-запад, перешедший вскоре в степь. Если бы у меня не потерялись в дороге часы, я, может быть, замерил бы, сколько это длится. Я имею в виду неподвижное солнце, которое все время светит в макушку. Такое ощущение, будто я оказался в краю вечного полдня. Белые ночи я видел, слышал о полярном дне. Но все это бывает немного иначе. В здешнем краю совсем нет ночей и длинных теней. Хотя кое в чем есть немало преимуществ. Например... - Длинных теней не бывает, - прервала женщина категоричным тоном, с некоторой укоризной, словно подловила его на лжи. Взглянув с опаской на небо и не обнаружив вверху беспорядка, она несколько уменьшила силу назойливого свечения агатов на стареющем лице и выпустила стрелу затаенного раздражения по другому, неизвестному Годару адресу: - Вот что бывает, так это разнузданные шуты, подрывающие авторитет Государя. Бывает бульон из королевских попугаев, ощипанных избалованными отпрысками знати. Вы тоже знатный юноша? - Нет, я обычный странник, путешественник, - повторил Годар обреченные на провал правдивые слова. Он уже усвоил за время странствий, что сказать правду - лучший способ возбудить недоверие в незнакомце. Но справляться с искренностью не научился. - А в нашу страну вы с какой целью пожаловали? - Я хотел бы немного пожить среди абсолютного тепла. Так, чтобы знать, что оно никуда от меня не денется. Раньше я не думал, что это возможно, что есть такие края, хоть и очень жаркие. Хотя должен повториться: я приехал ни за чем, потому, что не знал, куда ехал. Цель осеняла меня на месте прибытия. Годар почувствовал, что сбивается с мысли и вот-вот впадет в заумь: -Наверное, страна необъятна, если ее освещает, не сжигая, столь необычное солнце? Возможно, его возглавляет гуманный правитель, - это редкость. Всегда было редкостью. - Наше королевство просто карликовое, - остановила его категоричная женщина. - За воротами вы увидите несколько улочек и проспект. Все они ведут к центру, где расположена Дворцовая площадь. На улочках живет знать, в окраинных кварталах - торговый и мастеровой люд. Да прибавьте сюда степь с пашнями, плантациями и деревеньками. Вот и все государство... Не понимаю, кто и когда починит водопровод, оскверненный повесами из вертепа! Неужели мы так и будем ходить по колодезную воду, будто простые деревенские бабы! А ненароком еще налетит... Женщина оборвала эту неожиданную тираду, и, попрощавшись со сносной учтивостью, оставила Годара в задумчивости. Он взобрался в седло и отъехал на десяток шагов назад, чтобы иметь возможность заглянуть поверх городской стены. Монументальные барочные крыши, как видно, учрежденческие; элегантный шпиль готического собора, серебристая корона причудливого дворца неопределенного стиля, дымящие трубы современных заводов - весь незнакомый город, словно привстав на цыпочки, подтягивался, чтобы получше разглядеть пришельца. Годар застеснялся города. В гостеприимстве, в котором ему, видимо, не отказывали, чувствовалась какая-то дистанция. Стройные белые стены многих добротных домов завершали залихватски приподнятые крыши. И все это - на фоне пронзительной синевы, такой же родной, как небо во сне. В этой близости и необходимости города было что-то излишнее, подозрительное. Не всем жилищам этого города, подумал он, идут приподнятые крыши. Захотелось нахлобучить на лоб остатки соломенной шляпы, которые сдуло во время скачки. Полицейские у ворот впустили его, не спросив имени. Ему лишь порекомендовали с суховатой вежливостью оставить в конюшне лошадь – это было рядом, - так как в черте города возбранялось передвижение верхом. Последнее являлось прерогативой полиции. Требование не вызвало протеста. Далее он следовал пешком. Он видел редкие кареты, которые были скорее роскошью, чем средством передвижения. Королевство, как выяснилось позже, и впрямь оказалось мизерным. Пока же он, ориентируясь на спешащую впереди женщину с ведром и изящной сумочкой через плечо – единственного знакомого здесь человека - брел, неуверенно осматриваясь, по проспекту, который казался запруженной камнями рекой. Грубые булыжники, лежащие в мостовой неровно, кое-где не на местах, явно не шли к элегантным дамским туфлям. Мужские же туфли были однообразно-тоскливыми, и, напротив, очень подходили к булыжникам. К владельцам обуви, - а их на проспекте было пруд пруди, - Годар не присматривался, так как брел, не поднимая головы. Он знал, что слишком отличается от здешних жителей, - отличается уже одной только одеждой. Годар поравнялся со своей новой знакомой. Держа на весу полное ведро, она потрясала сумочкой у лотка с навесом. Торговец, повернувшись к ней вполоборота, отвечал на какие-то вопросы отрывисто и сердито. Женщина отстаивала право на минимальную цену, мотивируя его отсутствием лишней монеты в сумочке, что объяснялось суматохой, в которой ей приходится выполнять служебные обязанности. Ведь кто-то же должен отвечать за жизнь королевских птиц. Сходить же домой за деньгами и вернуться она не может. Ведь кто-то же должен... Будничная эта сценка проплыла мимо Годара. Он уловил из услышанного главное - в городе какая-то сумятица. И обнаружил теперь ее признаки. Те горожане, которых он принял вначале за праздных гуляк, растерянно скользили взглядами по спинам и затылкам впереди идущих. Все были подтянуты, имели крепкую, благородную поступь, однако, почувствовав затылком скользящий взгляд, сбивались на шаркающую походку. Тогда становилось явным, что большинство горожан на проспекте - люди пожилые. Однако, чтобы заметить признаки жалкой старости, надо было застать их в домашней одежде после душа и рассмотреть с ближайшего расстояния. Мужчина, поймавший взгляд на затылке, в конце концов оглядывался. Сутулость и шаркающая походка, на которые сбивали пристальные взгляды, исчезали, когда глаза встречались с глазами. Мимолетная надменная улыбка слетала с губ на долю секунды раньше, прежде, чем господа, приподняв шляпы, отворачивались друг от друга. Немые ссоры не становились предметом огласки даже среди их участников. У некоторых одиноких прохожих лица были такие, будто они ссорились безадресно. Годар не смог дать подмеченному объяснения. В ноздри въелся неожиданный, неуместный запах овечьего сыра - это чуть не вызвало удушье. Поравнявшаяся с ним женщина с ведром хлопотливо несла в полуразвернутом виде головку сыра. Ее разъяснения по поводу инцидента в городе только притупили его любопытство. Из слов женщины следовало, что ночью в Шелковом вертепе, то бишь в Казенном доме на Шелковичной улице состоялся офицерский банкет по случаю формирования королевского войска. Все шло своим чередом. Ровно в десять молодые повесы выстрелили шампанским, в двенадцать громыхнули жестяными кружками с пивом, а в два - затопали каблучищами по паркету. В три тридцать, как обычно, раздался звук лопнувшей струны и далее играли на стульях... Из окошка то и дело высовывалась девица - на долю секунды, чтобы не приметили и не вменили нарушения Границы между Ночью и Днем. Однако было замечено, что девица всякий раз другая... В пять вывалилось первое стекло из рамы, да так аккуратно, что осталось целым, а образовавшиеся по краям зубчики показались такими затейливыми, что поутру стекольщики не стали ничего обтачивать - так и загнали обратно в раму. Но стекло-то снес не кто иной, как королевский шут Нор. Уж его-то она, государева птичница, узрела с расстояния вытянутой руки, только разве Государь усомнится в любимце? А если и усомнится, то в очередной раз размякнет от его небылиц. Шут в королевстве - персона неприкосновенная. В вертепе он пребывал ночью инкогнито. Молодые повесы почему-то не стали выбивать второе окно. В разбитое же, через приоткрытые на четверть ставни, что само по себе противозаконно, повылетели пустые бутылки, наполненные сигаретным дымом. Зато к шести воцарилась ангельская тишина, будто дебоширы способны были уснуть. А ровно в шесть, когда взлетают вверх шторы и начинается день, никто из повес не вышел наружу. Все ставни в вертепе были сомкнуты. Самое же удивительное выяснилось позже. На улицы Скира вышли только дворники, имевшие привычку приводить поутру в порядок мостовые на голодный и сухой желудок. Все остальные жители, словно позабыв о времени суток, а, главное, о работе, тоже не раскрыли ставней и не подняли штор. Безлюдный город пребывал в абсолютном молчании. Когда же не смыкавшая глаз птичница открыла помещение, где ночевали внутри пространной клетки отборные королевские попугаи, то и попугаи не удостоили Суэнское солнце каким бы то ни было вниманием. Дно клетки украшала пестрая горка из теплых, разморенных тел с полуоткрытыми клювами... Даже король не проснулся сегодняшним утром. Даже Дворец походил на вымерший улей. Тщетно носились дворники и птичница Марьяна по сонному королевству, поливая его подданных водопроводной водою, - подданные отвечали на заботу таким единодушием, какого Марьяна – управительница королевского Птичьего двора - не видывала на своем веку. К трем часам дня от разноцветной горки на дне клетки стали медленно отделяться и подниматься к жердочкам, подобно пузырькам в сифоне, первые птички. Они клевали носом и наотрез отказывались отвечать на вопросы Марьяны. Одновременно в разных частях города стали поскрипывать ставни и на улицах появились люди, среди которых нашлись служащие полиции и департамента внутренних дел. Экстренное следствие установило, что в городской водопровод был подмешан шнапс с сонным зельем. И то, и другое молодые бедокуры обнаружили в подвале вертепа, после чего тайно проникли к центральной трубе, и предрассветный стакан воды, с принятия которого суэнцы начинали день, вновь свалил их в постели. Ночь продлилась в итоге до трех часов дня. Молодые повесы были взяты под стражу, королевское войско - расформировано, а день, ввиду его праздности, объявлен выходным. Знатные вельможи-отцы по сей день платят золотом и шелком штрафы в казну. Знатных повес выпускают в порядке очередности, в зависимости от размеров выкупа. Чуть позже Годар узнал из беседы двух прохожих-ремесленников, что сонным зельем был осквернен не весь водопровод, а одна его ветвь, несущая в жилища скирян воды минерального источника. Традиционный предрассветный стакан любезного вкусу целительного напитка наливали, как водится, прямо из крана. Да что там говорить, сокрушались беседующие господа, при любезном сердцу короля Птичьем дворе были на сей случай предусмотреныы автоматические поилки. Город остался без попугаев, будь они прокляты. И как только умудрились раскопать часть трубы под вертепом уволенные нынче офицеры, как исхитрились сместить Границу между Ночью и Днем, формально не нарушая буквы закона?.. К ночи, однако, вода сортировалась и подавалась в коммунальные объекты исправно - иностранец определил это по отсутствию новых версий. Глава вторая Славный рыцарь Годар, прибывший в ослабевшее Суэнское королевство из Стран Неестественной Ночи с тем, чтобы вызволить его из путины внутренних противоречий и избавить от налетов врага, благородный витязь Годар, зачисленный в королевское войско Указом Его Величества короля Кевина I от шести вечера, был приглашен в день прибытия на офицерский банкет по случаю формирования нового состава королевского войска. Приглашение вручил Годару дежурный чиновник департамента иностранных дел. Напрасно Годар отстаивал право на другие намерения; доказывал собственное - отнюдь не знатное - происхождение, рассказывая перипетии родословной; напрасно просил проверить достоверность королевского указа, который , по его мнению, не мог появиться спустя всего час после появления в городе неизвестного странника, - клевавший носом пожилой чиновник мягко, но настойчиво рекомендовал явиться витязю королевского войска в Казенный дом на улице Шелковичной не позднее десяти часов, чтобы не подпасть под статью о нарушении Границы между Ночью и Днем. Так как время в Краю Полуденного Солнца определялось по часам - настенным, настольным, наручным - которые согласовывались с курантами на часовой башне, что располагалась в ансамбле Дворцовой площади, а стрелки настольных часов в кабинете чиновника подтягивались к назначенному сроку, Годар счел разумным поспешить на Шелковичную улицу в некий Казенный дом, получивший у населения с легкой руки птичницы Марьяны славу вертепа, прозванного Шелковым. Ему и в самом деле показалось неуютным приземистое бревенчатое здание, похожее на оброненный посреди двора спичечный коробок. Коробок окружали сомкнутые деревянные домишки, соединенные общей террасой, которая встречала и увлекала с собой по кругу взгляд незнакомца, не допуская до распахнутых в глубине ставней. Из утрамбованной земли торчали кое-где пучки травы вперемешку с пеньками вырубленных кустов. На фоне общей невзрачности и тишины постукивание молоточка где-то в глубине кружения показалось Годару дурным знаком. Башенные куранты, слышимые повсюду, пробили начало ночи. Годар взлетел одним махом на крыльцо Дома, толкнул плавно отпрянувшую дверь и, проходя в полутьме коридора, услышал, как хлопнули разом все ставни и упали шторы. Чьи-то тени отплыли от наглухо задрапированных от солнца окон. Зажглись свечи и осветили Ночь, простенькая процедура обустройства которой поддерживалась до того огоньком зажигалки. Теперь, когда запылали подсвечники и бра, эта точка света стала невидимой. Зато вспыхнули сигареты, сразу же вслед за этим затушенные. Люди, находившиеся в длинной зале, стены которой были увешаны ножнами из-под холодного оружия разных стилей и веков, встали за большой овальный стол. Выстрелило канонадой шампанское. Скрещенные тени от рук с бокалами образовали узор на стенах. - Да здравствует Его Величество король Кевин Первый! - произнес кто-то взволнованным баритоном. - Слава Государю! - прогремел четкий бас. - Слава Государю! Слава Государю! Слава Государю! - эти слова несли по кругу, как чашу вина, не соблюдая, однако, строгой очередности. Их мог выкрикнуть, как бы от избытка чувств, человек, находящийся через несколько голов от предыдущего славословца. Тогда круговое движение, не дав сбоя, слегка замедлялось, вернувшись ненадолго назад. Голоса, через которые перескочили, поочередно давали знать о себе. Когда очередь вновь доходила до нетерпеливого, тот снова повторял тост, но уже спокойнее, тверже. Шествие имени монарха приближалось к черте, где стоял в отдалении Годар, не видя своего места и не понимая своей роли. - Слава Государю! Слава Государю! - отвесили сильным грудным девичьим голосом, после чего последовала заминка. На Годара оглянулись. Одна из оглянувшихся - девушка с прямыми, огненно-черными волосами по пояс - указала ему на свободный стул слева от себя. Годар, шагнув к столу, выкрикнул надтреснутым, чересчур громким голосом: - Слава королю Кевину Первому! Собственное имя монарха было передано через него от девушки к соседу справа. Тот вцепился ему в руку влажной ладонью. Другая рука Годара оказалась в твердой, гладкой, словно полированная дощечка, ладони девушки. Эта гибкая дощечка свернула его пальцы в кулак. Сердце его вдруг начало бешеную скачку. К груди приливали две враждебные друг другу волны: одна - полная возвышенного негодования, прямо-таки ярости на какого-то неясного врага, способного отнять или запятнать имя; другая - столь же сильная - вся из трепетной нежности, из радужной морской пены и искрящихся брызгов. Потом наступило расслабление, бездумная задумчивость, навеянная тихим, проникновенным тенором в левом краю стола. Протяжно, с чувством ритма, затянули песню на незнакомом языке. Каждый вступал в хор по мере того, как высвобождался из сгустка собственного пафоса, не расставаясь, однако, с ним насовсем, скорее, расширяя его, делая прозрачным, привнося в собственный жар еще и наружное тепло. Годар, высвободив на секунду обе руки, взял ладони своих соседей поудобней и, крепко стиснув их, не выпускал до конца песни. Пели негромко и печально. О непонятном. Тревога нарастала. Но хор становился громче, и дружные, стройные голоса единодушно устраняли тревогу. Она возвращалась. Ее устраняли опять. Ярость, нежность и бездумная задумчивость чередовались. Три этих состояния внезапно слились воедино, когда один из поющих опустился на стул, положил на колено гитару и властно провел по струнам. Песня замерла. Большеголовый парень в темно-синем кителе с серебристыми погонами без всяких знаков, в синих форменных рейтузах и узких сапогах, с такой же, как и у всех офицеров, саблей на боку, отличался от других только цветом широкой шелковой ленты через правое плечо, которая служила, видимо, единственным знаком различия. Лента у парня с гитарой была бежевой. Склонившись над инструментом, он сосредоточенно терзал струны, заставляя их повторять все изгибы и изломы песни. Тревога стала полней. Она огрызалась, трепеща, наступала, раздуваясь от гнева. Но и боролись с ней яростней. Все смотрели с волнением, как струится пот по рябым щекам большеголового офицера, как темнеют, увлажняясь, густые рыжие волосы. Иногда он поднимал лицо и глядел вдаль невидящим взором, полным суровой нежности. Тогда Годар думал, что он - позер и, одновременно, мучился от неуместности, несправедливости своих подозрений. Всего витязей - так, по-старинному велеречиво, именовали в странной стране сотенных командиров королевского войска - было девять, не считая Годара. Все были молоды, едва ли не одногодки - его одногодки. Между ними пребывали четыре девушки в декольтированных вечерних платьях, сплошь в шелках. Он видел таких девушек разве что на иллюстрациях к романам девятнадцатого века. "Под какое время они стилизируют?" - подумал он с интересом. - Надо выбрать, как здесь держаться." Музыка уходила постепенно, выбивая из сил гитариста. Он заиграл мягче, приглушенней, словно моля об отсрочке. Но музыка все-таки увернулась, вылилась в чистый, замирающий звук одинокой струны. Потом раздался шум последнего, басового, аккорда, похожий на суровый хлопок дверью. Офицер с бежевой лентой, высвободившись от гитары, резко встал. - Слава Кевину, господа! - сказал он хрипло, и все осушили бокалы, наполненные до краев во время неистовства музыки. Выдержав паузу, офицер повел разговор, держа пустой бокал, как подсвечник, и направляя его в разные стороны. - Господа! Хоть мы и не знакомы, я уже имел честь видеть каждого из вас. Все вы хаживали в разное время возле родного моего дома в Суэнском переулке. Вы, господин с малиновой лентой, отправлялись по вечерам к учителю музыки. Ваша... прости... твоя скрипка мелькала в проеме окна, куда я поглядывал из глубины залы, два или три раза в неделю. Я запомнил разрисованный цветными мелками футляр и твой античный профиль. Когда ты возвращался обратно, в профиле была нарушена пропорция, а футляр был лишен рисунков. В это самое время из окна в доме напротив античный твой профиль и размалеванный футляр мог видеть витязь с сиреневой лентой... Братец, не подскажешь, что все-таки нам товарищ, выбравший малиновый цвет, рисовал на своем футляре? Я близорук с рождения, ты же глядел на небо в самодельные телескопы, заставив ими не только чердак, но и балкон, выходящий к моему дому. Походившие на разросшиеся во все стороны кактусы, они напоминали тебя, твою стриженую под ежик голову. Прости, но ты всегда был так занят, что мы так и не сумели познакомиться. Хотя с тобой дружил мой товарищ по Шахматному клубу. Тот, что безнадежно влюбился в дерзкую девчонку Лану, которая прислонилась сейчас к плечу единственного господина, которого я не видел нигде, никак - даже в деталях общего потока. Он в штатском и одет, как чужестранец. И все-таки этот витязь, не обозначивший себя цветом, тоже ходил, сужая круги, возле родного моего дома в Суэнском переулке. Потому, что я о нем читал! Годар, слушавший офицера с интересом и растущей симпатией, выпустил от удивления из поля зрения его красивое раскрасневшееся лицо, мощную шею с напряженными мускулами, похожими на перекрученные бинты, выдвинутое вперед плечо с расслабленно возлежавшей бежевой лентой. Вниманием Годара завладел бокал,сквозь который блеснуло в его сторону пламя дальней свечи, чтоугодила на мгновение в поле стекла. Все сразу заметили Годара. Он почувствовал это осязанием: скольжениемногих взглядов по лицу и одежде, под которой была еще и кожа, но не стал отводить каждый из них улыбкой. Прищурившись, он пристально смотрел в лицо говорившего офицера и одновременно держал в поле зрения огонек, то и дело растворяющийся в фокусе стекла бокала. - Я читал о нем короткими вечерами, так похожими друг на друга, что мне теперь кажется, что вечер был только один, и герой, про которого я читал в иностранных книгах из библиотеки отца, тоже был один. Я читал о нем, пока ты, Малиновый витязь, разучивал соло для скрипки, а еще один будущий наш товарищ - Сиреневый витязь - вытягивал моего друга из путины безответной любви, показывая ему места на безоблачном, синем небе, где должны были быть, по мнению астрономов, звезды. В последний раз книга называлась "Сказанием о Георгии, поразившем..." - Бежевый витязь запнулся. Краска сползла с его щек. Он наполнил бокал и произнес поскучневшим голосом: - Будем знакомы: Давлас. Все, в том числе и Годар, последовали его примеру - представились и выпили. После чего наступило время трапезы. Теперь можно было расслабиться и завязать беседу с ближайшими соседями по столу. Годар наклонился к Лане: - Скажи, пожалуйста, где можно достать форму? Девушка иронично парировала: - Ты чувствуешь себя обнаженным? - Скорее, чересчур одетым. Лана спокойно и лукаво смотрела ему в глаза с расстояния десяти сантиметров. Усилием воли он сдержал инстинктивный порыв застегнуть верхнюю пуговицу на куртке. - По правде говоря, я не совсем понимаю, кому и зачем я здесь понадобился. Скорее всего, произошла ошибка. Но я готов служить вашему королю даже по ошибке. Вот только бы найти человека, который бы разъяснил мне мои обязанности. И форму. Хотя бы без шелковой ленты. - Так не бывает, - засмеялась Лана, - сотенные командиры без ленты в природе не встречаются. Иначе ратники потеряли бы знаки различия, и вместо войска перед Его Величеством предстала бы тысяча обычных мальчишек. Когда ты выберешь ленту, твои солдаты сделают себе на погоны нашивки того же цвета. - Ну, и где же у вас ленты? - О, это вопрос сложный! Ленты, как и форму, изготовляют семейные портные. Все это готовится с детства, и не зависит от того, назначат ли владельца мундира и ленты в королевское войско и станет ли он сотенным. Выбрать цвет проще. Такому сироте, как ты, это проще простого. Думаю, тебе следует поступить так, как поступил однажды граф Аризонский. Человек, открывший эту землю и основавший наше государство, великий географ и путешественник граф Ник Аризонский, приведя сюда отряд поселенцев, воткнул штырь с зеленым полотнищем недалеко от места, где теперь Королевский Дворец. Но здешнее солнышко за пару недель сделало флаг неотличимым по цвету от растресканной глины. Среди поселенцев было много умельцев - с графом в будущую Суэнию пришла не только знать, но и люди попроще: доктора, учителя, ремесленники, крестьяне. Были среди них и ученые. Последние занялись изобретением закрепителя красок. Но, какие бы красители они ни употребляли, каждое новое полотнище вскоре превращалось в ветошь цвета глины. Государство, которое еще предстояло построить, рисковало остаться без Флага, если, конечно, не держать его вечно, как узника, в стенах Дворца. И тут появились феи. Бродячие, похожие на цыганок. Самую красивую из них граф Аризонский взял в жены. На других женились некоторые холостые поселенцы. Супруга Аризонского собственноручно изготовила шелкотканое полотнище. Волшебную материю назвали впоследствии вечным, несгораемым шелком. Из суэнского шелка шьют теперь вечерние платья знатным дамам. Из него же изготавливают ленты сотенных командиров и нашивки на погоны рядовым. Но даже несгораемое, не ветшающее рукоделие феи не смогло удержать краску: зелень полотнища выцвела под неумолимым солнцем. Тогда фея предложила поднять на флагштоке прозрачный шелкотканный флаг, сквозь который можно было увидеть все изменения облаков, все оттенки белого на фоне золотисто-голубого неба, или любой другой цвет, который придумается взглянувшему. Граф счел затею единственно разумным выходом из положения. "Что ж, пусть каждый видит то, что ему увидится. Был бы только разумен правитель, - решил он. - Все равно, больше того, что есть на свете, не увидишь". Когда же флаг вознесся над поселением на длинном металлическом флагштоке, Аризонский, согласно шутливому ритуалу, придуманному супругой, взглянул, приставив козырьком ладонь ко лбу, на полотнище, и, усмехнувшись, заказал себе новый сюртук: темно-зеленый, точно такой, в каком был одет в тот день, даже того же покроя. А первым правителем назначил, короновав, своего лучшего друга Джона. Сам он предпочел политикезанятия наукой... Начало причудливому нашему государству положил союз географа и феи. Так гласит легенда... Или сплетня! Последнюю фразу Лана, говорившая до того вполголоса, произнесла шепотом. Годар вздрогнул и очнулся от очарования рассказа. Глаза Ланы смеялись. Витязь с алой лентой, тот самый сосед по столу, с которым они держались во время пения за руки, выстроил, сдвинув в линию, три бокала. - Господа, предлагаю трехсторонний брудершафт. Ну-ка, рыцарь, передвинься. Годар и Ник - так звали Алого витязя - поменялись местами. Ник наполнил бокалы, зажал средний двумя соседними и ловко приподнял все три, держа побелевшими пальцами только ножки боковых. - Возьмите меня под руки, - прошипел он, не шелохнувшись. Лана и Годар поспешно, но осторожно продели свои руки под локти витязя. Пригнув голову, Ник поочередно отпил из всех трех бокалов ровно столько, сколко можно было отпить, не накреняя их. Опустив конструкцию на стол, он удовлетворенно сказал: - Так как фокуса вам, господа, не повторить, предлагаю все это перемешать и допить традиционным способом. Бокалы накрыли офицерским кивером и несколько раз переместили в три руки, после чего Ник, Годар и Лана, чокнувшись, выпили за дружбу. Закрутилась грампластинка с танцевальной мелодией. Ник пригласил на танец их обоих, молча вытянув из-за стола за руки. Положив друг другу руки на плечи, все трое пошли делать круги в ритме музыки, но потом, развеселившись, убыстрили темп и сломали прежний ритм. Музыка отстала. Поодаль выделывал в одиночестве свои па Давлас. Две девушки приплясывали, похохатывая, и подмигивали Нику, который, двигая пританцовывающей бровью, зазывал их в свой танцевальный круг. Ник был худощавым брюнетом с густым чубом, сероглазый, с неповторимо-зажигательным, шальным взглядом, который плохо увязывался с уравновешенным внешне темпераментом... Проплыла, нырнув в их круг и тут же покинув его, еще одна девушка. Давлас взял ее за талию и завальсировал. Несколько раз танцы прерывались, хотя пластинка продолжала крутиться - вновь и вновь, все одна и та же. На пятачке, где танцевали, чуть ли не на ходу произносили тосты, и все пили. Бокалы для удобства сгрудили на краю стола, за которым начинался пятачок. Годар, не понимая себя, шел, поводя плечами, на Лану, и, казалось, проскальзывал сквозь нее. Лана была как прозрачная податливая стена, о которую не хочется опереться. Хочется окунуться в нее и войти, задержавшись ровно настолько, сколько длится один шаг в легкой цепочке других шагов. Из одной прозрачной, будто светящиеся лунным светом стены, он сразу попадал в другую: другой человек шел на него, поводя плечами, а если таковой подворачивался не сразу, Годар делал шаг-другой в сторону и нырял в кого попало. Он уже не интересовался, в кого. Край освещенной одними свечами комнаты, где вершились танцы, не поскупился впустить в себя лабиринт из прозрачных человеческих душ, будто специально скинувших перед Годаром тела. Все называли его славным, доблестным рыцарем Годаром. И отдавались в танце. И вели за собой. Блаженно улыбаясь, он благодарил всех краткими сумбурными тостами, неясными движениями. Он кивал налево и направо. И бежал легкими, звонкими шагами по коридорам лабиринта, и хотел только одного - все новых коридоров. Таких, из которых можно было вновь попасть в прежние. Но так, чтобы прежний коридор ждал его как новый, как очередной. Но и коридоры шли сквозь него, как токи. И это было самым сладостным. Он словно сжимал до хруста плод граната, и сок, брызнувший сквозь треснувшую в разных местах кожуру, пьянил не только его, но и плавно бегущий навстречу коридор. Неожиданные перекрестные коридоры проскакивали сквозь него сбоку, резко поворачивали к себе и озорно струились сквозь замирающее сердце. Души бежали друг в друга и не мешали друг другу – потерявшие имена, тела, не раздельные, неотделимые от него, как родная кожа. То вальсируя, то исполняя свободный танец, Годар мог двигаться в любом направлении, не слушая музыку, бросаться навстречу не пройденному еще коридору и менять своим темпом его темп - сбивать с ритма, чтобы слегка насладиться хмелью замедленного шага. Всего лишь одного шага в бесконечной цепочке, которую можно рассыпать и соединять вновь. Иногда он кидался на коридор сбоку первым, и уже он, Годар, менял направление коридора, а не наоборот. Порой две души отделялись и проскакивали друг сквозь друга, словно две крошечные комнатушки. В миг проскока образовывался срез коридора – будто отрезанный ломтик рулета. Его сладостно притягивал сокращенный в то самое мгновение коридор и ломтика - как ни бывало. Лабиринту хотелось длиться и быть непонятным тем, кто оставался в тени, где-нибудь за столом, предпочитая быть освещенным одними свечами. Однако все присутствующие были внутри, и тем, кто мог бы, пожав плечами, вызвать к себе высокомерную жалость, взяться в этот час было неоткуда. ...Когда подустали и присели, как на иголки, за стол, взволнованные, трогательно-любезные, готовые перекувыркнуться друг к другу через скатерть с пролитым вином, во главе общего порыва встал Давлас. - Господа, я люблю вас! - он держал бокал в вытянутой на всю длину руке, не глядя ни на кого конкретно, но каждый знал, что отражается в его слегка помутневших, исступленно-синих глазах. - Да простят меня дамы, что и их я называю величальным словом "господа". Вслушайтесь в него, братцы... Я люблю тебя, Малиновый витязь, за то, что ты наконец добрался до моего дома, который был еще вчера в Суэнском переулке. А тебя, Сиреневый мой звездочет, я люблю за то, что ты предпочел найти меня и Малинового витязя лишь сегодня. Я люблю тебя, рыцарь Годар, за то, что ты пробудил во мне любознательность. А тебя и твоих подруг, милая моя Ланочка, я люблю простотак... Просто так. Просто так! Да!.. Я, кажется, люблю просто так даже ЕГО... Пауза за осечкой затянулась, словно у Давласа образовался провал в памяти. Годар не понял, почему все опустили глаза в тарелки, хотя никто не отставил своего бокала. Давлас, покачнувшись, кашлянул и последующие слова произнес ровным, твердым голосом: - И, конечно же, я люблю короля Кевина и дочь его Адриану - это так ясно, что не нуждается в повторениях. Мы закрепили свое чувство к королю в двух простеньких, цепляющих за душу словцах: "Слава Кевину!". Это полезно произносить по буквам, чтобы ощутить на языке вкус. Он опять помолчал. Все в нем дышало искренностью, подкупало мужественностью. Лана, сцепив руки на коленях, не смотрела в его сторону, но видела каждое движение губ, каждую каплю пота, увлажняющую выступившую за еще не оконченную ночь щетину. Годар понимал это, не глядя на Лану. Ему хотелось подмигнуть кому-нибудь, и в этом не было примеси грусти, потому, что подмигнуть всем сразу не представлялось возможным. Годар касался сам себе причесанным, побритым и - одновременно - сладко-небрежным, способным на хамскую выходку. Он мог бы, например, дернуть Лану за косичку, если бы таковая у нее имелась. Или стащить с тарелки Ника кусок бифштекса. И тут, словно подслушав его желание, Давлас выкинул грандиозную шалость. - А слабо переставить буковки местами? - вкрадчиво спросил он и поочередно обвел все лица почти безумным взглядом. Разве перемещение ыв буковках имени изменит объект поклонения? Слабо испытать свои чувства, господа? Мне не слабо. Унивек авалс! Годар услышал, как заиграл минорно вдали, за наглухо зашторенными окнами, трубач и тут же смолк, запнувшись на полуноте. Годара словно отнесло на несколько метров вглубь моря мощной соленой волной, и торжествующий голос Давласа он услышал издалека. - Что изменилось, господа, кроме направления? Была бы сила, а... Гм. - Унивек авалс! Я люблю тебя, Бежевый витязь!" - выкрикнула Лана. - Я знал это, моя девочка, - донеслось от Давласа. Несколько секунд спустя он уже держал под сидение одной только ладонью стул с чинно восседающей на нем улыбчивой Ланой и молил, протягивая свободную руку: - Даму! Еще одну даму!.. Но сцена эта мало кого занимала. Места за столом вновь опустели. Витязи и дамы, разбившись по двое - по трое, разбрелись по всей комнате и шумно беседовали. Годар тоже поднялся. Он видел, как Давлас отнес стул с Ланой к окну, сел на пол и накрыл ладонью обе ее кисти, попрежнему сцепленные на коленях. Ник, бухнувшись в одно из кресел, счищал ножичком кожуру с апельсина. Не зная к кому присоединиться, Годар отошел пока к стене, где смутно виднелась какая-то картина в массивной позолоченной рамке. Картина оказалась портретом мужчины, стоявшего в полный рост среди распаханной степи. Из-за спины его высовывался флагшток с прозрачным полотнищем. Фигура мужчины, казалось, находилась в десяти шагах от смотрящего. Годар сначало решил, что это - король Кевин, но, когда осветил портрет свечой, краски ожили и выдали одутловатое лицо пожилого человека в зеленом сюртуке. Художник наложил на дряблые щеки загар, придал усталым глазам маслянистый солнечный блеск, но герой портрета все равно вышел из образа счастливой, благообразной старости. Степь на картине сморщилась, стала жалкой. Захотелось отодвинуть, словно потайную дверь, одну из стен, но это желание не являлось необычным - в комнате не было предусмотрено места для танцев - танцевать приходилось на узком пятачке за левым концом стола. Годар взглянул украдкой в сторону Ланы. На месте, где был только что стул, колыхался прикрытый шторой бугор. Его потянуло туда же, как на свежий воздух. В этот миг Лана выпорхнула и побежала, путаясь в оборванном шнуре со шторы, поправляя растрепавшиеся волосы. На пути ее вырос Ник, галантнопоцеловал в щеку. Она погладила его по плечу и встретилась взглядом с Годаром. Годар кинулся навстречу. Обнявшись, они присели и нырнули под стол. Он откинулся на спину, а Лана, примостившись рядом, облегла его, словно сбившееся одеяло. Все время хотелось поцеловать ее в лоб, откинув челку. Лана была единственной на вечере девушке без прически, и это ужасно нравилось. Вокруг мелькали ноги. Только в одном месте край скатерти был вздернут на спинку стула, и в открывшийся обзор попали настенные часы с выскочившей кукушкой. Стрелок он не видел, а кукушку слушал машинально. Но когда она заскочила обратно, снаружи прилетела еще одна кукушка и уселась на место прежней. Все это Годар фиксировал бездумно. Однако вторая кукушка разрушила логику реальности и сконцентрировала на себе внимание. Оказалось, что это - волнистый попугайчик: смирный, нахохлившийся, противно-живой. Снова потянуло на шалости. Можно было бы пульнуть в попугайчика из рогатки. Возник порыв немедленно смастерить рогатку. Он поделился намерением с Ланой. - А знаешь, Давлас приоткрыл створку и мы увидели день, - ответила Лана, глядя на него осоловевшими глазами. - Давлас - наш командир? - спросил Годар сухо. - Над сотенными нет командиров. Ими верховодит только король, - голос ее струился тихо, мечтательно и тоже обволакивал. - Давлас - отличный парень.Такой же вчерашний студент, как и остальные. Только бойкий. - Ага, выронил удовлетворенно Годар. - А мы, девушки, состоим в качестве военнослужащих медбытчасти. Она формируется еще медленнее, чем сотни. Годар промолчал, удовлетворенный и ответом на немой вопрос о "качестве". В порыве благодарной откровенности он выпалил вопрос, обращаемый обычно к близким друзьям: - Как ты думаешь, люди собираются для того, чтобы делать дело или делают дело для того, чтобы собираться? - Сходи утром на площадь, присмотрись к Флагу и выбери себе цвет, - выдала Лана идею, притянутую к привеску в форме легенды. Засмеявшись, она обвила все его наглухо застегнутое туловище. - А знаешь, язык фей сохранился в текстах старинных песен. Только мы позабыли значения слов. И поем эти песни не понимая. Звон бокалов, звуки голосов и шагов напоминали шум перебиваемого ветром дождя. Он окружал их, не касаясь. И вдруг некто встал на четвереньки и посмотрел на их убежище оттуда - из дождя. - Иди к нам, Ник, - поманила Лана. Ник, выгнув спину, грациозно переместил все четыре конечности и повис над ними в позе отжимающегося атлета. - Годарчик, посмотри, пожалуйста, что у меня в рукаве, - попросил он ласково. Годар похлопал его по рукаву мундира, нащупал плоский круглый предмет и попробовал извлечь его, нырнув в рукав ладонью. Не получилось. Годар нырнул еще раз, уже под рукав сорочки и извлек карманные серебряные часы с цепочкой. - На память. В знак дружбы, - скромно сказал Ник. Другой рукав он предложил Лане, и та извлекла золотой медальон с изображением Мадонны. Ник, протяжно вздохнув, плавно опустил туловище, принакрыв их обоих грудью. Теперь они с Ланой касались друг друга плечами Ника. По запястью Годара разливалось тепло - этой частью руки он коснулся горячей кожи товарища. Нырнув в рукав Алого витязя за медальоном, Лана тоже запечатлела на запястье его прикосновение, и Годар теперь чувствовал близость Ланы, как никогда. Шум дождя ушел еще дальше. Потом ушел и Ник. Но сразу же вслед за тем, как Ник, выбравшись из-за стола, поднялся с четверенек, шум дождя распался на звон бокалов, звуки голосов и шагов. Шумы и звуки проникали отовсюду, подобно плотным каплям, которые можно было не только слышать, но и смутно видеть. Самой большой каплей был невнятный, взбудораженный голос Давласа. Обращаясь к Нику, Бежевый витязь вытягивал признание в краже из кафе в Суэнском переулке ящика шампанского. Ник охотно сознался, и воспоминание о совместной проделке стало для присутствующих признанием в давнем знакомстве. Выяснилось, что Ник и Давлас сдвигали бокалы еще до назначения в войско. В ход пошли подробности других поделок, во время чего обоим изменила память. Вернувшись медленно к первой проделке, каждый вспомнил, что выпил большую часть содержимого ящика, с кражи которого завязалось знакомство, и теперь, чтобы решить, кому досталась меньшая часть, приятели потребовали такой же ящик. Кто-то побежал в подвал. Ноги замельтешили... На стол водрузили что-то тяжело-звонкое. Раздались смешки, и началось азартное состязание. Лана несколько раз порывалась присоединиться к болельщикам, но Годар удерживал ее за талию. Он не запомнил, сколько это длилось. Давлас произносил длинные велеречивые тосты. Ник встречал их остроумными афоризмами, а в тостах был краток. Давлас затягивал застольные песни. Ник принимался затягивать арии из оперетт. Потом внимание присутствующих рассеялось, и диалог Давласа и Ника заволокло шумом других голосов, обращенных к разным собеседникам. Теперь ряды звуков распались на какофонию из обрывка фразы, вскрика упавшей вилки, бархатного шуршания скомканной салфетки... Руки Годара ныли от напряжения. Но Лана напряглась сильней и все-таки вырвалась. Она словно подстерегла момент, когда Давлас, свесившись со стула, стал медленно сползать на пол. Тело его соскользнуло ей на руки. Стул упал тоже. Прежде, чем забыться сном, Бежевый витязь оттолкнул его ногой. Ник стоял спиной к этой картине, напряженно удерживая подчеркнуто правильную осанку. Из-за плеча его выглядывали сердитые девичьи глаза. Выбравшись из-за стола на свой стул, Годар долго потягивал стакан газировки. Потом наложил салату в тарелку. Украдкой он посматривал на хлопочущую над Давласом Лану. Бежевый витязь морщился, вздрагивал во сне, ронял капли пота ей на ладони. Лана нежно поглаживала его по щеке, и Годар ощущал мокрую щетину на ладони у себя. Раздражение шло от руки и подступало к сердцу, делая его бег громким, тяжеловесным. Он нервно сцепил и разжал пальцы. Один раз, другой... Снова заиграла музыка. Чтобы отмахнуться от досады, он влился в группу танцующих, сунулся вслепую, ведомый нежной мелодией, туда, где проходил прежде коридор из прозрачных тел-душ, нащупал его равнодушное тепло и, проскочив некий свободный отрезок, свернул за угол, в другой коридор, не почувствовав, однако, никакой разницы. Годар и коридоры брели друг сквозь друга, словно задумавшиеся, отрешенные странники-одиночки. Стены проскакивали сквозь него так легко, будто он внутренне расступался. Он уже не хотел этой легкости, но стены не хотели иметь его в качестве преграды. "Упереться вочто-нибудь грудью! Упереться во что-нибудь грудью!" - застучало в висках. Ладонь, оскорбленная щетиной Давласа, несколько раз свернулась и распрямилась. Сжимая кулаки, он терзал ногтями собственную кожу. Он горел желанием садануть кулаком в стену, но стены нигде не было: все пути и закоулки открылись, словно безразличные жены. Вдруг он напоролся на плотноватую стену и от неожиданности застыл, как вкопанный. Тонкая волокнистая преграда легла, наконец, на грудь, но ощущение, возникшее от неожиданно сбывшегося желания, было таким привычным и - одновременно - чужим, что он прорвал заслон без усилия, без сожаления и двинулся дальше. Стенка, в которой он смутно разглядел девушку, танцевавшую до того с Ником, прильнула к нему сзади, застопорив обратную дорогу. Однако Годар, нарочно развернувшись, еще раз прошел сквозь нее. Во второй раз было не так упруго - стенка походила теперь на сорванную вуаль, сползшую на пол по его одежде. Досадуя на собственную жестокость, он развернулся, и, пройдя вновь некий свободный отрезок, во что-то уперся: настырное и увертливое одновременно. Он прорвал, не прилагая ни малейших усилий, и этот препон, как ломают ветви, ломясь сквозь чащу, и лишь потом обнаруживают ссадины. Каждая стенка, кидающаяся к нему на грудь, была ненужной, а та единственная стена, которую он искал, пролетела бы сквозь него, как пуля, не убив только потому, что лабиринт, который они все составляли, все-таки был бесплотным. Некоторые стены вставали перед Годаром просто так; другие - нарочно, думая, что смогут преградить дорогу к единственно-необходимой преграде, и эти последние стали противны. Отдаленно закуковала кукушка на часах. Вспомнился попугай, которого теперь хотелось размазать по стене. Но вслед за смолкшей кукушкой замолкла и музыка. Годар - мрачный, осунувшийся - посмотрел вокруг себя и не увидел никакого лабиринта: рядом были подуставшие офицеры и дамы, прервавшие танец так же вдруг - сникающие, со следами неудовольствия на лицах. Лана, бывшая, как оказалось, совсем близко, на расстоянии протянутой руки, тронула его за рукав: - Я сошью тебе мундир сама. Следуй за мной, - велела она совершенно белыми губами. Годар понял, что каким-то образом танцевал и с нею тоже. Пораженный, терзаемый раскаянием, он блаженно двинулся за своей неузнанной... Пустая койка в огромной общей спальне, в ряду многих других, таких же одинаково-узких, убранных серыми покрывалами, приняла их, как два случайно слипшихся листа, отпавших от искусственного плюща, что свисал, цепляясь за бра, со всех стен. Он снял с нее платье одним рывком, обнял за талию и, прильнув на долю секунды щекой к груди, отпрянул, словно его огрели по лбу поленом. Талия, грудь, шея да и, похоже, все другие прелести были покрыты не кожей, по-женски тонкой и бархатистой, а, скорее, суховатой древесной корой. Однако Годар все-таки не выпустил девущку из объятий, решив довести начатое до конца. Но все это вдруг приостановилось и страшно оборвалось. Впереди возник коридор лабиринта, где загустевал воздух. Годар влип в него, словно насекомое. Сгущающееся, непроходимое вещество коридора принимало пугающие формы... Лана, нервно расхохотавшись, оттолкнула его. Годар, охнув, провалился в забытье. Глава третья Проснулся Годар словно от нудного, растянутого на долгие часы толчка. Сквозь полупрозрачную занавеску на высоком окне, к которому он лежал головой, просеялся непрямой свет зависшего где-то над крышей солнца и словно запорошило плечо, голову. Когда покров стал душным, Годар резко вскочил и принялся озираться в поисках часов. Он надеялся обнаружить их на стене, но не увидел ничего, кроме искусственного плюща, который никогда не встречался в краю в естественном виде, и бра с потушенными огарками. На тумбочке у койки Годар нашел записку. "Дорогой Годар! - написал Ник наспех карандашом. - Тебе не обязательно являться на службу сегодня. Отдохни с дороги. Только не опоздай, пожалуйста, к завтрашнему сбору у казарм на Дворцовой площади. Завтра в восемь утра предстоит формирование рядового состава, и тут уж нам друг без друга никак не обойтись." Годар вспоинил о часах, подаренных Ником, вынул их из кармана и, положив на записку, которую прочел, не дотрагиваясь, отошел поскорей от тумбочки с двойственным чувством облегчения и обкраденности. Про себя он с удовлетворением отметил, что уже двенадцатый час, и, не торопясь, машинально заглянул в шкаф для одежды. Одно из отделений было доверху набито новеньким обмундированием в фабричных бумажных пакетах. В другом находились коробки с сапогами. На высокой полке располагались цилиндрические кивера. Для полного счастья не хватало только шелковых лент. Годар нетерпеливо захлопнул дверцы, отпил минеральной воды из горлышка графина, что находился на ближней тумбочке и подался к выходу из странного Дома. Проходя коридор, он заметил запертую дверь в еще какую-то комнату и проход на небольшую веранду, где располагалась пустующая стойка и сгрудившиеся кое-как столики. Видимо, он был здесь в этот час единственной живой душой. На крыльце Годар присел на ступеньку и закурил. О прошедшей ночи лучше всего напоминало собственное тело - ощущением древесной коры на губах, своей обманутой свободой. Тыльная сторона локтя сохранила память о соприкосновении с рукой Ника - рукой с обычной человеческой кожей, и то, что он ощутил от попытки телесного контакта с Ланой, походило на пощечину самому себе. Все это хотелось смыть, захлпнуть, как дверцы шкафа с казенной одеждой. Он стал отвлекать себя от неприятных ощущений поиском закономерностей, которыми была пронизана жизнь и сделал, в утешение себе, верный, как выяснилось впоследствии, вывод о том, что здешние женщины отличаются от местных мужчин иным строением кожи. Мужчины в этом плане ничем не отличались от европейцев, и вынуждены были защищаться от неусыпного солнца закрытыми костюмами из суровых тканей. Слабую же половину спасала суровость собственной кожи: шелка служили дамам лишь украшением. Непонятно было, однако, как возникло такое различие у выходцев из Европы, имеющих одни корни и ведущих одинаковый образ жизни. Слабый отсвет на тайну бросала легенда о феях, с которыми, якобы, породнились поселенцы. Мысль о тайне успокоила Годара, вернула ощущение новизны, любопытство к происходящему с ним приключению. Он отметил контрасты, казавшиеся на первый взгляд безвкусицей. Военная форма, близкая к европейским образцам прошлых веков, западноевропейское слово "рыцарь", которым его величали без тени иронии, плохо состыковывались с разноцветными шелковыми лентами, званием "сотенный командир", обращением "витязь". Эта причудливая смесь из антуража разных эпох и стилей в сочетании с полусказочными ритуалами опьянила ночью душу, многое в ней разбросав. Будучи республиканцем, если не сказать, анархистом - в душе, он готов был служить королю. Оставаясь в душе странником, смакующим свою добровольную бездомность и мнимую безродность, он искренне собирается влиться в ряды офицерства, состоящего из отпрысков родовитой знати. Теперь день восстанавливал структуру его убеждений, вносил трезвость, которой он внутренне противился. "Все было не так уж и плохо, - признался он себе. - Странно, но многое было очень похоже на то, чего я хотел." Военная служба, показавшаяся после пробуждения отталкивающей, предвкушалась теперь, как приключение. Его тянуло туда. Но Лана, Давлас и Ник должны были попасть в некое другое приключение. Он не желал их видеть, хотя испытывал ко всем троим мучительно-отстраненную признательность. Годар корил себя за то, что не может стать проще и теплее, чем он был сегодня - при свете очередного дня. На часть террасы, спаявшую в линию напротив домишки с островерхими крышами вышел мужчина лет тридцати пяти и тоже закурил. Это был шатен с тонкими аккуратными усами на длинном лице, тщательно выбритый, в белоснежной сорочке. На плечи его был накинут гражданский китель. В вытянутой руке, которая, незаметно опираясь локтем о перила, словно лежала на воздухе, мужчина держал мундштук с папиросой, обхватив его большим и указательным пальцами. Он задумчиво, мягко глядел вбок - в землю, а когда, согнув руку в локте, делал затяжку, взгляд его делался жестким. Он прищуривался, и, откинув нетерпеливым движением головы челку со лба, переводил его в другое направление, где, нащупав в пространстве какую-нибудь точку, вновь погружался в рассеянную, печальную задумчивость. Годар, увидев этого человека, вдруг обратил внимание на то, чему не придал значения ночью - на взопревшую, обветшавшую свою одежду, пыль на стоптанных ботинках, густую щетину, превосходящую неопрятностью щетину Давласа, - все это не вязалось с принятым им вполушутку представлением о себе, как о витязе рыцарского рода. В королевстве, где все по-своему стремилось, пусть и неуклюже, к изяществу, дальнейшее его пребывание в таком обличьи, могли истолковать как насмешку над государством. Это не входило в его планы. Будь он в стране обычной, последнее обстоятельство ему бы даже польстило. Но здесь, где свет был одновременно назойливым и щедрым на радости, где блаженство сочеталось с необъяснимой тревогой, а жители оставались трогательно-близкими и отталкивающими, дарующими выскальзывающее из рук счастье; здесь, где все еще было неузнано и непонятно, примесь эпатажа, проистекающего из его привычки к сарказму, была неуместна. Город еще не заслужил его насмешки. Однако какой-то резон в сочетании облика бродяги на коне и сияющего слова "рыцарь" явно имелся. И имелся как раз в Стране Полуденного Солнца. Не потому, что на ум просилась аллюзия с героем Сервантеса. Интуитивно он чувствовал, что не выдержал бы без подпорки в виде сияющего слова - оседлал бы коня и умчался из страны. С другой стороны, сияющее слово стерлось бы, постепенно ускользая из памяти, если бы им обозначили человека с другим образом - не Годара во всем его облачении. Все это было запутанно и оставляло ощущение беспомощности уверенного в своей правоте человека, который ничего не может доказать при помощи логики. Сегодня что-то подсказывало ему, что следует поступить против обыкновения: не раздумывая, повинуясь первому велению сердца. Сердце же настоятельно велело побриться, принять душ, переодеться. Но где? Во что? Он не сомневался, что в Казенном доме имеется ванная комната, и в ней - новенькие бритвенные принадлежности, что в шкафу можно выбрать обмундирование, пусть и без знаков отличия. Но в такой форме показываться в городе не хотелось. Предстоит сначала достать ленту. Для этого надо с кем-нибудь посоветоваться. Можно будет походить, пока подыскиваешь ленту, в штатском. А штатского в Казенном доме не достать. Это уже легче. Значит, нет смысла в него возвращаться. Неплохо бы переночевать следующую ночь подальше отсюда, а за тощим походным мешком с единственной ценной принадлежностью - старой тетрадью, который он бросил где-то в коридоре, когда вошел накануне в странное заведение, можно будет послать слугу - если в городе живет знать, значит, должны быть и слуги. Годар двинулся к террасе, где стоял задумчивый шатен, аккуратному виду которого не мешала даже непокорная челка, потому, что он вовремя укладывал ее в прическу ловким движением головы. - Утро доброе, - произнес Годар с нажимом, грубовато, в чем тут же раскаяля и в продолжение дальнейшей беседы больше не прикрывал стеснительности: - Я - странник Годар, иностранец. Со вчерашнего вечера - ратник королевского войска. Не могли бы вы оказать мне любезность... Нет ли у вас, уважаемый, ванной? Мне необходимо принять душ, - он и сам удивился наглому завершению своего внутреннего монолога. Незнакомец, посмотревший ему в глаза мягким, серьезным взглядом, сразу же затушил папиросу, открыл дверь, ведущую на террасу со двора и сделал характерный пригласительный жест, после чего схватился рукой за грудь, извиняясь, жестом же, за промедление. - Пожалуйста-пожалуйста! Проходите, располагайтесь. Мой дом в вашем распоряжении, - заговорил он взволнованно, густым баритоном, который, казалось, разрывался на куски от порывов искренности. – Подождите секундочку, я сейчас. Он скрылся в комнате, где что-то грохнуло, и вернулся через пару секунд со стулом. Ненавязчиво глядя Годару в глаза, не позволяя себе обсмотреть его одежду и обувь, незнакомец деликатно усадил его, сам же, отступив на шаг-другой, опустился на край табуретки: - Будем знакомы - Мартин. Годар невольно усмехнулся, но тутже уничтожил усмешку неловкой улыбкой. -Вы не переживайте так. Со мной ничего не случилось. Я просто совершенно не знаю, с кем посоветоваться. Я оказался в городе случайно, накануне, и понятия не имею о том, где можно побриться, приобрести костюм. Впрочем, душ, наверное, имеется и в гостинице. Я зря сюда пришел. Извините. Он хотел встать, чтобы избежать услужливости, на которую сам же напросился, хотел услышать совет издалека, выкрикнутый вдогонку. Но хозяин так поспешно вскочил со своей табуретки, опрокинув ее, с такой искренней порывистостью подался к нему и положил руку на плечо, деликатно касаясь лишь подушечками пальцев, что Годар удержался на месте и выпалил: - У вас газировки не найдется? Очень жарко, все время хочется пить. Спустя время он сидел за чашкой кофе, приготовленного самим хозяином (тот не держал прислуги), повеселевший, помолодевший после бритья, в хозяйском халате, и делился впечатлениями о местной природе. - Мне понятно ваше недоумение, - сказал Мартин, внимательно выслушав его, - смесь радости и грусти неизбежна при взгляде на полуденную степь. В моем семейном архиве хранятся подлинники дневников графа Аризонского. В них зафиксировано многое из того, что происходит на суэнской земле под действием недвижного солнца. Граф был географом - очень неплохим для своего времени. В его трудах не содержится грандиозных обобщений, но описательные главы местами настолько живописны, что мне всегда хотелось написать к таким местам музыку. Но я не композитор, - Мартин улыбнулся своей грустной, доверчивой улыбкой, - И потом, я не могу быть объективным: имя графа для меня слишком дорого - я ношу его фамилию. - Как, вы - Аризонский?! - вскричал Годар. - А почему это вас удивляет? - удивился в свою очередь Мартин. - Не удивляет, а впечатляет. Я слышал о графе очень теплые отзывы... Идаже видел его портрет. В Казенном доме, - Годар смутился. - Такой вот? - кивнул, усмехнувшись, Мартин на стену. - О, да! - воскликнул Годар. - Только гораздо больший. Я даже вначале подумал, что на портрете - король. Мартин промолчал. Рука его, вытянувшись в прямую линию, легла на угол стола. В задумчивости он придвинул к себе пепельницу, тронул мундштук на дне. - Вам необходим костюм, - сказал он как бы походя, как о деле, давно решенном. - Когда, лет десять тому назад, я был пониже ростом и поуже в плечах, то носил... Сейчас покажу. Он бесшумно прошел по паласу к старинному шкафу, занимающему чуть ли не треть комнатушки, распахнул дверцы. Изнутри на Годара глянул, заставив его вздрогнуть, мундир ратника королевского войска, висящий на плечиках вешалки так славно, так элегантно, словно был живым и ощущал присутствиехозяина. Шелковая лента цвета зрелой летней листвы была перекинута рядом через планку. Широкая спина Мартина загородила проем шкафа, а когда он обернулся, захлопнув перед тем дверцы, в руках его были светло-серый костюм, шляпа, галстук-бабочка, а также сорочка, комплект нижнего белья и коробка с туфлями. Годар вскочил, как ужаленный, порываясь возразить, но Мартин смотрел на него с такой щемящей просьбой в глазах, так болезненно не желал отказа, выглядя утомленным неловкостью, даже постаревшим в одночасье, что Годар, обронив "Спасибо", поспешно освободил его руки, отступил на шаг и еще раз поблагодарил - одним взглядом: потеплевшим, признательным. Он отметил, что Мартин, будучи выше его на полголовы, шире в плечах и стройней, должен отлично смотреться в мундире - лучше, чем кто-либо из сотенных командиров. А тот тем временем снял со стены висевшую в ряду со шпагой и старинным пистолетом саблю и принялся счищать тряпочкой налет пыли с ножен. - Работать над собой следует упорно, изо дня в день, - бодро пояснил он, кивнув на оружие, - вчера мы с приятелем фехтовали, а на сегодня я планировал визит в тир. Жаль, что у вас нет при себе сабли, мы бы могли составить друг другу компанию. Кстати, все, что необходимо офицеру, можно приобрести в военном магазине у входа на Дворцовую площадь. Расходы иностранных и малоимущих ратников оплачивает казна. В королевстве своя валюта, не подлежащая обмену. Поэтому решать свои финансовые дела через департамент иностранных дел - необходимая формальность - и только. Но сегодня вам не придется утомлять себя хождением по нескольким адресам: я дам вам денег на форму. - Нет, - твердо возразил Годар. - Я уже в порядке и отправляюсь в департамент сейчас же. Вот только переоденусь... Извините, что злоупотребил вашим гостеприимством. И еще мне очень жаль, да просто неудобно, черт побери, что в силу каког-то недоразумения честь служить в королевском войске выпала не вам, а мне. Думаю, эту ошибку я со временем проясню. Вчера в том же департаменте я не смог ничего доказать. - Пустяки, - весело пробасил Мартин, - я всегда успею занять в войске свое место. Лента зеленого цвета - фамильного цвета рода Аризонских – тому порукой. Годар насторожился. Он почему-то представил Мартина Аризонского на месте своих товарищей - Ника или Давласа. Товарищ должен был погибнуть, или его должны были разжаловать, либо устранить как-нибудь еще. Не мог же в войске в тысячу ратников появиться одиннадцатый сотенный командир. Однако лицо Мартина приобрело такое трогательно-печальное выражение, что он устыдился своих мыслей. - В детстве я мечтал о белой ленте, - тихо проговорил он поглаживая в задумчивости саблю, вытянутую из ножен на треть, - но позже понял, что должен предпочесть фамильный цвет. Но все равно, в душе я - Белый витязь. Годар пересказал легенду о происхождении Государственного флага Суэнии, услышанную от Ланы, и деликатно поинтересовался, в самом ли деле полотнище из несгораемого шелка имеет магическое происхождение. На что Мартин ответил, что слышит подобные рассказы не впервые. Миф о феях не имеет под собой научной основы. Просто среди поселенцев было несколько ученых и немало умельцев. В конце концов, в Стране Полуденного Солнца должна была появиться сверхпрочная ткань, которая, кстати, вовсе не вечная. Полотнище на главном флагштоке периодически меняют. Производство несгораемого шелка и сегодня обходится в копеечку. Платье из суэнского шелка могут заказать себе только самые состоятельные дамы или те, кто из кожи вон следуют плебейской страсти к подражательству. А Шелковая же лента офицера – не просто знак различия. У войска нет знамени, под ним подразумеваются в совокупности ленты сотенных командиров. В случае пропажи шелковой ленты у одного из офицеров войсковое знамя считается утерянным, и войско подлежит расформированию. Что же касается женитьбы на феях, то граф Аризонский все-таки был географом, а не поэтом-сказочником. И поселенцы были ему под стать. "У графа взгляд художника , - сказал Мартин проникновенно,- Иные суэнцы приписывают ему дар пророчества - и всего-то вследствие безупречного фонетического чутья , с каким изобрел он свой псевдоним, покончив с жизнью путешественника . После преобразований в Новом Свете псевдоним графа стал ассоциироваться с известным штатом , что послужило поводом для историко-мистических параллелей . Маленькие народцы, знаете ли , падки на собственные сенсации." Еще Мартин упомянул о ранней гибели родителей и поведал скупо о том, что провел детство в первом лицее королевства, по окончании которого стал жить в комнатушке, доставшейся в наследство от тети. Фамильный их особняк сгорел во время пожара 19.. года,охватившего южную часть Скира. Родители погибли тогда, и он теперь - последний мужчина из рода Аризонских. Кроме двух незамужних кузин, у него никого не осталось. В здешнем климате пожары не редкость. Имеется новый Архитектурный План города. Предполагается снести все деревянные особняки и возвести кирпичные многоэтажки. Но в казне не хватает средств. Да и население не торопится расстаться с родовыми гнездами, ведь некоторые из них стоят еще с начала столетия. Выслушал Годар и то, что Казенный дом, где проходило ночное празднество, именно потому и расположен на периферийной улице, что празднества здесь бывают чересчур невыдержанными, что, впрочем, несущественно. Как несущественно и то, что каждый имеет право на свой образ жизни. Годар запомнил, как Мартин сказал: - Свою задачу я вижу в том, чтобы не споткнуться о чей-нибудь образ. На месте Казенного дома раньше был старый сад. Когда деревья перестали плодоносить, хозяин одного из домов, что стоят во дворе, как и прежде, квадратом, арендовал землю, добился разрешения и сложил во дворе из бревен срубленного сада вертеп. Я помню те деревья, и меня мало волнует, что теперь на их месте. Поэтому я прекрасно понимаю, что у вас могло возникнуть желание побриться не там, где вы обедали. Впрочем, на свете так много несущественного. Годара опять смутили двойственные чувства - здешний воздух, что ли, усиливал полярность? Он был тронут доверительностью Мартина и, в то же время, хотел поскорей уйти, потому, что ему показалось, будто тот, оставаясь искренне дружелюбным, желает побыть в одиночестве. Но это предположение тут же забылось, перекрытое радушием хозяина, чтобы затаиться в памяти в виде смутной, неопределенной тревоги. Кроме того, подозрение было перебито женской бранью на улице, за которой последовал протяжный кошачий вопль, и Мартин, бросив на ходу: "Я сейчас", выбежал на террасу. Когда Годар, наспех переодевшись и переждав честно несколько минут, вышел следом, приятель его сидел, сутулясь, на табуретке и держал в руках большого мокрого кота мышиной окраски. Арзонский был теперь похож в своей белой сорочке, вздувшейся из-за всепроникающего ветра, на заснеженный холм. Кот, прильнув к его груди, замер, как на отвесной скале. Хмурый, сосредоточенный на своих мыслях взгляд Мартина, наткнувшись на молчаливо выросшую на террасе фигуру Годара, прояснился и потеплел. - Нас чуть было не ошпарили, - пояснил он просто. - По счастью, перепутали ведра - плеснули холодной. Из дома наискосок донеслась танцевальная мелодия - одна из тех, под которую они веселились ночью в вертепе. Словно сама удаль - бешеная до грусти - забилась об окно, просочилась в открытую форточку. Все это, задвинутое вглубьы окна, форточки, двери, охраняемые бордюром одинаковой террасы, - дребезжало, вибрировало. Просушенный солнцем воздух принимал и с треском отбрасывал грусть, как барабанные палочки. Но вдруг в оконную раму дома, откуда неслась музыка, угодил, не задев стекла, булыжник, и мелодия оборвалась. Годар видел полет булыжника и место его удара, на который хозяева, так и не выглянувшие наружу, отреагировали минутной заминкой в музыке. Посреди свободного пространства между домами и вертепом стояла, склонившись к земле, птичница Марьяна, в своем полупрозрачном платье из настоящего суэнского шелка. Ее фигура под шелком напоминала согнутое высохшее дерево. Брови сомкнулись, глаза неотрывно смотрели в цель, рука же шарила по земле в поисках очередного булыжника. "Эй, госпожа!" - крикнул Годар, метнувшись к бордюру, потому, что птичница вновь прицелилась, Мартин же властно окликнул его: "Не надо, Годар! Не беспокойте себя!" Булыжник вновь хлопнул об оконную раму, не вызвав на сей раз заминки. - Вон там, - указал, волнуясь, Годар на птичницу. - Не надо показывать пальцем, - произнес Мартин, не поведя и бровью. Он казался целой горой из-за гуляющего под просторной сорочкой ветра. Кота на руках уже не было. - Не беспокойте себя, - повторил он мягче и попробовал улыбнуться, - Эта госпожа слишком метка для того, чтобы ее стоило останавливать. А показывать пальцем, простите, неэтично. - Неэстетично, - поправил Годар машинально. Он ничего не понимал. - Неэтично, - повторил Мартин со спокойной любезной улыбкой. Жестом он пригласил Годара сесть, и тот, заметив скрытую боль в его взгляде, повиновался. Аризонский, положив вытянутую в струну руку локтем на колено, прищурился, уйдя в свои мысли. - Это уже было не раз, - проговорил он рассеянно. - Не каждый приемлет другого. А эта госпожа не приемлет каждого. В этот момент что-то шлепнулось на террасу, прорезав воздух белой дугой. Возле ног Годара, обутых в лакированные туфли хозяина, распластался мертвый белый какаду. Голова птичницы Марьяны с разметанными ветром прядями волос - голова без прически и шляпки - вынырнула откуда-то из-под террасы. - Твой кот погубил Альбиноса, - произнесла птичница, глядя на Мартина в упор. Слова ее были словно прочерчены ножом по дереву. - Можешь приготовить суп для Его Величества. - А кто шастает по ночам? Как посмотрит Его величество на нарушение границы? - выпалил Мартин гнусавым голосом, не поворачивая головы. Фигура птичницы удалилась, так и не удостоенная его взгляда. - Как много в людях злости, - вздохнул он и задал вопрос себе самому: - Ну, почему всегда начинают с самых неразумных? Сначала наказали животное, которое даже не поняло, за что, а претензию к хозяину предъявили в последнюю очередь. Помогите мне, Годар, похоронить птицу. Честно говоря, мой Норик основал уже целое кладбище королевских попугаев. Прямо не знаю, что с ним делать. Придется, наверное, запереть в комнате. Почуял, разбойник, неладное, запропастился? Я сейчас, принесу лопатку. День становился все более ветреным. Нервный воздух носился по террасе, весь в порывах -мелочно-коротких, шебуршил в вязанке лавровых веток, похлопывал газетой, которую придерживал за край камешек. Годар переложил газету с камешком на тело попугая, чтобы ветер не теребил перья. Хотел закурить, но вспомнил, что сигареты и спички остались в кармане старых брюк. Пока хозяин хлопотал в доме, оставалось только вежливо ждать за дверью. Музыка, доносившаяся от соседского проигрывателя, как-то незаметно перешла в дикторский голос. Дикторский голос достал Годара и за спиной - из комнаты Мартина. И все равно он оставался далеким, неразборчивым. Прокатилась с гомоном по небу круглая стайка волнистых попугайчиков, похожих на стеклышки калейдоскопа. Растрепанная Марьяна набежала откуда-то сбоку, вцепилась в бордюр. Агатовые перстни на пальцах выстроились в многоточие. - Измена! Измена! - зло, гортанно крикнула она в дверь, из-за которой выбежал собранный, сосредоточенный Мартин в застегнутом доверху кителе и в кепке. - Я уже слышал, - бросил он на бегу, перемахнул через бордюр и метнулся во все стороны сразу, как встревоженный отец в поисках дитяти. - Норик! Быстро сюда! Взъерошенный кот вспрыгнул ему на спину, но Мартин резко сбросил его наземь и обернувшись, отшвырнул грубым пинком ноги в горку песка. - Мерзавец! - закричал он. - Мокрый, грязный! Обсвинячил китель. В самый ответственный час. Выбрал время, обуза треклятая! Глаза его, встретившись с взглядом Годара, усмехнулись, обжигая каким-то стыдливым и, в то же время, наглым вопросом. Годару не раз случалось испытывать чувства вместо других. Щеки зарделись от пронзительного ЧУЖОГО стыда. Но такая щемящая боль вдруг прорезалась сквозь усмешку Мартина, что вопрос Годара провис, так и не оформившись в мысль, а посему выскочил на время из памяти. - Не спали себе кожу в моем пиджачке, - виновато пожелал Мартин перед тем, как исчезнуть. Взгляд Годара упал на свежую вмятину в песке. Кота там как не бывало. Из пересказа Марьяны, нарочно нашпигованного неприятными для него подробностями, Годар узнал, что из Суэнии бежал сотенный командир Давлас К. и служащая королевского войска Лана С. Все остальные молодые повесы арестованы, как пособники, так что войско всем составом отправилось в отставку. Дело привычное. Длительная служба в королевском войске - редкость, какой еще не видывали. Военная служба в Суэнии есть отставка. Но добропорядочные подданные Его Величества надеются на исключение. Ждут-с. Между прочим, по радио передали список арестованных, и имя рыцаря Годара в нем не значится. Среди тех, кого предполагается вызвать для допроса, его тоже почему-то нет. Выходит, что рыцарь признан непригодным к измене... Годар уже не слушал. Он не заметил, как вышел на широкую мостовую и сколько отшагал шагов. Мимо пронеслась карета и остановилась впереди. Из кареты вышел сухонький старичок, продвинулся мелкими шелестящими шажками к подъезду какого-то сурового ведомства. Старичок был понурый, с бесцветными губами. Ожидающий его извозчик, сидя на козлах, лениво слушал простенький карманный радиоприемник. По обе стороны подъезда сурового ведомства располагались пустые цветочные клумбы и мусорные ящики в форме тюльпанов. Дворник сметал в кучу окурки, чтобы убрать их с тротуара в тюльпаны. Окурками, как Годар убедился позже, были усыпаны в Скире все улочки, переулки и площади, исключая разве что Дворцовую, а глиняные тюльпаны оставались полупустыми. Еще на дорогах было много клочков газет и оберточной бумаги. Все это шуршало под метлами или туфлями и отдавало запахом громоздких учреждений. Ненужные, на его взгляд, учреждения привычно текли мимо Годара. Государственная служба, а то и худшая дребедень, опять миновала его. Это стоило отметить шампанским. Только на сей раз бокал не был заслужен: продолжение странничества далось ему без борьбы. Он никогда не верил в то, что получалось само собой. Сомнительное облегчение от того, что Лана теперь далеко, что пущенный вдогонку отряд полиции вернулся ни с чем - это сообщение просочилось из суховатой радиосводки, периодически запускаемой в толпу зевак у репродуктора - простенькое это облегчение было равновелико гулкой пустоте внутри. Не надо было рвать узы так и не завязавшейся привязанности, бороться с несуществующей неприязнью к Давласу на почве так и не созревшей ревности, тянуться к Нику и презирать его, как самого себя - отвергнутого. Все это растаяло, так и не начавшись. Ребята из полицейского патруля лениво слонялись между прохожими, не проявляя ни к кому интереса. Включенные радиоприемники покоились в нагрудных карманах, оттуда же высовывались пакетики с сухим соком. Видный государственный деятель делился из репродуктора страстной любовью к Родине. Потом последовала очередная сводка новостей, где было вскользь упомянуто о значении воинской присяги, после чего другой государственный деятель принялся рассуждать о воспитании юношества. "Мы стараемся. Мы изо всех сил стараемся не терять терпения и взвешенности, - говорил он размеренно и вкрадчиво, - мы можем понять больше, чем обычно думают соотечественники. Мы способны понять даже то, что молодой офицер мог получить внезапное помутнение рассудка и временно предпочесть Родине даму сердца. Но не сразу же после присяги, не в день, когда клянешься в верности ратника королю и отечеству!" Годар опять почувствовал на щеках краску стыда. Выходит, что сегодня состоялась присяга, а он, Годар, не был к ней допущен. Его обманули свои же товарищи, не обмолвившись о присяге в записке. Выходит, птичница Марьяна права в своей парадоксальной обмолвке: он признан негодным к измене... Что-то подсказывало ему, что сегодняшняя свобода не делает ему чести. Тюремные ворота отторгали его от товарищей в пользу Государства. Государство же осталось загадочным: еще не заслуживающим его презрения, но и не претендующим на уважение. Государство, так же, как и ночные его товарищи, ничего не хотело от Годара. Сообщили первые результаты расследования, проведенного полицией на основе анализа данных, полученных от Шахматной комиссии. Результаты эти, произведя в толпе горожан подобие сенсации, стали для Годара откровением. В сообщении говорилось, что Офицерский шахматный турнир, победитель которого, согласно традиции, получал право на охрану своей сотней Дворцовой площади, был проведен не по правилам. Последнее обстоятельство и помогло полиции нащупать ключ к разгадке происшедшего. Как известно, в обязанности королевского войска входит, помимо других задач, охрана различных объектов, неравноценных для внешнего врага. Королевский дворец, и в нем - апартаменты принцессы Адрианы - важнейший среди таковых. Результаты Шахматного турнира выявляют тактические и стратегические потенциалы будущих командиров, позволяют Совету во главе с Его Величеством, куда входят и члены Шахматной комиссии, оптимально распределить между ними обязанности, в том числе и связанные с охраной города. Высокая честь - охранять Королевский дворец - честь и почетное право - выпадает победителю турнира. Сотня под его командованием становится личной гвардией короля. На сей раз вмешалось непредвиденное обстоятельство, которым и воспользовались горе-витязи. Прибывший накануне в Суэнию иностранец Годар, зачисленный Указом Его Величества в войско на должность сотенного командира, не смог принять участие в турнире из-за усталости с дороги. Будущие участники подали Шахматной комиссии ходатайство, в котором просили дать иностранцу Годару фору: возложить на него все необходимые обязанности, предоставить все возможные права без участия в турнире. Со стороны сие предложение смотрелось весьма благородно и было принято комиссией, тем более, что Годар не участвовал во вчерашней жеребьевке. Ему просто достался последний жетон, вынутый независимым экспертом, о чем товарищи его в известность не поставили, якобы по забывчивости. А играть Годару выпало ни с кем иным, как с Давласом, в последней паре цепочки. Но, так как проспавший положенный срок (если не усыпленный) иностранец на турнир не явился, Давлас остался без соперника, то бишь игрока в паре первой своей партии. И тогда благородные витязи предложили, чтобы первую из двух обязательных партий Давлас играл, как и полагается, с победителем предпоследней пары, а вторую - с проигравшим игроком первой. Десятый игрок, а именно Годар, просто-напросто выпадал из укоротившейся на звено цепочки. Разумеется, победа в Офицерском Шахматном турнире зависит не только от умения и личных качеств. Витязю-победителю должны сопутствовать Божий промысел и удача, чему благоприятствует игра в цепочке - игра до заветного третьего очка, которое выпадает первым умелому счастливчику - так сказать, божьему избраннику. Однако место, где цепочка, так сказать, разомкнулась, дав "зеленый свет" победителю в конце второго круга, анализ характерных ошибок и даже беглый взгляд на схему соотношения сил выявили замысел воистину ребяческий. Из схемы явственно следовало, что безукоризненно-четкая победа Давласа на турнире была подстроена... ...Один из полицейских набросал, с видом азартного игрока, мелом на тротуаре переданную схему, а рядом - схему расположения игроков в традиционной цепочке. Взглянув на обе схемы, Годар увидел, что каждый сегодняшний игрок, кроме первого и последнего, получил в двух обязательных партиях первого круга по одному очку: первая партия оказывалась, как по заказу, выигрышной, вторая - проигрышной. И лишь у одного из игроков значились в конце первого круга два пригрыша, а у того, кто сыграл с ним в заключение, соответственно, два выигрыша. Все это повторилось, умножившись, во втором круге, и выглядело весьма стройно. Годар счел бы все это совпадением или принял бы схему за подтасовку полиции, если бы игроком "А", получившим ноль очков, не оказался Ник. Полиция сделала вывод, что, будучи давним товарищем Давласа, Ник "принял огонь на себя": офицер, набравший наименьшее количество очков, брал под свое командование, согласно предварительному условию, запасную сотню. Все остальные витязи, подыграв ему и друг другу, устроили паритет. Он-то и выдал недалекий умысел. Схема соотношения сил вышла чересчур гармоничной: один лидер и восемь абсолютно равных по возможностям витязей, из которых один включен в восьмерку условно, с форой. Теперь полиция решала вопрос, для чего экс-офицерам понадобилось перейти на, так сказать, подпольное самоуправление. Почему молодые люди проявили недоверие к выводам и решениям Совета? Что это - конфликт "отцов" и "детей" или конфронтация с государством в лице короля? Разница между тем и другим невелика. И все-таки ее необходимо установить... Минуту назад поступила оперативная информация, которую приходится считывать прямо с листа, испещренного скорописью... Из Достоверных Источников стало известно, что Давлас не знал о сговоре. Когда изменник, у которого уже были готовы лошади на задворках, узнал каким-то образом о подвохе на турнире, то воскликнул в сердцах, почему-то рассердившись: "Бедная страна, возлежащая на стерильных простынях! Я не желаю того, что лишилось пота и крови". Ставленник бежал из Суэнии, соблазнив военнослужащую медбытчасти и подставил под удар все войско - ведь при подобном ЧП расформирование неизбежно. Таков итог своевольного выбора молодых офицеров. Интересно, что последние встретили известие об измене своего ставленника весьма хладнокровно и даже как будто испытали облегчение после ареста и отставки. А ведь все они готовили себя к службе в королевском войске с детства: занимались в секциях рукопашного боя, приучали ладонь к рукояти холодного оружия, посещали Шахматный клуб. О том же, как юноши Суэнии лелеют свои шелковые ленты, надеясь попасть в золотую десятку, и говорить не приходится. Что же происходит с молодежью столь славного государства? Конечно, армия не должна подменять полицию, а полиция - армию - этот вопрос не раз поднимался общественностью. Но для начала необходимо создать армию. Хотя бы ЧУТЬ МЕНЕЕ КРАТКОВРЕМЕННУЮ. Видные государственные мужи, сменяя друг друга в эфире, взывали к мудрости и патриотизму каждого молодого человека в отдельности и поколения в целом. Потом они вдруг оказались в эфире все разом и затянули дискуссию. Неторопливые, будто выскобленные песком, выветренные голоса пожилых суэнцев смаковали слово "благоразумие". Но вдруг возникла пауза, будто слово сжевали и, гортанно покашливая, напряженно ждут-с... Кто-то громко заговорил молодым взволнованным баритоном, да так, что от репродуктора словно бризом повеяло: "Братья мои, суэнцы! Я обращаюсь к тем из вас, кто находится сейчас под стражей, ожидая освобождения, которое, конечно же, настанет сразу вслед за тем, как родственники внесут в казну штрафы! Вы совершили дерзкий и опрометчивый поступок. Но вы поступили благородно. Я не имею в виду господина Давласа - этот человек недостоин нашего внимания. Меня интересуют внутренние мотивы поступка других сотенных командиров. Задумайтесь, как противоположны по мотивам поступки товарищей и изменника. В конце концов, именно сегодня у нас, так сказать, оперилась надежда на то, что в стране появится армия, так как налицо люди чести. Более обоснованная надежда. Это уже что-то. Это уже Надежда, господа!" Годар увидел перед своим мысленным взором Ника, который, стоя под палящими лучами солнца в одной сорочке, молил его взглядом не садиться за шахматную доску, которая была раскинута прямо в степи. На поле возвышались резные фигуры самых различных цветов. Годар прикрыл глаза: в желтой мгле видение было выложено рваными пятнами. Он слишком долго простоял у репродуктора с непокрытой головой, вертя в руках шляпу. Надо было куда-то пойти. В департамент хотелось меньше всего. Он побрел по улице, где по обеим сторонам возвышались трехэтажные деревянные особняки в треугольниках крыш. Некоторые крыши имели флюгерные шпили. Флюгеры не стояли бездвижно, как не стоял на месте ветер. В какое время они сговорились? Не тогда ли, когда он удалился с Ланой, а Давлас отсыпался с перепою на полу? Ах, дерзкий Ник! Дерзкий, милый Ник. Бедный Давлас, товарищи выстроили ему из собственных душ коридор в лабиринте, а он, увидев прозрачность, отказался. Воспоминание о близости с Ланой стало не таким болезненным. Пусть кожа, грубая, как древесная кора, обдирает ладони, пусть они кровоточат, как и положено естеству. Быть может, суэнские девушки даются Богом в награду за мужество. Годар упустил свою награду, выпвшую ему авансом, просадил фору. И слава Богу - женщина, подобная Лане, заслуживала такой огромной любви, какой он на сегодняшний день дать не мог. Такой же любви, возможно, заслуживала и ждала Суэния. Та Суэния, что не вызвала его на допрос, не пригрозила арестом и даже не влезла в карман с его документами рукой полицейского. Выкрашенные неброскими красками особняки были заключены в тесные заборы. Дворы сжимались, уступая место дорогам, где бродили люди, которых любое другое государство сочло бы за преступников: позавчерашние ратники, выпущенные насовсем из кратковременного заключения и ставшие теперь скитальцами внутри страны. Государство умело быть изворотливым, спешило заговорить зубы, но не неволило ведь, не неволило непутевых своих граждан, оставляя за ними право на шанс. Из преступлений карались длительным сроком заключения, как он догадывался, только государственная измена и нарушение Закона о Границе между Ночью и Днем. Под статус нарушителей попадали люди, покинувшие свое жилище или раскрывшие ставни в ночь без всяких на то оснований. Как всегда, еще ничего не началось - эта закономерность его жизни, возведенная в принцип, поддерживалась им так неукоснительно, что теперь уже действовал автоматизм, работавший даже против его воли. Годар уже присматривал место для остановки, где можно бы было придержать на миг текущую в него жизнь и себя, в нее бегущего... Объятия! Хоть на миг! Иначе жизнь странным образом будет за спиной, а он - впереди. Каждый миг, каждый миг, каждый миг одна и та же разорванность!.. А ведь все происходит в коридоре из живых душ, где ничто не огибает и спешит друг сквозь друга. Души здесь маются от того, что стареют, не созрев. Кое-что в этой стране, чем то не него походящей, обнадеживало. Он желал с ней встречи еще тогда, когда скакал по степи в обгон недвижного солнца. Теперь Годар сделал первый ответный шаг навстречу - надел костюм. Не будь костюм подарочным, бывший странник нырнул бы во двор какого-нибудь особняка, спрятался в подъезде и, привалившись к стене, ловил бы из щелей прохладу сквозняка. Но он должен был сохранить костюм в приличном виде хотя бы из уважения к Мартину Аризонскому. Кроме того, Годар помнил про решение не претить вкусам горожан. Тело прокалилось до самых костей, до души, особенно грудь под ситцем сорочки, которую безжалостно обнажил широкий английский воротник. Другие горожане носили застегнутые доверху кители с накладными воротничками. Лишь ему выпала честь влачить на себе непрактичный пиджак - не то старомодный, не то ультрамодный. Дурноту усугублял впившийся в шею галстук. Годар двигался неторопливо, стараясь держаться осанисто. Останавливался подолгу у фонтанов, подставляя под брызги лицо и ладони. Водяная пыль освежала белый треугольник на груди - это было спасением, но прилипшая к телу сорочка, поникший на ней галстук разрушали элегантность. Он не желал, чтобы его смятение передалось костюму и решил поспешить в департамент. Вдруг его назвали по имени. Сосредоточившись, Годар догадался, что имя было произнесено из ближнего репродуктора. Читали список. К репродуктору стоило подойти поближе, но там было достаточно многолюдно, он боялся, что не выдержит и свалится прямо в толпе. Мальчишки носились с охапками газет, подсовывая под глаза прохожим только что вышедший номер. Годар придержал одного, выпросил экстренный номер с условием, что тотчас вернет, бегло просмотрел... На первой странице был напечатан Указ Его Величества Кевина I о формировании королевского войска. Далее располагался список лиц, назначенных сегодня на должность сотенных командиров. В этом новом списке Годар увидел свое имя. Все остальные имена дополнялись фамилиями. Среди них значилась и фамилия Мартина. Ничему не удивившись, Годар окончательно заспешил в департамент, где ему немедленно выдали удостоверение вкупе с подъемными на покупку обмундирования и организацию досуга. Механически просмотрев адреса квартиродателей, Годар поставил галочку в услужливо поданном списке. По пути в военный магазин он завернул в библиотеку, где спросил пособие по истории Суэнии. Женщина средних лет в служебном платье с неизменным декольте вежливо пояснила, что истории в суэнских учебных заведениях не преподают. И предложила взамен книжицу с переложениями старинных преданий. Однако Годар заметил на полке "Записки" Ника Аризонского. Это показалось ему знаком судьбы. Из того, что удалось просмотреть за мимолетное суэнское время, запомнилась малопонятная запись: "На месте этой земли, вероятно, было пресноводное море, скрывшееся затем в недрах. Хотя солнце не отстает от земли ни на секунду, обилие водных пространств не позволяет ей выродиться в пустыню. Уникальный климат превратил здешний край в оазис. Но дары природы обманчивы. Сгореть здесь можно не только от солнца, но и от всего, что ни встречается на пути. Люди, как и вещи, здесь старятся быстрее, но это понимаешь не сразу..." Глава четвертая Установив ночь, девять сотенных командиров и военнослужащие медбытчасти встали за свои стулья, которых сегодня было больше, чем гостей. Целые насаждения пылающих свечей проходили по центру стола и по окружности, потрескивали на табуретах разной высоты, что расположились у развешанных по стенам зеркал. Табуреты с подсвечниками загромождали, урезав, и пятачок, где вчера танцевали. Белый витязь вошел с первым выстрелом шампанского. Он нарочно подогнал свое прибытие под момент, когда внимание присутствующих сосредоточится на имени короля. Поздоровавшись общим полупоклоном с теми, кто заметил его, Белый витязь молча встал за один из свободных стульев. Здесь, у предназначенного ему бокала, тотчас же наполненного доверху, его нащупал луч, сотканный из отраженных в зеркале свечений. На столе и за его краем был виден размытый круг, став в центре которого, гость попадал в прозрачный световой колпак. Однако луч, как и колпак, оставляли впечатление назойливых хозяев, благодушие и услужливость которых, если пообвыкнуть, начинает мало-помалу нравиться. Все находились в таких же световых колпаках. Подсвечивались и были видны даже пузырьки в бокалах с шампанским. Белый витязь Годар смог без труда увидеть всех сразу и огорчиться оттого, что не нашел знакомых лиц. Он знал, что так оно и будет, но все же не удержался от досадных сопоставлений. Чужие люди в знакомых мундирах показались ему шутами вчерашних господ. Человек, который взял на себя миссию произнести имя короля первым был перечеркнут синей лентой, почти не отличимой от цвета кителя. Зато лента была чуть шире, чем у других офицеров. Долговязый, хмурый, с крючковатым носом на осунувшемся лице, офицер этот пробубнил несколько незначительных слов, к которым Годар не сумел прислушаться. После вступительного слова Синий витязь размеренно выговорил, кокетничая хрипотцой в голосе: "Слава Его Величеству королю Кевину I", осушил бокал и сел, опустив взгляд в свой полукруг на скатерти. Имя короля было прогнано по кругу за те секунды, пока позвякивали, формально притрагиваясь друг к другу бокалы в руках его непосредственных соседей по столу. Еще с порога Годар заметил, что среди сотенных командиров нет Мартина Аризонского. Вероятно, его заменили кем-то другим. Это показалось Годару само собой разумеющимся, ведь Мартин был слишком хорош для нового состава. Этот предполагаемый другой стал особенно неприятен, его предполагалось вычислить. Однако, когда все витязи и дамы опустились на стулья, уменьшив длину световых колпаков, Годар почувствовал какую-то разрядку. Некий штрих, еще не разгаданный, сделал лица его нынешних сослуживцев немного роднее. Запах сигаретного дыма выстраивал в памяти обрывки ощущений, впечатлений, как-то их связывая. Мучительно сосредотачиваясь, Годар взглянул наискосок и вздрогнул. Светловолосый безусый мужчина его возраста, отодвинувшись вместе со стулом на метр от края стола, держал между большим и указательным пальцем мундштук с папиросой. Вытянутая во всю длину рука опиралась в районе локтя о спиныку свободного стула. Детали его внешности и одежды были различимы плохо, так как офицер не попадал в предназначенный ему световой колпак. Однако, Годар, присмотревшись, увидел то, что не бросилось до сих пор в глаза - зеленую ленту! Мундштук, лента, манеры принадлежали Мартину Аризонскому, между тем, как в мундире Зеленого витязя находился совсем другой человек. Из оцепенения Годара вывел елейный женский голос: - Дамы и господа, а не выпить ли нам за здравие всех витязей, когда-либо собиравшихся за этим столом?.. Все оживились. Годар почувствовал, как его пощипывают украдкой взглядами. Полилось шампанское. Синий витязь - парень по имени Стивен – пошутил неожиданно бодро для своего болезненного вида: - Дорогая Джейн, ваше предложение мы отточим до афоризма, запротоколируем и будем читать его изо дня в день, как молитву. Надеюсь, в ближайшие пятьдесят лет чтение молитвы останется привилегией сегодняшнего офицерства. - Вы хотите сказать, что проходите пятьдесят лет в сотенных? – ввернул кто-то из витязей. - Не думал, что у вас паралич честолюбия. Стивен разулыбался, расправил свою незадачливую фигуру и двинул в ход представление о собственной значимости: - Давайте, дамы и господа, встанем для серьезности момента. Итак... – он выждал паузу, приспустив на пару секунд дряблые веки. - Думаю, мы с вами достаточно умны, чтобы не бряцать пустословием. Но кто, если не мы, господа? Кто, если не мы? Предлагаю осушить бокалы в тишине, не сдвигая их. Пусть каждый прочувствует свое место в завтрашнем дне. Синий витязь опять приспустил веки, как бы дирижируя торжественной минутой. Но тишину нарушил офицер с зеленой лентой. - Вы сами не представляете, как точно ухватили злобу времени, - сказал он, повернув к Стивену голову, и Годар увидел знакомый прищур глаз – только других: больших, темнозеленых. Сквозь загар на мужающем лице витязя проступили красные пятна. - Никто не знает, каким будет завтрашний день, но если прочувствовать в нем свое место, если осознать меру личной ответственности, жизнь предоставит нам шанс на будущее. Из концентрированного, сжатого МИГА мы возьмем в будущее только то, что причитается, не позарившись на дареное или свалившееся с небес. И уж тогда, в будущем, мы прочувствуем свое место по второму разу. И это будет - настоящая жизнь. - Ну почему же, пусть не минуют нас и подарки судьбы. Нельзя жить без мечты о чудесном. Вы, Мартин, сами такой чудесный, славный. Невозможно предугадать, что вы скажете в следующую минуту, - сказала увещевающе Джейн и натянуто улыбнулась. - О, да! - подхватил нить собственной мысли Стивен. - Я вижу, здесь собрались, наконец, дельные люди. После первого же бокала потекли речи государственной важности. Кстати, уже поступило предложение вести протоколы. Возвышенность и непредсказуемость - следствия хорошо организованного мыслительного процесса, а посему его следует фиксировать для истории. Авось ход истории выпрямится и самоорганизуется, не так ли, Аризонский? У кого-нибудь есть перо и бумага? - невозможно было понять, шутит ли Стивен или говорит всерьез. - У меня есть бумага, - наивно сообщила Джейн, - я буду вести протоколы, - она и вправду записывала что-то в блокнот шариковой ручкой, чем, пожалуй, озадачила Стивена. Годар не сводил глаз с Мартина Аризонского. Тот, заметив его любопытство, поймал его взгляд и вежливо улыбнулся. Смущенье и взволнованность, прикрытые хорошо контролируемой сдержанностью, делали лицо Зеленого витязя открытым, полным искренности. Глубина его взгляда была поистине бездонной,и сокровища, которые там, несомненно, скрывались, предстояло еще обнаружить. А до той поры предстояло довольствоваться ощущением, будто витязь прост и открыт. Речь витязя была небогата интонациями, могла на первый взгляд показаться монотонной, но внутри скромного ритмического рисунка что-то такое тикало, предвещая невиданную силу мысли. Это настораживало сослуживцев, а порой и завораживало. Упругий ветер, дрожащий, как натянутая струна, жил в этом голосе и короткими порывами, продолжающими друг друга или набегающими один на другой в русле единого порыва, доносил до каждого всегда свежую мысль. Мартин, осушив бокал, сел на свой отставленный стул, высвободившись тем самым из светового колпака. Он вновь закурил и положил вытянутую руку с мундштуком на спинку соседнего стула - совсем, как то Мартин, которого Годар видел днем. С трудом дождавшись момента, когда деловую часть банкета стала рассеивать светская беседа, Годар подсел к Аризонскому. Тот приветливо протянул ему портсигар. Годар взял папиросу и закурил машинально. - Не в этом ли дворе вы живете, уважаемый? - спросил он, заметно волнуясь. - Да, в одном из домов рядом с казенным заведением. А что, случилось что-нибудь? - Я, кажется, вас обокрал, - потрясенно произнес Годар. Зеленый витязь смотрел на него с легким недоумением и огромным участием. В глазах его мелькнула затаенная боль, с которой Годар уже познакомился днем. - Я у вас брился, завтракал, расхаживал по городу в вашем костюме. Я даже подслушивал ваши изречения и запоминал характерные манеры. Дальше Годар рассказывал все сначала и по порядку, начиная со своего загадочного появления на территории Суэнского королевства, а когда дошел до знакомства с Мартином Аризонским, Зеленый витязь, зажав ладонью рот, прыснул, как мальчишка, и вытер рукавом слезы. Но когда Годар стал передавать подробности беседы с дневным Мартином, ночной Мартин призадумался и опечалился. Теперь он отмечал высказывания дневного Мартина саркастической полуулыбкой; когда же Годар упомянул про кота, Аризонский воскликнул: - А вот кота у меня нет! Он его как то называл? - Кажется, кота звали Нориком. - Я так и думал! Вы имели дело с королевским шутом Нором. - Гм... Откуда он вас знает? - В маленькой стране все между собой знакомы - чаще шапочно. Все, или почти все. - Мне показалось, он знает вас близко. - Этого только не хватало. Нор уже хозяйничает в моей квартире! Мартин, вспылив, прищурился как тот, дневной Аризонский, но, заметив огорчение на лице Годара, улыбнулся простой сердечной улыбкой, какой дневной Аризонский не владел. У того все получалось чрезмерным. Годар нисколько не сомневался, что настоящий Мартин Аризонский перед ним, и когда тот полез в карман за удостоверением, порывисто придержал его руку. - Я верю. Утром я верну вам костюм и все остальное. Я оставил ваши вещи в квартире, которую мне нанял департамент - это в двух кварталах отсюда. Хорошо, что мошенник не сумел уговорить меня взять ваши деньги. - Что вы, и не думайте ничего возвращать! У меня дюжина костюмов, я их все и не помню! - выпалил скороговоркой Аризонский и, осекшись, заглянул Годару в глаза с виноватой улыбкой. Он мягко пояснил: - Видите ли, в чем дело... В здешнем краю одежда. едва начав выгорать, стремительно ветшает. Поэтому уважающие себя суэнцы имеют обширный гардероб. Гардероб у нас - самая ценная часть состояния. Знатный суэнец может жить без крова, но не позволит себе появиться в черте Скира в подпорченном костюме. Кстати, вас не извел английский воротник? Думаю, этот разбойник нарочно вас так разодел. В моем гардеробе были и повседневные костюмы. Аризонский тихо засмеялся. - А впрочем, какие все это глупости! Можно долго смеяться. А знаете, в детстве я мечтал о белой ленте. Я вижу, у нас с вами сходные вкусы. Годар смутился. Пересказывая Мартину разговор с шутом, он умолчал о белой ленте. Воспользовавшись тем, что Аризонский пришел в приподнятое настроение, он осторожно заметил: - Мне кажется, этот шутник сумел доставить нам удовольствие. Наверное, все, что ни случается - к лучшему. - Хотелось бы на это надеяться, - сказал Мартин, немного помолчав. – А знаете что, берите-ка свой бокал и пересаживайтесь поближе. Пожалуйста, Годар. Если вы не против, выпьем за наше знакомство. Годар с радостью принял предложение, перебрался к Аризонскому, распил с ним бутылку сухого вина, после чего вышел, стараясь не привлекать к себе внимания, в коридор, чтобы разыскать и спрятать подальше свой замызганный дорожный мешок. Заглянув в спальную комнату, он увидел на прежнем месте часы, подаренные ему Ником. Записки же на тумбочке не было. Взяв часы, он засунул их в карман и обнаружил свой мешок под койкой. Недолго думая, запихнул его в тумбочку, по пути же в гостиную решил, что вернется сюда завтра один и там уж заберет мешок на квартиру. Годар был очень голоден. На банкетном же столе были только салаты и пирожные, а хлебные ломтики так просвечивали, что он постеснялся бы взять столько, сколько требовалось. Сейчас ему не хватило бы и трех хлебниц. Поэтому Годар, не дойдя до залы, свернул на запах кухни. В Казенном доме, вероятно, практиковалось самообслуживание. Он обнаружил в безлюдной кухне среди обилия полуфабрикатов еще теплый ржаной кирпичик и снял с крюка круг копченой колбасы. Когда он вернулся к столу, Аризонский, подперев кулаком подбородок, говорил со Стивеном, которы, пригнув голову, как бычок, тянулся к нему через разделяющий их свободный стул. Когда Годар сел рядом, Мартин, весело ему подмигнув, расположился так, чтобы не оказаться к какому нибудь из витязей спиной. Годар хотел разломить хлеб по-походному, руками, но предумал, взял нож и сделал все неожиданно ловко. - Угощайтесь, господа, - обратился он к Стивену и Мартину, указав на блюдо с бутербродами. Аризонский сразу же повторил его слова громко, для всех, проворно взял бутерброд, принялся жевать, благодарно улыбнувшись Годару. Продвинув блюдо дальше, он призвал еще раз: - Дамы и господа, угощайтесь! Некоторые из присутствовавших пожаловали к их уголку. Несколько рук степенно потянулись к блюду. Среди них - две женщины: пухлые, стянутые атласной на вид кожей, которая, казалось, вот-вот треснет. Годар заставил себя не смотреть на лица девушек. Местные дамы не для него - это он усвоил. Особенно дамы сегодняшней ночи. Ни одна из них не заняла бы в его сердце место Ланы. Он чувствовал. что и других мужчин не тянет на ухаживания. Сегодня все было тише и приличней, на удивление птичнице Марьяне, которая наверняка подглядывала в какую-нибудь щель. Те, кто взял бутерброды, неторопливо жевали, а за едой, как водится, помалкивали. Разговор Стивена и Мартина смялся. Девушки глядели в пламя свечи с показной мечтательностью, Стивен хмурился, а Мартин, между тем, погрузился в рассеянную задумчивость. Такой взгляд с затаившейся в глубине болью, что всплывала, выйдя из-под контроля, в минуты задумчивости, Годар видел у шута Нора. По мере того, как крепла дружеская симпатия к Мартину Аризонскому, шут рос в его глазах как знаток человеческой души. Годар был благодарен этому человеку за то, что тот приоткрыл ему душу Мартина, указал на него. Видимо, Нор пошел на нечестность, по своему любя Аризонского. Он не только заинтересовал личностью Мартина потенциального товарища, н и деликатно указал на какое-то душевное неблагополучие. Годар не мог еще уяснить, в чем его причина, но он подметил у сослуживцев какую-то натянутость, а порой и отчужденность в присутствии Мартина. Сейчас натянутость царила во всей гостиной. Витязи и сами не знали, зачем прохаживались взад-вперед, придерживая дрг друга за локти и беседуя ни о чем. Один из витязей - низколобый коренастый офицер с желтой лентой, которая еще больше портила его скуластое одутловатое лицо, курил в конце стола в одиночестве. Внимание его, казалось, было полностью поглощено сигаретой. Но, когда Стивен вновь заговорил, Желтый витязь моментально пристроился к их кругу. - Подходите, господа, поближе, - любезно пригласил Стивен – Вопрос чрезвычайно важный и касается всех. Стулья, на которых располагались Стивен, Мартин, и Годар, окружили так тесно,что Стивен, не теряя победного тона, вынужден был попросить подошедших "согнуться вдвое, что достигается с помощью личного стула". Намек был понят, но Джейн, которой трудно было дотянуться до ближайшего свободного стула, а делать все она любила исключительно сама, решительно отвергая помощь джентльменов - низенькая, энергичная Джейн, не похожая на девушек своих лет, выдвинула альтернативное предложение: - А не лучше ли всем сесть за свои места и говорить в полный голос? - Разумно, - согласился Стивен, подмигнув всем остальным. - Мы не изменники, секретов у нас нет. Годару не понравился его выпад. Он взглянул на Мартина, надеясь найти в его взгляде поддержку. Тот весело наблюдал за перемещением в комнате и, когда все, наконец, расселись, по своим световым колпакам, тихо засмеялся. Никто бы все равно не понял, о чем он. Годару же польстило, что они с Мартином разделяют представление о нелепости всего происходящего. Стивен, аккуратно кашлянув, повел неторопливо, кругами, словно варил манную кашу, а каша то и дело прилипала к стенкам кастрюли и ее затем приходилось снимать со скрежетом резким движением ложки: - Как известно, перед войском Его Королевского Величества поставлены самые разнообразные государственные задачи. Среди них - охрана города от внешнего врага, что включает широкомасштабное патрулирование. Мы не просто ратники. Прежде всего мы – граждане! - сделав акцент на последнем слове, Стивен заговорил металлическим голосом: - Понятное дело, что если в городе горит дом, каждый суэнец принимает участие в ликвидации пожара, тем более - если он витязь королевского войска. Доколе нам бороться с последствиями и обходить молчанием причины? Кто припомнит, сколько времени кочует из ящика в ящик разных ведомств Новый Архитектурный План? - Я услышала в первый раз о плане, когда была семилетней девочкой. Родители подали заявку на строительство кирпичного дома, но казна средств не выделила. Своими силами строиться мы не смогли: среди погорельцев было много родственников, папа всем материально помогал... Это было после пожара 19... года. Многие тогда погибли, - Джейн поведала эту историю кротким сентиментальным голосом и с сочувствием взглянула на Мартина. Усмешка в глазах Мартина погасла, он изменился в лице. - Не хочешь ли ты сказать, дорогая Джейн, что до сих пор проживаешь в деревянном особняке? - спросил Стивен с деланным удивлением. - И я, и мама с папой, и тетушки - все там живем, - удивилась в ответ Джейн. - Н-да... А ведь во время последних пожаров народу в Скире погибло больше, чем во всем королевстве от налетов врага. - Что ты хочешь этим сказать? - продолжала удивляться Джейн. Стивен, убрав из голоса металл, сказал просто и доверительно, почти нежно: - Если армия спасет скирян от их же собственной нерасторопности, она перестанет быть посмешищем в глазах народа. Надо сначала перекрыть способность к самовозгоранию старых улиц города - других слов я не нахожу, а уж после думать всерьез о борьбе с огнедышащими. Предлагаю поставить перед Королевским Советом вопрос о немедленной реализации Нового Архитектурного Плана. - Но это входит в компетенцию гражданских служб, - напряженно сказал Мартин. Чувствовалось, что он медленно приближается в мыслях к какому-то выводу, и приближается с явным разочарованием: - И потом, от того, что в Скире прекратятся естественные пожары, упомянутый вскользь внешний враг не превратится в манекен для учебных атак. Кстати, неправда, что идея создания войска не пользуется популярностью в народе. Не будем путать идею с реализацией. Люди не смеются. Люди боятся. Никогда не следует забывать об этом. Это недостойно... Мартин замолчал, и вокруг словно потухли праздничные свечи: уступив место электрической лампочке. Годар увидел, что за столом сидят мирные, опечаленные жители в военной форме и не знают, чем себя обмануть. В сущности, эти ребята хотели того же, что и прежние... Только теперь Годар сообразил, что все его знакомые суэнцы куда-то бегут. Все, кроме Мартина Аризонского. - Что ж, бороться придется со всем сразу, - резюмировала, вздохнув, Джейн, - и с внутренними проблемами, и с внешними. Такова уж наша судьба, таков наш долг. Я понимаю, Мартин, ваше беспокойство, - последние ее слова были двусмысленны. Мартин не удержался и покраснел. Суэнцы и в полутьме замечали изменения, происходящие с лицом соседа. - Господа! Выпьем за здравие принцессы Адрианы. Да хранит ее Господь! - предложил Стивен нежно. Все, привстав, протянули полупустые бокалы к отставленному бокалу Аризонского, словно принцессой был он. Мартин, ни на кого не глядя, невозмутимо наполнил свой бокал и выпил его до дна. Из чувства протеста Годар принялся жевать кусок колбасы, держа его в руке и откусывая огромные кусища. Все, кроме закурившего Мартина. тоже что-то пожевывали. Стивен отжевал первым и поерзывал, выжидая, когда с пищей расправится необходимое большинство. - Ну, хорошо, враг остается врагом, а город приводить в порядок нужно. Ну, нужно ведь, господа! - сказал он наконец дребезжащим голосом. – Удастся унять пожары - одной тревогой меньше. Поэтому я считаю своим долгом быть настоятельным. Я еще раз предлагаю вспомнить о Новом Архитектурном Плане. Я понимаю, что вспоминать хочется не всем. Сегодня самый захудалый дворянин предпочитает так называемым плебейским кирпичным многоэтажкам каморку из дорогостоящей древесины. Древесина - местный мрамор, несгораемый шелк - золото. Понятно желание жить в деревянных домиках с шелковыми занавесками на окнах. Мельчаем, господа. Граф Аризонский со стыда бы сгорел. Слава Богу, хоть деревня строится с умом. Наложив себе салату, Годар продолжал свою одинокую трапезу. Большинство сотенных командиров посматривали на Стивена со смесью надежды и неудовольствия. Суетливые их движения выдавали нестройность и торопливость мысли. Каждый мечтал о собственном слове, но не успевал опередить Синего витязя, который несся, скрежеща металлическими нотками, по волнам своей мечты: - Думаю, необходимо поставить перед казначейством вопрос о немедленном финансировании строительства нового жилья и сноса старых кварталов. Мы требуем не более того, что содержится в Плане... - Но ведь мы еще не члены Королевского Совета. Согласно решению нынешнего Совета, подтвержденного указом короля, сотенные командиры автоматически назначаются на посты младших советников Его Величества после двухгодичной воинской службы. Простие, что напоминаю вещи, всем известные, - Мартин расставил что-то по своим местам негромким четким голосом, и на лицах молчавших офицеров появилось злорадство, адресованное Стивену. - Да, - сухо согласился Стивен, взглянув отчужденно на Мартина, - Да. "Мы понимаем вас", - слышалось в этом согласии, язвительно подчеркнутое. В зале росло напряжение. - Войско еще ни разу не просуществовало больше недели, - промолвил Стивен как бы невзначай, небрежно барабаня пальцами по скатерти. - Я всего лишь сказал о том, как должно быть, - заметил Мартин. - Да-да, конечно, - невозмутимо повторил Стивен. Некоторые украдкой взглянули на Мартина. И опять послышалось: "Мы понимаем вас", словно после сеанса телепатического перешептывания. Стивен небрежно проговорил: - Кстати, в одном из указов оговаривается право Его Величества назначать в Совет лиц призывного возраста без прохождения воинской службы в должности сотенных командиров. Но это, разумеется, исключение из правил. Служба в войске для молодых да умелых - единственный шанс устроить серьезную государственную карьеру. - Двое молодых людей в Совете, получившие освобождение от воинской службы - специалисты высокой квалификации и прекрасные государственные деятели, если уж король решил привлечь их к управлению страной уже сегодня. Вот и все исключения. А что касается единственного шанса... - ветер в голосе Мартина вдруг потерялся, сбив с толку тех сослуживцев, которые распознавали происходящее и выстраивали свое поведение по некой интонации, - Разве кто-нибудь мешает стать исключением? - Мартин признес свой вопрос ровно, бесстрастным тоном, и, так как местонахождение и направление ветра так и не определилось, до всех сразу дошел голый смысл. - Казна располагает средствами на строительные работы в Скире? - громко и внушительно спросил Стивен, обращаясь прямо к Мартину. И, хотя он опять опередил остальных в захвате инициативы, все посмотрели с жесткой укоризной в усталых, будто торопящихся куда-то глазах, на Аризонского, и сделали это открыто. - Не могу знать, - насмешливо ответил Мартин. - Мне показалось, вы неплохо информированы об истинном положении дел в государстве... -бросил Стивен в сторону, как бы говоря с самим собой. - Не более, чем вы, уважаемый, - сухо отпарировал Мартин. Но его слова вряд ли дошли до цели, потому, что продолжились без паузы сбивчивой женской речью. Низенькая Джейн давно уже стояла, никем не замечаемая, во весь свой рост и только и ждала момента, когда можно будет предложить товарищам домашний торт, который она самолично испекла и доставила теперь из кухни на огромном серебряном блюде. Видимо, Джейн справедливо рассчитала, что время молчания, положенного во время принятия пищи – ее время. - ...Подумать только, не все хотят выезжать в новые комфортабельные квартиры, даже если их построят! Даже мои папа и мама вместе с кучей родственников твердят, что в старых домах проживают какие-то традиции. Жаль, между прочим, что в Суэнии нет музеев. Вот бы все эти чуланчики, чердачки, погребки, которые хранят следы прабабушкиных тапочек... - Да, чуланчики, чердачки, погребки, которые выстроены из досок десятилетней давности! - прервал ее Стивен, напористо выпроваживая из присвоенной паузы. Скирские аристократы, тешащие себя патриархальными иллюзиями, позабыли о том, что древесина в Суэнии портится крайне быстро и досточку-другую в фамильном особняке приходится заменять чуть ли не ежедневно. Ну и где, скажите мне, бабушкины следы? За десять лет стены полностью обновляются - это данные статистики. За счет лесонасаждений в северных степях, которые если и дышат, то благодаря труду сотен подвижников. Между прочим, текущий ремонт влетает в копеечку и хозяевам. А нет бы, подсобить королевству, объединив часть своих денег с казенными. - Было бы их, своих, побольше - уломали бы как-нибудь стариков и построились. Так ведь нет их, проклятущих, - Джейн кротко вздохнула, внутренне согласившись на роль главной единомышленницы Стивена. - Значит, следует подумать о том, как бы пополнить казну, - веско заявил Стивен. Он поднялся, с шумом отодвинув стул и ловко подхватил бокал: - За деловые качества Его Величества короля Суэнии, дамы и господа! Кому, как не ему благословить нас на ратный труд. Налейте мне хорошего вина, чтобы мысли варились быстрей. У нас нет времени уповать на чудо и ждать исключений. Следует разработать проект на введение в действие Нового Архитектурного Плана. Тут, пожалуй, Стивен перестарался. Все, почему-то обойдя взглядами возвышавшуюся его фигуру с бокалом, который он держал перед грудью, забыв наполнить, посмотрели вопросительно на Мартина. Но тот, ни на кого не глядя, сосредоточенно, хмуро курил. - Стивен, ПО_ПУ_ГА_И,- скорбно выговорила Джейн. поглядывая с укоризной то на Стивена, то на Мартина. - Страну не раз выручал несгораемый шелк, - сказал угрюмо Стивен. Бокал он незаметно поставил на место, словно тост и комментарии к нему не произносились, но позы трибуна не изменил, - Как известно, в Странах Неестественной Ночи в обмен на этот товар делятся не только новинками в области науки, техники, технологии и культуры, но и выплачивают валюту, за которую можно прикупать стройматериалы и новейшие строительные технологии. А что, если вывезти большую партию шелка? В организованном, целевом порядке? Если кого-то пугает перспектива разбазаривания национального богатства, уточняю: вывоз в данном случае преследует конкретную, разовую цель: реализацию НАП. Сумма от продажи должна покрыть и расходы на воспроизводство проданного материала. Тут надо еще поработать с цифрами. - Ах, господин Стивен, вы придумали замечательную идею, но как справиться с масштабностью! Ведь Суэния таится от Большого Света, хотя, простите за каламбур, уж чего-чего, а света у нас предостаточно. Приобретая инкогнито необходимые для развития Суэнии новинки, мы, простите за откровенность, ведем себя, как воры. Шелк же вывозим как контрабанду. Большая поставка может привлечь внимание тамошних властей,- Желтый витязь, сделавший это замечание, не выдержал и расплылся улыбкой. По щекам его покатились светящиеся капельки пота, похожие на стеариновые. Витязь радовался, потому что успел высказать вслух то, о чем все, обычно, знали молча. - Никогда не могла понять, зачем им нужен несгораемый шелк. То, что для нас необходимость, для тамошних людей - всего лишь симпатичная тряпка, - вставила Джейн. - Надо учитывать эстетический момент, дорогая Джейн, - пояснил Стивен с ласковой развязностью. - Для людей в Странах Неяркого Солнца наш шелк - экзотический сувенир. А для смекалистых - ребус. Оговорюсь сразу: ребусом он для них и останется. Сырье для его изготовления, как известно, добывается только в Суэнии. Так что, даже разгадав технологию, тамошние спецы суэнского шелка не создадут. А мы, между прочим, так набили мозги на конспирации, что пора бы уже выпустить дым из ушей. - Господин Стивен, на такую операцию потребуется весь штат сотрудников особого отдела департамента иностранных дел, - торжественно сообщил Желтый витязь истину из разряда общеизвестных. По этой части он составил Стивену конкуренцию, - и еще столько же сверх штата. Согласится ли Почтенный Сильвестр вместе с братьями вести такое количество суэнцев по засекреченной Дороге, где гарантия, что новички, добравшись до Большого Света, не разбегутся с нашим товаром? - К операции можно привлечь офицеров королевского войска. Заметьте, офицеров в мундирах с шелковыми лентами. Кто посмеет обесчестить свой мундир? Следует ходатайствовать перед Почтенным Сильвестром... – настала долгожданная пауза, но теперь никто не знал, что предпринять. Выдвижение собственного плана государственной важности, который был, видимо, заранее заготовлен почти каждым из присутствующих, стало уже неуместным. Стивен захватил центр. Однако в его плане было слишком много неосторожности и несводящихся концов, чтобы у сослуживцев возобладало желание присоединиться. Правда, заманчивая неразбериха была неплохо оформлена и подана на блюде так, что можно было отрезать себе по вкусу с любого краю. Синий витязь посмотрел на Мартина с любезной и в то же время выразительно-напряженной полуулыбкой: - Как вы думаете, Аризонский, Почтенный Сильвестр согласится принять и выслушать нас? В самых широких кругах он только и говорит, что о вас. Люди его убеждений редко кого привечают. Сделав длинную затяжку, Мартин неторопливо затушил папиросу и сказал безветренным голосом: - Насколько мне известно, Почтенный Сильвестр никому в гостеприимстве не отказывает. Наверное вы, Стивен, сможете с ним побеседовать. Замечу только, что в последние недели старец приболел, и я не знаю, пойдет ли беседа на пользу его здоровью. - Да, - сухо сказал Стивен, утвердительно мотнув головой, - Трижды - да, - он обвел присутствующих многозначительным взглядом, и присутствующие начали разглядывать Мартина как незамысловатую заводную игрушку, ключ от которой был в кармане самой игрушки. "Мы понимаем вас, Мартин, - говорили эти шелестящие по коже взгляды, - мы очень даже вас понимаем." - Всем все понятно? - деликатно спросил Стивен. И поторопился заверить: -Значит, решено. Ваш покорный слуга выступит ходатаем перед Почтенным Сильвестром. Удачи нам всем, дорогие мои суэнцы. Включили проигрыватель. Закрутилась пластинка, продолжая танцевальную мелодию с места, прерванного вчерашним утром. Это было кстати для Стивена. После того, как все чинно выпили за удачу, он вышел из-за стола первым и пригласил на танец Джейн. Вскоре те офицеры, которым досталась дама, завальсировали; остальные остались сидеть, рассматривая танцующие пары с любезно-снисходительной улыбкой. Стивен, перемещая Джейн между табуретами с подсвечниками, что загромождали пространство для танцев, то и дело подмигивал сидящим, зазывая в круг. Подмигнул он, дружелюбно улыбнувшись, и Мартину, когда попал случайно в поле его задумчивого взгляда. Со стороны могло показаться, что Аризонский улыбнулся в ответ машинально, но Годар видел, что товарищ его искренне рад празднику, который еще только разгорался. И все же улыбка его была грустной, обращенной больше к своим мыслям. - Жаль, что вас не было здесь вчерашней ночью - тихо сказал Годар, сев к Аризонскому вполоборота. Он попытался передать свое понимание ситуации: - Ваше место - в офицерстве войска прежнего состава. Глаза Аризонского на миг вспыхнули. Годар увидел нестерпимую смесь горечи, благодарности и разочарования. Потом огонек вдруг резко отключили, товарищ его вяло отвел взгляд и ничего не ответил. - Прежние витязи совершили поступок. Противозаконный, но благородный. Это лучше, чем ничего. Положительную сторону вчерашних событий отметили даже в радиообращении, - продолжал Годар свои мысли, не спуская с Аризонского вопросительного взора. - Это Нор выступал, - сухо заметил Мартин. - Что ж, он умный человек. На то он и первый шут королевства. - Да, Нор умен, - согласился Мартин задумчиво. - И что мне теперь делать?- это он спросил с иронией, по- прежнему не глядя на Годара. - Не знаю, - ответил Годар с нажимом. Чтобы уйти от разговора, который начинал принимать неприятный, непонятный ему поворот, Годар решил присоединиться к танцующим, но вместо него встал Мартин и пригласил, галантно поклонившись, только что освободившуюся девушку. Та, вспыхнув, поспешно согласилась. Пухлое ее личико то розовело, то становилось бордовым, хотя Мартин танцевал молча. Девушка все делала медлительно, сбивчиво, двигалась, словно наощупь и прикрывала иногда глаза. Когда Мартин заметил это, он стряхнул свои мысли, бережно привлек девушку поближе и, наклонившись к уху, что-то шепнул, улыбнувшись мягко и доверительно. Девушка издала жеманный смешок, на всякий случай зарделась, а уж после рассмеялась от всей души и в продолжение всего танца оставалась раскованной и веселой. Аризонский тоже повеселел. Он говорил с девушкой и едва успевал подавать реплики в ответ на какие-то фразы, доносящиеся от других танцующих пар. Светская беседа, вспыхнув посреди танца, захватила всех и вела за собой наравне с музыкой. Годар в танцах не участвовал. Он видел, глядя через весь стол в район пятачка, лабиринт со светящимися коридорами. Сквозной ряд световых колпаков, образованных при помощи устроенной со знанием дела подсветки, бросал на пятачок дополнительный многослойный свет. Похожая на тусклое электричество ночника, желтая полумгла коридоров утомляла его - издали, как устранившегося. Годар стал мрачен. Коридоры по-прежнему бежали друг сквозь друга, укорачиваясь или удлиняясь порой за счет перебежчиков, что не меняло границ лабиринта. Потоки человеческих душ, куда бы они ни текли, как бы ни кидались друг в друга, желая набраться сил или, того хуже, поглотить другого без остатка, неизменно стекались в единый поток либо в отдельную ветвь лабиринта. Коридоры продолжали сами себя, дотягиваясь друг до друга и расширяли, создавали лабиринт. Все освещалось ровным, скучным, мутноватым светом свечей. Догадайся кто-нибудь зажечь электрическую люстру - а она имелась в наличии, - и лабиринт был бы разрушен. Люди, живущие им в танце, почувствовали бы себя обделенными и жестоко обозлились. Может быть, они наказали бы человека, включившего электричество, как наказывают в Суэнии тех, кто поднимает в ночи шторы. Однако, сегодня в лабиринте происходило и нечто ему, лабиринту, несвойственное, неподобающее. К середине танца Годар заметил скученность возле Мартина. Назревала пробка - невиданная штука для светящихся коридоров. Лабиринт получил в одной из своих ветвей нездоровый узел. Вначале Аризонский, как и Годар прошлой ночью, танцевал легко, с упоением. Красота живого, текущего сквозь душу пространства влекла его. Потом он попробовал нащупать преграду, но не смог и, вместо того, чтобы отчаяться и кидаться на светящиеся стены, замедлил шаг... Шаг его был таким медленным, что, призадумавшись, Мартин почти остановился. И в эту-то минуту кажущейся остановки Аризонский угодил в комнату без дверей и окон. Комнатушка образовалась посреди коридора и состояла из четырех подсвечивающихся стен. Так как комнатушка была мала, она оставляла по всем сторонам от себя пространство для жизни коридора, надо было только научиться обтекать, а не струиться насквозь. И все-таки пространство сузилось. Живое вещество менялось медленнее, чем требовалось, назревал тромб. И, понимая это, души спешили. Четыре стены светили изнутри окруженному Аризонскому. Для них он тоже был светящейся стеной, только не прозрачной. Неподатливую эту стену позарез нужно было куда-нибудь переместить, чтобы прикрыться ею в дальнейшем или попросту убрать с глаз долой. Стену невозможно было унести по кирпичикам, разобрав или разрушив. Для успешной операции был необходим ключ, повернув который, можно было заставить стену уйти, куда нужно, самой. Поэтому души - стены комнатушки, отвлекая Аризонского любезным расположением, ощупывали тайком его карманы. Годару это было так отчетливо видно со своего места в светящемся колпаке, что он привстал от изумления и послал Аризонскому долгий выразительный взгляд. Но занятый беседой Мартин, разогретый легкой сентиментальностью мелодии, разомлевший от собственной и чужой доброжелательности, кивал каждой из четырех стен, не замечая, что комнатушка превратилась уж в сейф, вокруг которого образовалась еще одна комнатушка. Стены же новой комнатушки шарили по стенам сейфа, шарили со спины, а к спинам этих последних липли следующие... Годар видел тройной слой стен - там были все витязи и дамы. Он изумлялся, негодовал, мучился… Он готов уже был рассердиться на Мартина! И тут случилось замешательство, вмиг все преобразившее. Мартин заметил взгляд Годара и, не вдумываясь в его значение, махнул ему рукой, высоко подняв ее над всеми стенами. Глаза Аризонского излучали мягкий, добрый, щедрый свет, и свет этот предназначался Годару. Стены, не успевшие проследить за значением жеста Мартина, замешкались и распались. Кто-то благоразумно выключил музыку. Годар увидел, что бывшие стены, обретшие человеческую плоть, смотрят на него, как на вора. Но взгляды были заискивающие, прицельно-доброжелательные. "Ключ!" - настоятельно просили эти взгляды. Секунду спустя всем захотелось познакомиться с ним поближе. Но первой сделала шаг Джейн, так как Стивен не сумел скрыть презрения и отвернулся. Джейн и Годар присели на стулья перед черным бархатом шторы. - Почему вы не танцевали? - спросила Джейн, склонив набок голову с родимым пятном на проделе. Годар, довольный поворотом дела, решил поиграть в простачка. - В танце я часто наступаю на ноги, - признался он весело, - я никогда не ставил перед собой цели учиться светским наукам. Двигаться в такт музыке и настроению - это единственное, на что я согласен. Правда, мелодия иногда так увлекает, что сам не ожидаешь, чего натанцуешь. И начинаешь танцевать не хуже профессионального любителя. А иногда - хуже всех. Именно из-за пленительной музыки... Он осекся, заметив, что увлекается откровенностью. Как ни старался Годар спрятать себя, играл он, как всегда, одну из граней своей личности и волей-неволей говорил искренне. Что вполне сходило за блаженную простоту, с которой можно было снимать сливки. - Я тоже нигде не училась, - призналась Джейн с обезоруживающей прямотой, - вся детвора бегала в трехгодичную школу танцев - это так модно, что, не окончить такую школу ну просто стыдно. А я была болезненной девочкой. Я и лицей посещала лишь в периоды ремиссии проклятущей аллергии. Думаете, меня учили гувернантки? Я видела, как танцуют на домашних приемах мама с папой. И научилась сама. Перед зеркалом. Гувернантке я мучить себя не дала: я была стеснительной девочкой. - Я тоже любил учиться перед зеркалом, - собрался было признаться Годар, но одумался и переменил тему: - Не представляю, чем можно болеть в такой солнечной стране. Уж, во всяком случае, не простудами. - А моя аллергия и была солнечной, - грустно сообщила Джейн. – Только выйдешь утречком, и пожалуйста тебе: все лицо в волдырях. Приходилось добираться до Лицея в карете. Другие дети, не понимая, завидовали. Доктора рекомендовали нам эмигрировать в одну из ваших стран - это разрешается по состоянию здоровья. Но папа был очень привязан к Суэнии, и мы с мамой решили остаться. И не жалеем, между прочим. А вы жалеете о том, что переехали к нам? Вопрос был вполне невинный, и Годар ответил, что приехал не насовсем. - Но как?! - удивилась Джейн. - Вы же сотенный командир суэнского войска. Утром вы примете воинскую присягу и, если все мы будем служить хорошо, получите вместе с другими офицерами должность в королевском Совете. Это только наша, женская, судьбинушка неизвестна. Женщин в Совет пока не допускают. Но, как говорится, поживем - увидим. - Честно говоря, я сам не пойму, как попал в войско, - признался Годар и подумал задним числом, что это вряд ли является для кого-то секретом. На всякий случай он пояснил: - В воинском Уставе, кажется, предусмотрен пункт о приеме на службу иностранцев. Я заметил, что мое имя мелькает в радионовостях так привычно, словно иностранцы призывались на службу и раньше. - Нет, этого раньше не случалось, - заметила Джейн строго и призадумалась, - во всяком случае, на моей памяти. - Поэтому я и сказал, что сам не знаю, как оказался в войске, - повторил Годар, злясь на самого себя. - Да, я понимаю вас, - согласилась Джейн шепотом, и Годар похолодел. - Своеобразный человек ваш товарищ Аризонский, - добавила она непринужденно, - король любит его, как сына. Честно говоря, не пойму, как он-то попал в войско. Уж он-то мог и не служить. Может, у него с Кевином особый договор? Сами знаете, Аризонский - человек скрытный. Годар промолчал. Теперь он уже не мог сказать правду. А правда заключалась в том, что он познакомился с Зеленым витязем несколько часов назад – в этой вот комнате. Джейн, видимо, удовлетворило его молчание. - Принесите, пожалуйста, газировки, господин Годар, - очень душно, - попросила она кротко, без тени жеманства и деловитости. Отправившись на кухню, Годар добыл бутылку лимонада, откупорил ее о край стола, нашел стакан, и, водрузив на поднос вместе с бутылкой, вернулся ко входу в залу. Подозвав одного из витязей, он попросил передать поднос госпоже Джейн. Сам же исчез и заперся в ванной. С той стороны зеркального стекла в овале растерянно глядел на него моложавый парень с темными кругами под глазами, что доходили чуть ли не до середины лица. Подумалось, что если опять отрастить бороду, придав ей форму, или хотя бы одни усы, вид у него станет не по возрасту солидным, а, даст Бог, и надменным. Таких людей сторонятся, побаиваясь. С такими хитрят дольше, осторожней, а значит есть шанс протянуть время и выработать внутреннюю защиту. Сейчас же главное - внутренне умыться. Другого способа стереть с лица следы растерянности и недовольства Годар не знал. Он подумал о том, что в вертепе находится по крайней мере один приятный человек - Мартин Аризонский, и эта мысль его подбодрила. Черты лица человека в зеркале стали одновременно и резче, и мягче. Это было немного похоже на то, чего хотелось бы. Он усмехнулся. Получилось язвительно, что тоже иногда помогало. В дверь постучали. Два раза. Очень деликатно. Словно поскреблись. Когда Годар открыл, Серебристый витязь, через которого он передал поднос, наигранно улыбнувшись, сообщил и спросил одновременно: - Я выпонил вашу просьбу. Госпожа Джейн беспокоится, не плохо ли вам, господин Годар, не обидела ли она вас чем-либо? - Мне хорошо, - резко сказал Годар и, выдвинув Серебристого витязя грудью из дверного проема, вернулся в зал и занял свой стул. Джейн, удивленно всплескивая руками, находилась в компании двух витязей-великанов. Стивен обильно жестикулировал в кругу остальных дам. Аризонский же, прислонившись плечом к стене, вдумчиво, с интересом слушал торопливую речь Желтого витязя, который иллюстрироал ее, чертя пальцем по воздуху в сантиметре от стены. - Вы, как скульптор, могли бы поставить дело на профессиональную основу, - услышал Годар фразу, произнесенную Желтым витязем громче, чем следовало. - Ну, уж какой из меня скульптор! - засмеялся Мартин. Я всего лишь окончил детскую художественную школу по классу лепки. В одном вы правы - тут нужен свежий взгляд. Свечи сгорели на три четверти, что предвещало свободу от ночи. Потемнели и уменьшились световые колпаки. Годар засмотрелся на пламя одной накренившейся свечи. На его глазах она догорела почти до основания, и пламя, зацепившееся за остаток фитиля, стало необычно ярким, неровным. Он подумал о том, что это уже вторая бессонная ночь. Если удалиться в спальную комнату сейчас, часовой отдых ничего не даст. Стрелки уже близились к пяти. Тем более, что сна не было ни в одном глазу – их застилала пелена из завесившего комнату пламени. Все это сгорит, если не потушить свечу. Можно плеснуть в нее вина - благо, невыпитых бутылок больше, чем пустых. Но спирт только подхлестнет. Тут больше подходит лимонад. Кажется, он апельсиновый. А свежая кожура апельсина не горит - это точно. Пламя тронуло плечо. Он равнодушно, искоса посмотрел на то, как сопротивляется огню несгораемая лента, как непроницаемо покрывает мундир, отчего пламя сдается и превращается в дым... - Устали, Годар? - дошел до него знакомый голос. Годар очнулся от дремоты. Рядом сидел Аризонский, положив ему на плечо ладонь. По другую руку от Мартина примостился Желтый витязь и поглядывал на Годара ласково-выжидательно. - Не более, чем остальные, - бодро сказал Годар. - Тогда нам нужен ваш совет. - Вам? - спросил в упор Годар, посмотрев на молчавшего витязя. - Познакомьтесь - это Джим, - продолжал Мартин. - Он предлагает интересную идею и готов оплатить расходы на ее воплощение. Расскажите вы, Джим. Мартин был возбужден, как ребенок. Пока Джим собирался с мыслями, он восторженно сообщил: - Знаете, Годар, товарищ предлагает установить в Скире статую, символизирующую судьбу Суэнии, ее предназначение. Для этого нужна подсказка, образ... Мы должны понять самих себя... - Где предполагается установить памятник - на городском кладбище? - перебил Годар, обращаясь к Джиму. - Ну, зачем же так плохо о нас думать, - укоризненно заметил Джим, продолжая ласково жмуриться. - Белый витязь неправильно нас понял, - поспешил заверить Мартин, обращаясь к одному Годару, - Я, наверное, плохо объяснил. Это из-за того, что, работая в художественной школе с глиной, я часто искал именно этот образ... Мне и тогда думалось - если установить на Дворцовой площади статую, каждый невольно задумается и поймет сам себя. Если бы только я знал, о чем следует думать!.. Нужен взгляд человека со стороны. Как вы думаете, Годар, зачем мы здесь, в этом оторванном от цивилизации мире? - Для этого надо знать историю края. А в библиотеке мне предложили лишь сборник преданий. - Искусство родилось из мифа, - блеснул эрудицией Джим. - Это одна из версий, - сухо заметил Годар, - как я понял, произведение должно быть далеким от реализма. - Скульптура должна отражать метафизическую реальность, - Джим не оставлял ровного, вежливого тона, между тем, как Мартин замолчал, и разговор продолжался без его участия. - Вы можете высказать, если пожелаете, свои соображения, замечания и даже пожелания. Если ваше, равно, как и любое другое представление, оформленное в художественную идею, покажется дельным, господин Аризонский возьмет на себя труд выхлопотать разрешение на ее реализацию. Это уже обговорено, не так ли, господин Мартин? - Не надо обо мне беспокоиться! - взвинчено сказал Годар. - Беспокоятся о судьбе государства, - заметил Джим иронично. "Ах ты, черт! Лизоблюды, воры, интриганы! - подумал Годар с горькой, злой радостью от того, что все это написано у него на лице, и подлец, конечно же, вычислит себя и узнает, Ничего не поймет только жертва скирских интриг. Жертвой он считал Мартина! Желтый витязь Джим состоял в третьей шеренге стен, что окружали Аризонского во время танца, ощупывая карманы Зеленого рыцаря через вторые руки. Пусть его поведение выглядит неэтичным или неэстетичным - он не станет разбираться в оттенках синонимов, а возьмет и укажет пальцем. Даже если не поймал за руку. Годар не сразу заметил, что отвечает в своем воображаемом объяснении с Мартином на изречения шута Нора, которые запомнил накануне на террасе Аризонского. А когда заметил, перевел словесный поединок с Джимом в область иллюстрации собственных соображений о том, какой должна быть дружба: - Думаю, следует установить не статую, а скульптурный комплекс. В таких случаях в европейских странах устраивают конкурс на лучший проект. Метафизическое небо целого народа не штурмуют в одиночку. Мастера должны не конкурировать, а дополнять друг друга. Скульптурный комплекс может состоять из работ многих мастеров, объединенных общей идеей. И, если уж разговор зашел в кругу сотенных командиров, каждый из которых разносторонне образован, возьмем лист бумаги и набросаем эскиз, но так, чтобы каждый внес в него свой штрих и ни одна черточка не противоречила бы другой. Желтый витязь возразил вполне искренне, выпустив из внимания все свои цели, как прямые, так и попутные: - Но ведь у каждого - свой стиль. У офицеров разные художественные способности. В итоге получится эклектическая несуразица. Это - утопия. - Подлинное коллективное творчество исключает эклектику. Надо суметь так дополнить друг друга, чтобы собственный голос растворился в душе творения. - Это все равно, что сорвать с нас шелковые ленты, - убежденно возразил Джим. - Это - фальшивое единство. Я не хотел бы видеть в своем городе подобные творения. Такой Джим Годару немного понравился. Затеяв спор для ушей Мартина, Годар не предполагал, что скажет в следующую минуту. Желая обнажить желание Желтого витязя проникнуть через его, Годара, помыслы в планы Аризонского, чтобы, выявив между помыслами и планами некую химерическую связь, дергать затем за веревочки, он невольно приоткрыл сердце собеседника и увидел в нем нечто неподдельное. Любовь к Суэнии - это первое, что бросилось ему в глаза. Правда, любовь была насквозь эгоистичной. - А знаете, я уже увидел свой штрих, - сказал Годар серьезно, без издевки. - Представьте солнечный шар, от которого тянутся к земле цепи, связанные металлическими перекладинами. Они напоминают веревочные лестницы. Только непонятно, что к чему приковано Земля ли к Солнцу, Солнце ли к Земле. Кто-то пробует встать на одну из лестниц. Пробует - и не более. Земля покрыта степью. В степи - крошечное королевство. Довольно унылый вид, если смотреть снизу вверх, как и смотрят обычно на монументы. Но если рядом имеется старинная башня, куда можно подняться по винтовой лестнице и посмотреть сверху... Если посмотреть сверху, то откроется купол из сияющего золота. То, что представлялось цепями или лестницами - швы, сваи, скрепляющие храм - Храм Солнца... Сквозь прозрачные стены видны люди, которые ходят по своей земле не ведая о том, что живут в храме. Я не знаю, хорошо ли жить в храме. Может, это кощунственно, а может - наоборот... Пусть эту мысль продолжит другой. Пусть она длится от сердца к сердцу, пока не найдет разрешения. - Какой великолепный тост, дорогой Годар! - раздался сердечный голос Джейн. - Именно так и следует действовать - думать от сердца к сердцу, пока мысль не найдет разрешения. Кажется, это последний тост за истекшую ночь. Жаль, что мы так мало выпили и поговорили. И так и не разрезали мой торт, что очень, между прочим, обидно. Годар, осмотревшись, увидел в почти кромешной тьме попыхивающие сигареты. Огарки свечей едва мерцали на корню, распространяя густой запах стеарина. Кто-то неторопливо пробирался к одному из двух окон, чтобы вздернуть штору с первым ударом курантов. Саднили в коже пущенные из темноты иглы взглядов. - Я бы хотел перевернуть храм, как песочные часы, и взглянуть на него поверх Земли. Может быть, стоит сделать наш монумент вертящимся? – тихо сказал Аризонский и зажег, чтобы прикурить, зажигалку. Увидев выплывший из темноты чеканный его профиль, Годар смутился. Он был доволен собой, своим спором с Джимом, общим впечатленьем, произведенным сымпровизированной речью; Мартин же стал неузнаваемо-печален. По голосу Зеленого витязя чувствовалось, что он собирается с мыслями, чтобы сказать что-то важное для самого себя, отчего был сильно смущен. - Когда я прохожу по улицам, - наконец произнес он после долгой паузы, - даже случайные прохожие смотрят на меня так, будто я им чего-то недодал, - он опять немного помолчал и мягко продолжил: - Вот и мой товарищ Годар ведет себя так, словно я ему чего-то не сделал, Я угадал, а, Годар?.. Годар почувствовал, что не знает ответа, который бы не огорчил Мартина. Иглы стыда прокалывали кожу изнутри - все сильней, яростней. Отодвинувшись в темноте от товарища, он невнятно промолвил: - Здесь говорили о внешнем враге. О ком шла речь, я так и не понял. - Речь шла о драконе, - сказал Аризонский. Глава пятая Речь шла о драконе во всех кварталах города, среди ремесленников и вельмож, полицейских и бесцельных прохожих, за дверьми департаментов и ведомств, в королевском дворце и в самой природе. Легкий ветерок, налетевший, как обычно, внезапно из неопределенного откуда, принимался с прилежанием теребить Флаг на дворцовой площади, размахивая полотнищем словно во все концы сразу. Так метался, будто пойманная мышь, каждый лист на элегантных тонкоствольных аркадах - вечнозеленой породе деревьев, выведенной суэнцами для украшения города. Так теребилось, то скручиваясь в бечеву, то распахиваясь, разглаживаясь до последней складки, белье, вывешенное, как водится, на пару минут. Теребились пряди волос, выбитые ветром из-под разворошенных дамских причесок; метались многослойные юбки. Этого было достаточно, чтобы взгляды жителей Скира, метнувшись с опаской к небу, устремлялись затем к долу и были полны затаенной обычно горечью в продолжении всего дня. Ибо каждый вспоминал о налетах дракона. Каждый видел его хотя бы раз в жизни. Факт этот никем не подвергался сомнению. Мнения расходились лишь в определении цвета дракона, который порой менялся. Щебень, палки, булыжники, обломки кирпичей возлежали у подъездов особняков, но хозяева не торопились журить дворников, будто были постояльцами на этой земле, любой клочок которой мог испепелить, как обещал в разные времена, Его Величество Дракон. При этом внутри жилищ порядок поддерживался безукоризненный. Жители деревянных особняков втайне надеялись, что под родным кровом помогают и стены. Те стены, что знали предков, живших еще до Явления дракона. Этого времени никто не помнил, но все знали, что прошло лет этак пятьдесят, хотя очевидцев золотых времен не удавалось найти даже среди престарелых суэнцев. Однако, служащие важных учреждений боролись с собственной памятью о драконе умело и тщательно, чему содействовали природные черты суэнцев: гордость, честолюбие, сдержанность. Каждое солидное учреждение – даже суровый, окрашенный в коричневое департамент внутренних дел, увязший по верхние окна в громоздкой крыше, - имело подобающую осанку и целый штат дворников и уборщиков, как имеет костюмеров и косметологов сановная дама. И если у суэнца не доходили руки до расчистки собственного двора, то осанка государственной службы, которую он представлял по выходе из дому, расправляла ему плечи, приподнимала голову и заставляла, под страхом потери самоуважения, нести свой костюм... Годар вскоре научился понимать, где, когда и как шла речь о драконе. Только он относился к ней как купальщик к касанию береговых волн, игнорируя представления о возможности шторма. На душе было легко и празднично, все слишком походило на хрустальный сон. Все жители Суэнии, словно забыв установить перегородку между Ночью и Днем, смотрят сказку о драконе - одну из причудливых вариаций темы, давно набившей оскомину в обычных странах Земли. Как-то он прямо сказал об этом Мартину. Мартин ответил не задумываясь, твердо: - Нет, это не досужие выдумки, не суеверные страхи, не галлюцинации душевнобольных и не интриги дворца. Я его видел. Сам. Собственными глазами, понимаешь? Видел гнусный в своей величавости полет в облаке пламени, что лизало лучи строгого Солнца. Видел когти, чешую, хвост... Это гигантский красный ящер, какого и в самом деле изображают в иллюстрациях к вашим сказкам. Но мы, суэнцы, не просто читатели. Я верю только в то, что увидел своими глазами. А его я увидел. Вот только не все верят в пристанище дракона на земле. Предполагается, что он обитает на берегу Безымянного озера, а оттуда еще никто в одиночку не возвращался. Поэтому многие думают, будто дракон является с небес, как кара господня, и отчаялись бороться. Бытует мнение, что если Бог посылает на Землю дьявола, то не станешь же сражаться с Богом. Что до меня, то я не верю ни в бога, ни в дьявола. Мне легче расставлять вещи по своим местам. Я не питаю иллюзий, не тешу себя надеждой на небо, а, значит, мои руки не скованы страхом перед Роком. Я верю в человека, способного одолеть дракона. В конце концов, дракон был не всегда. Разве не может быть искоренено зло, появившееся позже суэнца? Я бы не сказал, что верующие суэнцы, а их большинство, - так уж религиозны. Дань христианству - скорее традиция, чем вера. Большинство поселенцев были протестантами. Они и возвели первый храм. Так что в Сына человеческго я не верю. Слава Богу, государство к религрозности не обязывает. Отметив упоминание Господа в последнем высказывании Мартина, Годар поинтересовался с добродушной иронией, не надеясь на серьезный ответ: - Хорошо, пусть не было Сына. Но в Отца-то ты веришь? Мартин неожиданно задумался и, подняв лицо к солнцу, долго стоял так, раскладывая свои мысли по полочкам. В намерения Годара вовсе не входило сбивать его с толку, особенно при помощи риторических уловок. Поэтому он поспешил опередить ответ новым вопросом - более актуальным для обоих: - А какой от него вред, от дракона? Ну, то, что он пожары устраивает, я уже уяснил. - Дракон охотится за суэнскими девушками. Многие годы он регулярно совершал налеты на села, воруя крестьянок. Полицейские и вооруженные охотничьими ружьями сельчане могли лишь панически и, в конечном итоге, бесславно палить в клубы огня и дыма - чудовище не брало огнестрельное оружие: прихватив двух - трех девушек и спалив для острастки пару дворов, дракон исчезал, чтобы вскоре появиться в другом селении. Впрочем, никто никогда не знает, где и когда он появится. Но то, что появится – сомнению не подлежит. Мерзавец сам заботится о том, чтобы сомнения не зарождались. Периодически он бороздит небо Скира, поднявшрсь к самому солнцу, словно невинный бумажный змей. Или, наоборот, проносился огненным облаком над головами скирян, опаляя и заставляя шевелиться волосы. При этом он порой игриво испепеляет с десяток небольших домов, но так, чтобы хозяева остались целы. Нюх у него, что ли, на пустующие дома. Может быть, поэтому жители Скира домоседы. Пока что дракон не погубил в черте города ни одного горожанина. Но в самое последнее время вкусы его стали изысканней. Дракон стал охотиться за дочерьми владельцев поместий, если заставал их, опять-таки, за чертой столицы королевства. А полгода назад он, вроде бы заговорив в одном из селений человеческим голосом, объявил о намерении полакомиться плотью принцессы. - Дракон, говорящий человеческим голосом? Может, это придумали сельчане, чтобы в Скире поторапливались с организацией серьезного отпора? - Суэнцы слишком уверовали в предопределение. В первые годы сельчане срывались с насиженных мест и обустраивали еще не освоенные земли, наивно надеясь ускользнуть от преследований обидчика. Или отправляли дочерей в Скир. Но со временем они даже перестали хвататься за бесполезные ружья, что делали раньше инстинктивно - из страха или гордости. Мало кто смеет признаться в этом себе самому, но с кровью, пролитой суэнскими девушками, стали мириться, как с жертвенной. На похищения посматривали сквозь пальцы, сводя их после очередного насилия для крестного знамения. К созданию же войска приступили совсем недавно, когда на карту были поставлены честь и жизнь принцессы. За последние два месяца дракон бороздил небо над Скиром семь раз! При этом он захватывал самых родовитых девушек города, к несчастью, оказавшихся в это время в экипажах, следующих по степным дорогам в отцовские поместья. Крестьянок дракон больше не трогал, словно подчеркивал, что очередь - за принцессой... Вот мы и сколачиваем полгода войско. Нам не с кем было воевать три столетия - со дня основания Суэнского королевства. Опыт, как и желание брать в руки оружие, у скирян отсутствует. Но мое поколение знало с детства - быть войне. И готовило шелковые ленты, слушая речи короля Кевина I, в которых он без устали делился ворохом планов по созданию собственной армии. Речь Мартина, весь его облик были убедительны, и Годар на время убеждался. В искренности Аризонского он не сомневался ни секунды, но порядком устал от россказней других суэнцев. Небылицами заезжего витязя потчевали со смаком. Подробности проколов Годара всплывали неожиданно. - Яблоневый сад - в моем дворе, на месте Казенного Дома?! – удивлялся Аризонский, прозревая так же медленно, как и Годар. - Ах!.. Гм... Посуди сам: откуда взяться яблоням в краю нескончаемого лета? Садоводческие хозяйства и плантации вечнозеленых культур расположены за городом, где есть оросительные сети и квалифицированные работники. Один из таких потенциальных работников - ваш покорный слуга, молодой специалист-мелиоратор. Все-таки Годар был как-то задействован в хрустальном сне, в той сказке, которую смотрел, веря и не веря, широко раскрытыми глазами. Он принес вместе со всеми присягу в присутствии старшего советника короля по военным вопросам, через посредничество которого Кевин I командовал своим войском. Он принял участие в Офицерском шахматном турнире. Он приходил каждое утро в казармы, где парни его лет - ратники белой сотни – нетерпеливо заглядывали в лицо командира, ожидая хоть каких-нибудь распоряжений. Белая сотня должна была принять под охрану один из районов в северной части Скира. Одну из двух обязательных партий в турнире Годар проиграл, другую – сыграл вничью, спасшись от проигрыша патом. Но члены Шахматной комиссии пожали ему руку с искренним интересом и дали понять, что у него весьма обнадеживающие показатели. Победителем турнира стал Фиолетовый витязь, которого Годар на офицерском банкете не запомнил. Главные соперники-Мартин и Стивен,- которым прочили победу, получили по одному очку. И готовили теперь свои сотни к охране районов, отдаленных от дворцовой площади. Многие именитые горожане, с которыми Годар общался по долгу службы, почтительно величали его рыцарем - это стало своего рода прозвищем. Иначе обстояло дело в отношениях с сотенными командирами. Все, кроме Мартина, хаживали в одиночку по приемным, где заседала дворцовая бюрократия, дающая доступ к дворцовой аристократии. Когда они с Мартином встречали кого-либо из офицеров в широких, как проспект, коридорах, обмен приветстирями проходил в суховатой, вежливо-саркастической манере. Однажды встретили ссутулившегося, насупленного Стивена. Он прошел, не поздоровавшись, мимо с безучастным видом нашкодившего кота. Сам Годар шествовал по дворцовым кабинетам, как почетный гость, ибо рядом был Аризонский - свой человек в кругах придворной аристократии. Мартин ни разу не назвал его рыцарем, но взгляд его блестел от гордости за обретенного друга, он обращался с ним с такой бережливостью, словно нашел в нем брата. Вечерами Годар зачитывался "Записками" графа Ника Аризонского и не замечал, что за ужин оставила хозяйка на его столике, что за душный, низкий потолок навис над койкой в крошечном его жилище. Днем он с азартом пересказывал прочитанное Мартину. Тот выслушивал не перебивая, одобрительно кивал. Иногда он, пряча улыбку, выказывал удивление по поводу интерпретации Годаром какой-нибудь фразы, да так, словно слышал фразу впервые, а не знал ее наизусть, что выяснялось впоследствии. Мартин часто хвалил Годара за глубокомыслие - он никогда не скупился на похвалу пытливому уму и, кажется, искренне считал, что некоторые места "Записок" Годар понимает глубже, чем он - потомок великого суэнца. Но когда Годар поделился однажды радужными впечатлениями от книжицы суэнских преданий, Мартин, перестав улыбаться, настоятельно посоветовал: - Пожалуйста, Годар, не засоряй себе голову лубочной литературой. Большинство историй, что тиражируются в Скире изустно или печатно, всего лишь безвкусные стилизации под то, что малоизвестно. Охотно и терпеливо разъясняя жизнь современной Суэнии, Мартин часто упоминал о прошлом, но никогда о нем не рассказывал. Годар же не торопился с расспросами. Он чувствовал свою долю вины за горечь, которую вкусил Аризонский на офицерском банкете. Когда Мартин переставал улыбаться и погружался, прищурившись, в свои мысли, забыв о его присутствии, Годар настораживался. Непроизвольно съежившись внутри, он почему-то думал, что, когда тот заговорит в следующую минуту, ветер, пребывающий в узде его голоса, может сорваться и ударить его, Годара, в грудь. Но такого никогда не случалось. Все ветры Зеленого витязя неизменно оставались для него легкими и попутными. И все-таки Годар опасался смерча. Мысли Мартина, которые он ощущал в такие минуты всей кожей как движение тока, порой принимали характер такого яростного неприятия чуждого образа жизни, что чужака, который оказывался в поле его мысленного зрения, спасала от испепеляющего презрения разве что собственная нечуткость. Мартин и в самом деле никогда не указывал пальцем, но мог невольно сразить мыслью. И Годар старался ничем не огорчать Мартина - и просто так старался, и затем, чтобы тот в ответ не огорчил его больше, чем хотел. Нередко Годару вспоминался ницшеанский Заратустра. Почему - он не отдавал себе отчета, не мог разобрать, действительно ли Аризонский носил в себе нечто ницшеанское или это он, Годар, заключил в нем своего крошечного Заратустру. Однажды он сказал отвлеченно и безотносительно: - Друг для меня - это полубог, которому я изо всех сил мешаю стать человеком. - Каким образом? - живо откликнулся Аризонский. - Ну... Загоняю пинками на пьедестал, если ему вздумается спуститься на ступеньку ниже. - Своеобразно. А я стараюсь никого не обременить. Конечно же, Годар отчасти бравировал. Специально - образом действия – он никому не мешал ходить по своим ступенькам, как специально – образом действия - не вторгался в чужие мироощущения Аризонский. Но мысли, мысли!.. Чем скорее расформируется нынешний состав войска, думал Годар, тем лучше будет для Мартина и всего королевства. Человек масштаба Аризонского должен стать исключением в команде армейских карьеристов, что разрушит команду, либо зачеркнуть для себя путь к гражданской карьере через воинскую службу, подав в отставку. Если бы Мартин спросил прямо, что он думает о его будущем, то Годар бы ответил, внутренне съежившись из опасения расслышать мысленный комментарий, что желает другу неудачи на военном поприще. Но Мартин не спрашивал, и Годар имел отсрочку. Все это не мешало ему наслаждаться блаженством хрустального сна и не верить, по большому счету, во что-то большее. Пожалуй, жители Скира тоже находили явь неожиданной и опасались проснуться. По радио передавали сводки самых добрых новостей, преподносимых на ладони классической музыки Европы. Полицейские, в услугах которых особо не нуждались и раньше, словно вымерли, уступив проспект и примыкающие к дворцовой площади улицы служащим королевского войска. Рядовые уже носили нашивки на погонах, но двигались скованно и осторожно, словно на плечах пригрелись листья, которые могло сдуть ветром. Офицеры же старались бывать на людях реже. Гражданское население осторожничало и того больше. Служащие в штатском, проходя рядом с военными по одной улице, сбивались на робкий, крадущийся шаг: не спугнуть бы, не спровоцировать на поступки, недостойные чести мундира! Первый десяток дней новорожденного войска - все еще праздного, так как планы по его непрерывному формированию постоянно уточнялись - установил в Скире хрупкое, как бы хрустальное равновесие. Радиоэфир стали посещать суэнские танцевальные мелодии, но так робко, словно боялись изгнать из дому самих себя. В этот день Мартин поведал о загадочной жизни принцессы Адрианы. Начал он издалека, с трудом преодолевая волнение. Годар догадался о чувствах друга еще во время банкета, но не ожидал, что тот умеет быть столь отвлеченно-многословным. - Не приходило ли тебе на ум, дорогой мой Белый витязь, что цвет твоей ленты, которого и в природе-то, оказывается, нет в чистом виде, все-таки самый естественный? Чистый лист бумаги - самое совершенное творение. Ограниченный человек питает неприязнь к буквам, цифрам, нотам, линиям и другим цветам - все это, как ему чувствуется, порочит белизну. Неприязнь к многообразию, которое он воспринимает как замусоренность пространства, такой человек объясняет в меру своего интеллекта. Но в основе, на мой взгляд, лежит чувство выерности белому, изначальному. Одинаково лишними могут показаться банальный статистический расчет и гениальная музыкальная фраза... Для людей же глубоких, а главное - решительных, умеющих смотреть правде в глаза, многообразие не отменяет, а оттеняет Изначальное. Красиваяпоэтическая строка или математическая формула - способ подчеркнуть белизну. Но как часто мы медлим над чистым листом бумаги, прокручивая и правя варианты в уме! Чем тоньше мы, тем дольше мы медлим. В идеале мы должны заговорить голосом листа, и, чем дальше мы от идеала, тем мучительнее даются нам пробы голоса. Может быть, поэтому мне хочется расставить на библиотечных полках, где пылятся сборники суэнского лубочного мифотворчества, пачки с нетронутой бумагой. Реализацию этого намерения я бы назвал вершиной интеллигентской скромности. Да будет костер белым, а на кусочке пламени пусть пишут другие и о другом. Пусть пишут, пока я медлю сказать о своем. Кто знает, быть может, я медлю нарочно, уступая дорогу... Но с тех пор, как на чистый лист бумаги посягнул дракон, все изменилось. В немыслимо короткие сроки витязи должны исписать горы черновиков, не щадя ни одного клочка. ХОТЯ МЕДЛИТ ДАЖЕ ДРАКОН. Даже дракон пробует голос с опаской перед той изначальностью, что воплотилась в принцессе Адриане. Сколько уж отправилось в корзину глупых черновиков королевского войска, а сколько черновых витязей кануло в Лету! Никто еще не увидел Адриану незаслуженно. Лишь я, недостойный, имел это счастье. Когда-то граф Аризонский короновал на престол своего лучшего друга Джона Лексона. С тех пор род Аризонских и династия Лексонов идут по жизни душа в душу. Короли Суэнии, следуя традиции, заложенной первым из Лексонов, запрещают тиражировать свои портреты. Для суэнских стен испокон веку привычнее изображение Аризонского - единственное, и тоже, к сожалению, лубочное. Скажу без ложной скромности: род Аризонских почитается в Суэнии едва ли не больше, чем королевская династия. Когда я осиротел, король не раз называл меня во всеуслышание сыном, хотя я никогда не жил во дворце - это тоже традиция: Аризонские независимы. И однажды в конфиденциальной беседе король пригласил меня на ночную прогулку с дочерью. О том, где я провел ту чудесную ночь, знают только по смутным слухам, так как указом короля Кевина I, сочиненным в час рождения принцессы - жуткий час кончины королевы Анны, всем, кому бы то ни было, кроме отца, прислуги, учителя и врача, запрещалось лицезреть Адриану до замужества. Многие объясняли появление Указа нервным потрясением: Кевин безумно любил скончавшуюся супругу. Но когда я увидел шестнадцатилетнюю Адриану, то понял, что король предъявил подданным лист чистой бумаги. Перед моим мысленным взором промелькнули ненаписанные тома истории Суэнии. Прошлое, будущее, настоящее стало, как и прежде, Мигом. Сотни молодых людей, лелеющих мечту получить престол и завоевать сердце принцессы Адрианы, готовили себя к подвигу Великого Начала. И медлили, медлили произнести признание. Черновые слова умирали невысказанными, дабы не лечь на лист вкривь. Я не знаю, как описать тебе ту ночь, какие подобрать к ней слова, как не спугнуть... Когда же, как не в безлюдную солнечную ночь, в пору царящего по эту сторону ставней безмолвия, король Кевин мог беззаботно проехать по городу в карете, не опасаясь, что к белоснежному ее платьицу, к нежной не по здешнему коже и чему-то такому, чего не опишешь никакими словами, пристанет соринка ненадежного взгляда?.. В памяти девушки жили только приятные воспоминания, речь ее состояла из слов добрых и вежливых; иное отец и учитель сделали недоступным. Доктор уберег ее кожу от беды суэнских девушек, хотя и сам не знал, в чем причина успеха. Слух принцессы услаждала классическая музыка Старого света. Науки преподавались в меру ее познаний о мире. Познания же были похожи на ночные путешествия в карете по кругу Дворцовой Площади. Ничтожное неверное движение могло погубить это создание - чудесное и одновременно несчастное. Когда привыкаешь к однообразию, начинаешь открывать в нем самые разные и неожиданные стороны. Замкнутый мирок становится неисчерпаемым кладезем. Но это понятно лишь ей - одинокой девочке, которая делает шаг на подножку кареты непосредственно со ступеньки отцовского дворца. Все рассчитано так, чтобы не ступить случайно на землю. Вот и в ту ночь, захлебнувшись на мгновение раскаленным воздухом (она ценила это мгновенье, но лишь мгновенье - не больше!), когда улица, страшно и озорно хохоча в лицо неузнаваемым полуночным солнцем, опускалась, словно штора, между дворцом и каретой, она приготовилась привычно-быстро отринуть штору, чтобы миновать Мгновение Открытой Улицы. Но к Мгновению Открытой Улицы неожиданно прибавилось второе, третье, четвертое мгновение... В течение нескольких секунд король представлял меня Адриане как названного сына. Она не сумела даже ответить на поклон. Она задыхалась, перепачканная неопрятной новизной. Я успел заметить в расширившихся ее зрачках злосчастное свое отражение и попробовал оценить его - ее взглядом: я был явившимся с улицы мужчиной в белом английском костюме, от которого разило потом, потому, что он порядком взопрел от благочестивого трепета и, вдобавок, не умел справляться с растерянностью, как подобает джентльмену. Я был несносен. Не помню, как я оказался во второй карете, вместе с врачом и прислугой. Не запомнил и короткого путешествия. Когда я сошел на землю, принцесса уже пребывала в своих покоях. И все-таки я был счастлив. Не знаю даже, как назвать свое чувство - любовью или жалостью... Годар долго молчал, подбирая слова поделикатней. Чувствовалось, что Мартину важно, как назовет его чувство он. - Да есть ли душа у принцессы?! - Годар не сдержал возмущения и попал в точку. - Души пока нет, - спокойно согласился Аризонский, - душа - это творение двоих. В одиночестве - это черновик. В изоляции - чистый лист бумаги. За право вершить на нем общую судьбу король потребовал голову дракона. И речь, если отбросить высокие словеса, идет не о том, какой станет Адриана в руках принца-победителя, а о жизни. Ее необходимо спасти... Послушай, Годар, ты поедешь со мной биться с драконом? - Конечно. Я же принес присягу. Как только будет отдан приказ, каждый из вас может положиться на меня. - Ты не понял. Я хочу отправиться на битву вдвоем с тобой. С благословения короля, но не по приказу. Войско тут ни при чем. - Да. Конечно. Я пойду с тобой, - деловито отчеканил Годар, сдерживая изо всех сил порыв неуместной, как ему показалось, радости. - Ты всегда можешь располагать моими возможностями. Могу выдать доверенность. Мартин же не стал сдерживаться: стиснул ему руку влажной ладонью, широко улыбнулся и сказал с облегчением: - Значит, я обрел боевого товарища. Послушай, двумя этажами выше - таинственные апартаменты принцессы. Дерзай, быть может, тебе суждено взойти на престол Суэнии. Последнее он произнес шепотом, с некоторой долей лукавства и исчез так же быстро и неожиданно, как получил согласие на свое головокружительное предложение. Годар остался на проспекте дворцового коридора один. Продолжая жить в хрустальной сказке, он принимал любые предложения. Добрые герои этой сказки служили порукой за правильность его решений. Вот и сейчас, подойдя к стрельчатому окну и глядя с высоты птичьего полета - высоты, на уровне которой король обосновал свои рабочие кабинеты, - он ощутил чувство приятной, гордой ответственности за маленькие фигурки в мундирах на плацу - такие разрозненные в своем стремлении маршировать в ногу. Одна фигурка, споткнувшись, упала. Другая, протянув ей крошечную, с мизрнец, руку, помогла подняться. У Годара закружилась голова. Руки его задрожали. Волнение передалось сердцу от ладоней, между которыми словно что-то проскользнуло - незамеченное от прозрачности, похожее на порыв сорвавшегося вниз воздуха. Он судорожно свел руки за спину и сцепил пальцы. В сущности, он завидовал умению Давласа распоряжаться своей жизнью. Память о Лане вспыхнула смутным, полупрозрачным пятном, в котором он не разглядел очертаний. Прежняя неоформившаяся радость вкупе с болью лишь слегка царапнула ладони - не душу! А ведь он пытался прикрыться ею от заоблачных перспектив, которые обрисовал ему Мартин... И без того небрежный в отношении к повседневным обязанностям по формированию войска, Аризонский в последующие дни и вовсе охладел к службе. Несколько раз он являлся на утреннее построение с опозданием, а на упреки сотенных отвечал рассеянной полуулыбкой. Главнокомандующий – Его Величество король Кевин I - пока не удостоил войско чести лицезреть своюперсону. Следовательно, жаловаться на недисциплинированность сотенных можно было разве что подслеповатому советнику по военным вопросам. Да и не пристало офицерам жаловаться друг на друга, во всяком случае, открыто. Ставший вдруг веселым до беспечности, Мартин то и дело куда-то исчезал, и Годар бродил по дворцовой площади в одиночестве, всерьез беспокоясь о том, как бы вороватое государство не отняло у Аризонского душу, ибо государство, по его убеждению, не могло не посягать на единичное. Годар с нетерпением ожидал расформирования войска, ведь офицерский состав никуда не годился. Настал день, когда сотенные, собравшись в кружок после утреннего смотра, попросили их с Мартином задержаться. Устами Стивена было сухо объявлено, что на завтрашний день командному составу войска назначена аудиенция у короля. Речь идет о ходатайстве, об офицерском проекте программы по реализации Нового Архитектурного Плана. От господина Мартина и,соответственно, господина Годара требуется только присутствие. Офицерство надеется, что господа-приятели воздержатся от комментариев в кабинете Его Величества. Несчастные всерьез полагали, будто они с Мартином подключены к дележке сферы влияний... ...Высота птичьего полета держала приемный кабинет короля на крыльях, по меньшей мере, орлиных. Массивная дверь с бронзовой ручкой, приоткрывшись, обнажила просторные розовые стены, не загроможденные мебелью, без портретов. Первым туда проскользнул после приглашения секретаря Стивен. Все остальные нарочно отстали, особенно сильно отстал Годар, решив почему-то войти последним. Однако Мартин, шедший перед ним, вдруг остановился в дверном проеме, шагнул назад и прикрыл дверь перед собственным носом. Оба остались в коридоре. - В чем дело? - удивился Годар, напоровшись на его спину. - Подожди немного в коридоре, ладно? - попросил Мартин хмуро и снова взялся за резную ручку. - Ничего не понимаю, зачем? Если это некий зигзаг конем в сложном мире дворцовых игр, то для такого гроссмейстера, как Аризонский, ход довольно небрежен. "Хитрит он со мной, что ли?" - подумал Годар и, отступив от двери, холодно произнес: - Собственно, если мое присутствие необязательно или неуместно, я могу подождать и в коридоре. Почему бы, собственно, и нет, я и так злоупотребил твоим вниманием. Кто знает, какие у тебя из-за меня неприятности. Мартин коротко взглянув на него, толкнул дверь плечом. - Пошли, - произнес он одними губами. Раздумывать было некогда. Проходя в кабинет короля, Годар почувствовал, как на левую лопатку ободряюще легла ладонь Аризонского. Сначала он увидел лимонное дерево, растущее из глиняного горшка посреди простоватой просторной комнаты. Тоскливое настроение в кабинете можно было распознать уже по беглому взгляду на это неуместное, броское в пустоте деревце. Единственный намек на уют мог бы дать пристроившийся в глиняном горшке кот мышиной окраски, если бы Годар не узнал в нем Норика. Взглянув туда, куда обращали свои взоры стоявшие навытяжку офицеры, - на возвышенность в правом крыле кабинета, где за старинным письменным столом сидел осанистый человек в короне и мантии, Годар опешил, ибо узнал в короле Нора. Ничто в его облике не напоминало более Мартина Аризонского - разве что врожденная аристократичность внешности, которой и тот, и другой были наделены щедрее, чем другие суэнцы. Теперь это был король, величественно расположивший туловище атлета в огненно-красной мантии на фоне черного лакированного стула высотою с трон. Двигая только кистью, он быстро, размашисто писал белым гусиным пером. Динамичность его почерка в сочетании с неподвижностью фигуры, надменно приподнятая бровь и прочие эффекты нагнетали ощущение присутствия расчетливой сокрушительной Силы. Холодно взглянув в сторону офицеров, Нор-король указал небрежным жестом на кресла, стоявшие полукругом на почтительном расстоянии от королевского стола. При этом Нор не оторвался от записей. Скрип пера оставался единственным звуком в этом гнетушем кабинете еще по меньшей мере минут десять после того, как они тихонько расселись. Лица витязей были обездвижены, взгляды ничего не выражали. Еще немного, и Годар чистосердечно принял бы Нора за короля Суэнии. Но усмешка театрального зрителя на лице Мартина, которго он обнаружил с опозданием, не позволила обмануться. - Я слушаю вас, господа офицеры, - Нор ловко сорвал паузу в тот момент, когда оцепенение ослабло, и мысли, надо полагать, не суляшие ничего хорошего, стали понемногу проявляться на лицах обескураженных просителей. Годар заметил уголком глаза, что шут отложил перо и поочередно обводит присутствующих сузившимися глазами, отчего взгляд его вызвал в воображении образ лезвия бритвы. Никто не шевельнулся, так как все были вновь повергнуты в оцепенение. Все, кроме Годара, который получал от комедии удовольствие и, разумеется, Аризонского. Зеленый витязь непринужденно, с достоинством обозревал даль за стрельчатым окном, очень высоким и узким. Годар не сомневался, что он мысленно затягивался в это время папиросой через свой неизменный мундштук. - Вот не ожидал, что моих витязей еще не покинула студенческая застенчивость, - Нор мог быть безнаказанно-саркастичен. Королевское кресло, корона и мантия гарантировали ему неуязвимость в течение выделенного для аудиенции времени, - а между тем, Советники доложили, что бумага, которую вы намерены со мной обсудить, составлена довольно бойко. Полагаю, авторы с удовольствием введут меня в курс дела. Суть, разумеется, мне известна, но хотелось бы услышать детальное, я бы даже сказал, разветвленное изложение, и, притом, авторское. Ну-с, может, кто-нибудь начнет, или мои командиры предпочитают отвечать строем? Зависла пауза, похожая на тяжелый черный занавес, который неумолимо подтягивался к молодым лодям в креслах, чтобы смести их со сцены. Его Величество Нор снисходительно улыбался уголками губ. Никто не желал выступать в роли комедианта, но это было еще глупее, так как в положение жалких и безропотных актеров были поставлены все соавторы ходатайства и увязали в этом положении все глубже. Главный зачинщик Стивен был наконец вынужден вскочить со своего места. - Позвольте представиться, Ваше Величество, - Стивен Ментон, командир Синей сотни, - отрекомендовался он так, как и полагалось по уставу, но повышенным, взвинченным голосом. Он злобно уставился псевдокоролю прямо в глаза, полагая с честью осадить зарвавшегося плебея. Нор изобразил на лице деловитую озабоченность. Иронии как не бывало. Перед участниками и зрителями спектакля восседал мудрый государственный деятель, который повел беседу кружным, скользким путем. Сначала он деликатно поинтересовался происхождением Синего витязя и попросил немного рассказать о себе с такой неотразимой любезностью, что Стивен не мог увернуться от вежливого и исчерпывающего ответа. Видимо, он надеялся переиграть Нора в аристократичности манер. Но далее Нор перешел к деловой части и задал несколько поразительно точных вопросов, касающихся финансовой стороны представленного проекта. Вопросы показали присутствующим, что королевский шут обладает отнодь не шуточной компетентностью, и Стивен, принужденный к изложению собственных предложений, которые преподнес, как коллективные, был вынужден продемонстрировать еще и тайники собственного профессионализма. Его попытки соскользнуть на снисходительно-популярное изложение, предназначенное для дилетанта-плебея, Нор молниеносно пресекал глубиной профессиональных замечаний. Синий витязь, дабы не потерять остатки аристократического достоинства, так и не сумел отказаться от роли. К концу аудиенции он осунулся и ссутулился, речь его стала бесцветной, машинальной. Когда он переставал слышать вопросы, Нор выжидательно молчал, не изменяя, однако, глубокомысленного, в меру надменного выражения лица, которое было обращено к Стивену с вниманием, похожим на роковое внимание толпы. Не глядя Нор протянул руку к стопке книг на столе, снял верхнюю - это были "Записки" графа Ника Аризонского - буквы на обложке выводились суэнскими полиграфистами крупно, позолотой. Он деловито раскрыл книгу на середине и принялся невозмутимо вписывать между строк отдельные фразы Стивена. Заметив это, Синий витязь смертельно побледнел и замолчал окончательно. - Уже все? - спросил Нор с легким удивлением, не отрываясь от записей. Он больше не глядел на ходатая. - Да, Ваше Величество! - нервно сказал Стивен и, подавшись вперед корпусом, завел руки за спину. Щека его дернулась. Видимо, он приходил к решению сцепиться с обидчиком врукопашную, ибо сообразил, что терять осталось не так уж и много. Однако Нор с шумом захлопнул книгу и поднялся. - Благодарю вас. Господа офицеры, я подумаю над вашими предложениями, - промолвил он сухо и встал вполоборота, поправляя мантию. - Желаю успехов на ратном поприще. Сотенные командиры повскакивали, гремя креслами, и бросились в двери, как мальчишки. - Господин Мартин! Господин Годар! - крикнул вдруг Нор громовым голосом. - Задержитесь, пожалуйста, вас ожидает король. Витязи, названные по имени, и так задерживались. Однако, последней фразой Нор демонстративно отделил зрителей от комедиантов. Годар почувствовал неловкость. Сколько ни желал он размежеваться с сотенными, взяв себе в союзники Мартина, а когда час пробил, в душу закралось ощущение нечистоты. Возмездие, устроенное Нором, было справедливым, но к горлу вдруг подступила тошнота, как будто он задавил нечаянно котенка, как это случилось однажды в детстве за рулем мопеда. Он не смел повернуться лицом к двери, в которую высыпали гурьбой сослуживцы. Тем более, что вниманием завладела розовая стена за спинкой королевского стула. То, что представлялось стеной, фоном, дрогнуло и взлетело вверх, обнажив настоящую стену: белокаменную, и в ней низкую дверь, куда не медля направился Аризонский, дав ему на ходу знак следовать за собой. Годар не успевал обдумать каждый новый поворот. Неожиданности в Скире плодились и властно вели за собой быстрее, чем он мог разобраться со своими ощущениями. В душе скопилась груда неосвоенных впечатлений. Внутреннее смятение, глубинное недоверие к происходящему пускали ростки втайне от него самого и были тем скрытым фоном, на котором разворачивалась самая большая и красивая сказка его жизни. Теперь он не знал, как составить мнение о настоящем короле и был ли король, которого он увидел за шахматной доской в уголке захламленной комнаты, настоящим. Судя по тому, как сердечно приветствовал его Мартин, назвав "Вашим Величеством" и по тому, как Его Величество по-отечески обнял Зеленого витязя, выходя из-за столика, где играл сам с собой, король все-таки был настоящий. И все же мнение о нем не складывалось. Книжный эталон не подходил, а тот, что имелся, наверное, в душе каждого суэнца, был ему неизвестен, представлялся ускользающим, изменчивым. Мотки проволоки, столярные и слесарные инструменты, разобранный радиоприемник, куски минералов, древесная стружка, стопки газет, стаканы, колбы, горшки с кактусами, рулоны шелка, жестяные банки с малярными красками и кистями в них, тюбики акварели вкупе с кисточками - все это громоздилось вперемешку на нескольких узких свежевыкрашенных столах и лавочках. Два шкафа были набиты книгами и потертыми тетрадями разной давности. Книг и тетрадей было больше всего остального. Неровные стопки видны были даже на полу и на том угловом столике, где сидел, ссутулившись над шахматной доской, когда они вошли, щуплый господин в спортивном костюме и промасленном, прожженном кислотами фартуке. Проседь в его густых вьющихся волосах напоминала проволоку в замысловато перекрученном мотке. Цвет лица у короля был пепельно-серым, как и веселые подвижные глаза, которые очень подошли бы к лицу молодого брюнета, каким, надо полагать, и был король прежде. - Кевин, - представился он, протянув руку Годару после того, как выпустил из объятий Мартина. Как тут быть с уставом и этикетом? Годар машинально подал королю руку как новому знакомому и назвал свое имя. - Рад наконец вас видеть, - сказал король, заискивая. - Наш друг Мартин только и говорит, что о вас. Наш друг и члены Шахматной комиссии. Турнир выявил у вас задатки талантливого полководца. - Простите, Ваше Величество, но я не победитель. Одну партию я проиграл, а другую с трудом довел до пата. Суэнские власти то и дело заблуждаются на мой счет. Мое назначение в войско - ошибка. Она дала мне преимущества и много счастливых минут. Если теперь меня отлучат от выполнения воинского долга, я стану самым несчастным человеком в стране. Но, Ваше Величество, произошла ошибка - я не могу скрывать это от вас. - О, мой друг, члены Шахматной комиссии не могут заблуждаться. Вы довели обе партии до голого короля. Анализ показал, что, даже осознавая неминуемое поражение, вы не допускаете и мысли, чтобы сдаться без боя. Вы сражаетесь до последнего хода, дорогой Годар. Это очень ценное качество здесь, в Суэнии. Ведь по воле судьбы молодые витязи стали взвешенными в делах и неумеренными в развлечениях. Вы же сдержанны на досуге и безрассудны в бою. - Но, Ваше Величество, я никогда не воевал. - Не будем церемонными, мой друг. Называйте меня по имени, как принято у добрых друзей. Вы очень доблестный и, к тому же, очень искренний молодой человек. Вижу теперь и сам то, что знал со слов Мартина, а уж ему в искренности и проницательности нет равных в этой стране. Присаживайтесь, друзья. Ты, Аризонский, садись напротив. Доиграй, если не возражаешь, партию за черных. Впрочем, у нас важный разговор, а два серьезных дела не делаются одновременно... Боже, как я рассудителен, как я стар! – король пожурил сам себя и взглянул вопросительно на Мартина. - Ну что вы, Ваше Величество, дай Бог нам отыскать в уставших до времени душах хоть половину вашей бодрости, - это сказал Мартин, и король немедленно расхохотался, закинув руки за голову и артистично устремив взор к потолку, да так, словно прилег на песок у моря, подставив лицо солнцу. Электрическая люстра в конфиденциальном кабинете короля, бывшим одновременно мастерской, складом, убежищем, библиотекой, пивной, научной лабораторией, сияла и при дневном свете. Казалось, король и в самом деле умеет принимать загар под люстрой. Или учится этому делу, тайно экспериментируя. - Не хочешь ли ты сказать, что Кевин легкомыслен? - спросил король шутливым тоном, но в голосе его Годару почудилась боязнь. Суетливо выпрямив осанку, король придвинулся к краю стола, положив на него кончики пальцев. Руки его были белые, тонкокостные. Пальцы длинные, изящные, трогательно прилегавшие один к одному, как дети, созданные для нервной скрипки. Юношеские руки. Да, в короле Суэнии определенно было что-то от юнца. - Ваше Величество, мы же с вами договаривались - в моих словах нет второго плана. Если возникнет необходимость в критичном высказывании, я допущу его без околичностей, как сейчас, - в голосе Мартина зазвучала детская обида. Следующую мысль он изложил, посмотрев в глаза Годару: - Безрассудство безрассудству рознь, не правда ли, Ваше Величество? Белый витязь может подумать, что мы воздаем хвалу слепой, неумной храбрости. Теперь настал черед обидеться Годару. - Государь, я вовсе не приписывал себе доблести. Не могу знать твердо, какой именно род храбрости к лицу офицеру Суэнии, но на безумца я похож еще меньше, чем на труса. Я странник, но не безрассудный романтик, господин Кевин. Я надеюсь, что враг так же реален, как король Суэнии. Трудно сказать, на кого он так обозлился: на Мартина, допустившего подковыристое высказывание, или на себя самого за то, что углубился в неведомое так бездумно. Вот сидит, неудачно щелкая зажигалкой, потемневший лицом витязь. Вот припудренный пылью чудаковатый король в фартуке пролетария, - он зарделся и одновременно воспрянул духом, как девица, получившая первый нескромный комплимент, - этот пленник придворного этикета, выпрашивающий у иностранца фамильярности. Вот шахматная доска, за которой король играет в сражения. А за стеной гениальный, предприимчивый шут, возможно, сбивает спесь с министров... Доведенная до лоска чистота и чудовищный беспорядок связаны в этой стране так же, как седые и черные волосы в спутавшейся нечесаной шевелюре Кевина. Ясности нет ни в чем. Разве не этого искал неприкаянный странник? Что же хочет он для себя прояснить, отчего раздражен? Асимметрия от хлама в убежище короля бесит его. А ведь прежде Годар мечтал о таких королях! - Я рад, дорогой витязь, что ты отделил себя от суэнских юношей, - патетично произнес король, вперив ему в лицо увлажнившиеся глаза. Они словно вспыхнули синим пламенем с пеплом, после чего зрачок растекся смолою почти до краев радужки. Сверкнула на мгновение тонкая улыбка. Король, ставший черноглазым от пожарища в душе, заговорил со странной болью, замешанной на беспросветной веселости: - Помнишь, как сказал поэт:"Юноша бледный со взором горящим..." Проклятые книги, проклятая музыка, проклятые науки и необузданное солнце Суэнии повернули нас спиной к самим себе. Человек обиделся на животное и бежит от него к другому животному, думая, что спешит к себе в гости. В Краю Вечного Полдня болезнетворные микроорганизмы размножаются быстрее, единичные случаи заболевания разрастаются в эпидемию так скоро, что на ликвидацию мерзости в зародыше просто не хватает времени. Произвол - цена за скорость. Правда, солнце Суэнии щедро врачует то, что невольно провоцирует - физические недуги. Иммунитет суэнца так силен, что эпидемии мы предполагаем, так сказать, чисто теоретически. Но в остальном Произвол и Причудливость – верховные правители. Будущее - наш враг. Культура и цивилизация - костыли, сделавшие животное двулапым и подломившие веру в собственную скорость. О, как больно ветер гладит кожу, оставшуюся без шерсти! Как нестерпимо прикосновение малой травинки! Первые суэнцы ограничили доступ плодов просвещения из Стран Неестественной Ночи и тем самым прикрыли по-хозяйски дверь. В оставшуюся щель просачивался строжайший минимум. Информация о научных открытиях, товары и книги - особенно художественные – тщательно отбирались. Но передозировка все-таки наступила. Горе нашим барышням - кожа их роговеет, а души черствеют! Горе витязям - они уже стали бледными юношами! Взоры юнцов, зажженные тоской по идеалу, полны еще блеска. Но разве легче оттого, что они освинеют чуть позже своих подружек? Тех подружек, которых начали потихоньку презирать за потерю эстетичности. Ха! Изнеженные юноши теряют не только головы, но и способность к воспроизводству. Они бегут в неведомые страны за прекрасными принцессами - теми самыми, что явились к нам призраками из романтических книжек вашего прошлого. Бегут, отказываясь служить Адриане - принцессе Вечности. Они догадываются, что недостойны Ее. И отворачиваются от своих подружек потому, что чувствуют, что будущее - враг их. Будущее предстанет в виде свиного рыла, которое окажется тем несносней, чем тоньше были их пальцы - пальцы музыкантов. Король сжал кулаки. Годар невольно скользнул взглядом по этим маленьким, нежным рукам, отражающим по-юношески бессильную ярость. Заметив это, Кевин нервно разжал пальцы и положил на шахматную доску развернутую ладонь. Ладонь была грубой и темной, со множеством глубоких линий, в которых въелись тушь и древесная пыль. Это был лишь верхний, видимый слой. Рядом с доской, откуда упало несколько фигур, лежал рубанок и дощечка с завитками стружек. - Причудливости и произволу может положить конец только единичный гармоничный акт. Лишь единичное становится в этой стране массовым – это последнее мое открытие, господа. Я долго комбинировал и буквально ворожил над составами войска и пришел к банальному выводу: лучшее общество - двое, мои витязи. Сын мой Годар, ты цельный и сильный, ты странствовал вне этого мира. Убей дракона и возьми мою дочь. Правь Мигом. Ты такой же, как Мартин, в которого я верю больше, чем в Бога. Ты поддержишь его там, где он не смог бы поддержать себя сам. Престол и руку принцессы получит тот из вас, кто нанесет врагу последний, смертельный удар. Думаю, вы одинаково отважны, и первенство в общей победе - дело случая. Борьба за первенство не разведет вас в разные стороны, как это случается с моими офицерами. "Горе мне, какие надежды на меня возлагают! - думал растроганный Годар. - Я знаю, что нужно отказаться, но мой отказ убьет их. Я заигрался в доблестного рыцаря и связал их верой в себя. Горе мне и этой стране, и клянусь, я умру, если подведу их! Умру в тот же миг..." - Я не подведу вас, Ваше Величество! - эти слова словно произнес за него кто-то другой - мудрый, сильный, надежный. Этот огромный другой человек раздулся, как парус под напором трепетно-теплого веселого ветра, которым одарил его Мартин, широко улыбнувшись. - В этом бледном юноше я не сомневаюсь! - король хлопнул Белого витязя по плечу, после чего пафос его сник. Кевин преобразился, став вдруг педантично серьезным. - Будь вы поэтами, что способны только разозлить дракона, я бы немедля применил силу, чтобы удержать вас от битвы. Некоторые юнцы, не испросив королевского благословения, а, главное, не оценив своих возможностей, отправляются на поиски дракона тайком. Похвальное стремление к добру в условиях Произвола возвращается к нам в виде мести рассвирепевшего чудовища. Если предчувствие не обманывает меня, цена за поражение таких богатырей, как Белый и Зеленый витязи – жизнь принцессы... Впрочем, я бываю мнителен. Я всего лишь жалкий старик. Войско мое не образумит витязей-поэтов. Если нынешние юноши не образумятся ко времени, когда отойдут в иной мир прочие старикашки, бразды правления перейдут к Ее Величеству Аномалии. А ведь в войско проходит цвет нашей молодежи! Остальные - неумны, да простит меня Бог. Или бесчестны, как господа, что побывали сегодня в соседнем кабинете. Кевин пригорюнился. Аризонский же принялся деликатно уводить его от мыслей о собственной старости. Видимо, Кевин еще не решил, к какой возрастной группе себя отнести. Достали потрепанную карту. По ней король показал Годару путь к Безымянному озеру, вблизи которого и обитал, как предполагали, таинственный дракон. В юности принц Кевин подошел к озеру с наспех сколоченным отрядом добровольцев. На пустынном берегу витязи обнаружили следы давнишних битв: копья, мечи, кости, человеческие и лошадиные черепа, тряпичную ветошь... Отряд простоял на поле сорок суток, но дракон не обнаружил себя и не вышел на битву. Когда же витязи попытались обойти озеро с тем, чтобы пробраться на противоположный берег - путь преградила огненная стена. Ничто не горело в этом диковинном огне: ни трава, ни кусты, ни одиночные деревья. Стена пожирала лишь людей, попытавшихся пройти ее насквозь. Еще тогда будущий король заподозрил, что дракон н трус. Он не может противостоять во плоти отряду. Дракон выходит на битву с одиночками, решил тогда Кевин, и повернул отряд назад. Он мог бы, конечно, вызвать чудовище на единоборство, но счел, что слепое безрассудство не к лицу последнему отпрыску королевского рода. Вернувшись в Скир, Кевин принял от отца корону и посвятил спасенную жизнь служению на благо отечества. Во все время своего правления он пресекал под разными предлогами попытки организовать новый поход ополченцев. Регулярное королевское войско, по его сегодняшней мысли, - не более, чем школа гражданского мужества и становления. Победителей дракона пестуют не в казармах. Королю доставляло удовольствие рассказывать о днях свей молодости, в том числе и о тех, что провел он с товарищами, пируя на привалах по пути из бесславного своего похода. По ходу рассказа он цитировал Шекспира. Вспомнив покойную супругу, король всплакнул и погрузился в мрачную задумчивость. Из безмолвия его вывел слуга, внесший торжественно клетку, обмотанную черным шелком. Шелк представлял собой широкую ленту вроде тех, что носили сотенные командиры - только этой ленте, казалось, не будет конца. Водрузив клетку на стол и удалив слугу, король принялся оживленно "разбинтовывать" прутья. Лента, ниспав ему на колени и на пол отжившей плоской змеей, развязала зыки волнистым попугайчикам числом не менее четырех десятков. Сжатые до того в тесные шеренги на двух жердочках, они бились теперь с гомоном о прутья. Годар услышал немыслимую комбинацию обрывков фраз: - Он же фискал... - полезно для души... Какого черта... В конце концов... дракон не тронет принца, а всем нашрм дурам адское пламя полезно для души... Газеты, свежие газеты!.. Посмотри, Джон, у тебя шнурок развязался... Неужели Комиссия не отметит моего сына?.. Отмойте суэнское золото... оно шелк... Проклятый Сильвестр когда-нибудь да сдохнет... Господа, помолимся за счастье Суэнии... Блеск... Дочь Кевина... а не так уж!.. Дочь Кевина... а не так уж!.. - Как будто ты видел ее, дурак! - расхохотался король. - Дурак... как только... сноб... - любезно откликнулись из клетки тремя голосами - женскими и мужским. В этой веренице Годар узнал голос Стивена. Попугай сказал с присущими этому голосу циничными нотками в патетичной обертке: "В конце концов... дракон не тронет принца, а всем нашим дурам адское пламя полезно для души... Дочь Кевина... а не так уж!» - Достоверные источники, - победоносно кивнул король на клетку и, вкрадчиво глянув Годару в глаза, ласково погладил его ленту, - самые преданные и беспристрастные информанты. Так называемая Почта Попугаев при Птичьем Дворе - мой скромный вклад в усовершенствование разведслужбы. Мы записываем это на пленку, а после распознаем голоса и выходим на их носителей; сопоставляя и учитывая высказывания, выявляем тем самым динамику общественного мнения. Кроме того, мы работаем с Персональными Источниками. Ну-ка, где моя Марьянушка? В то время, как другие попугаи метались с гомоном по клетке подобно мальчишкам-газетчикам, одна птичка, желтенькая, понурая и худосочная, с недостающим пером в хвосте, все еще не покинула своей жердочки. Кевин не без труда выманил ее в крысоловку, которую вынул из кучи железок под столом. Общую клетку он накрыл подвернувшейся под руку мокрой тряпкой. Дождавшись тишины, птичка взмолилась: - ...Сотенный командир Годар - агент шута Нора! Не позвольте распутнику разрушить через свою агентуру оплот надежды на спасение Отечества – войско Вашего Величества. Государь, допросите попугая Норика - в сплетни, которые разносит этот пройдоха, вплетено и ваше доброе имя, а не то я подстрелю эту тварь собственными руками... - Надеюсь... - Годар привстал от неловкости и возмущения. Краска стыда за других подступала так некстати. Король мог усмотреть в ней косвенное подтверждение вины. Но Кевин зарделся и сам, ибо расслышал бой курантов. Забросав обе клетки тряпками, он вышел на середину комнаты и скованно пробормотал, уставившись в немытые ладони: - Да... Это несерьезно... Не обращайте внимания, господа, я всего лишь хотел вас развлечь... Кажется, я опять опоздал к обеду, Адриана беспокоится... Иногда приходит в голову нелепая мысль - а не послать ли вместо себя Нора на семейную трапезу? Он прилично одет. Тень задумчивости легла на постаревшее лицо. Короля не надо было знать, чтобы разглядеть за созерцательной позой потерянную нить мысли, белое многоточие, после которого могло последовать любое продолжение. Властная, бешеная мысль Мартина расползлась по образовавшейся бреши жуткой кляксой. - Но... Ваше Величество!.. - взгляд Аризонского говорил сам за себя. Бегущие в панике львы, столкнувшись с твоим взглядом, впадают в оцепенение и пятятся на исходные позиции. Словно напоровшись на суровую стену, король, вздрогнув, собрался с мыслями и вернулся в Кевина. Он был недоволен тем, как его вернули. - Я должен покинуть вас, господа! - сообщил это вернувшийся король сухим, официальным тоном, - Надеюсь, операция пройдет без осложнений. Офицерам королевского войска будет объявлено, что я поручил вам разведать обстановку на подступах к Зоне дракона. Для всех остальных задание не уточняется. Некоторое время мы сможем поддерживать стабильность в городе, не меняя нынешнего состава войска. Но только некоторое время: ведь для того, чтобы лопнул пузырь, не обязательно дуть на него, не так ли? Желаю удачи. Когда Кевин оставил их, так и не подав руки, не обнажив взгляда, Годару почудилось, как Мартин неуверенно сказал: - Тебе не кажется, что король заслуживает уважения хотя бы за то, что он - отец Адрианы? - Да, - машинально согласился Годар. Взгляд его на понурую желтую птичку в крысоловке с наброшенной поверх тряпкой. - Значит, ты согласен с решением короля? - спросил Мартин с затаенным восторгом. - Конечно. Я же тебе говорил: все вы можете положиться на меня. - Пошли же скорее ко мне - обсудим детали! Проходя через официальный кабинет короля, Годар задержался возле лимонного дерева, где возился с лейкой и лопаткой шут Нор - уже без мантии и короны, по-домашнему расслабленный, будничный. Сизый попугайчик на его плече, расправив крылья, галантно отставил лапку с крошечным агатовым перстнем. - Благодарю вас, - смущенно сказал Годар, протянув Нору руку. Он, собственно, не знал толком, за что благодарит шута. - А, это вы, - Нор, не заметив его жеста, сердечно взглянул на него взглядом старого, умудренного друга. Печаль плескалась в этих глазах, как могучее бездонное море, щадящее свои берега. - Не отворачивайтесь от Мартина, будьте великодушны с ним, - попросил он далеким изменившимся голосом, идущим словно через толщу вод и не нарушающим при этом глади. - Почему я должен от него отвернуться? - Не отворачивайтесь, даже если он принесет вас в жертву. - Не понимаю, о чем речь, - возразил Годар нетерпеливо, сухо. Он поспешно догнал Аризонского. Тот, не заметив его отсутствия, размышлял вслух: - Я ведь вот что подумал: не много ли я взвалил на твои плечи? Может, ты хотел бы вернуться домой? Это сложно, но я, если надо, устрою. Иностранцы присягают на особых условиях. Этот пункт в Уставе лишен ясности, думаю, можно найти зацепку и расторгнуть обязательства. Тем более, что ты - первый иностранец на воинской службе. Я втянул тебя в опасную историю, сознаешь ли ты это?.. Вконец ошалевший Годар, слушая все это, усмехнулся в мыслях. Он-то знал, где его дом. ПРОДОЛЖЕНИЕ - по ссылке http://iaelita.ru/aelitashop/item/doroga-cveta-sobaki.html (Друзья и знакомые могут писать мне лично - я вышлю бесплатный экземпляр). © Наталья Гвелесиани, 2011 Дата публикации: 02.02.2011 17:47:09 Просмотров: 2515 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |