А иначе - никак
Владимир Левченко
Форма: Рассказ
Жанр: Просто о жизни Объём: 13025 знаков с пробелами Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Вторую неделю с августа на сентябрь сплошные тучи смывали позолоту с остывающего солнца. Губительный зной принесло оно в это лето. В апреле, в двух шагах от зимы, когда только-только поредели метельи космы, все звали солнышко, а оно едва теплилось белёсым пятном в мглистой вышине. -Весна нынче поздняя,- с сожалением говорили друг другу люди и томились в ожидании оранжевых лучей. Опостылевший же снег дряхлел и чах, но не отходил и кое-где в тенистых местах утаился до разбухших рогатинок на тополях. До предела разбухли они под занавес первой майской декады. Тут, наконец, и обласкал их горячий небесный рыжик. Клейкая шелуха стала бесполезным мусором, а ветки сплошь покрылись маленькими зелёными язычками. Высь день за днём неизменно голубела, мир преобразился, в душе царила беспричинная радость. И одно казалось совершенно бесспорным: всё плохое ушло в прошлое вместе с морозами. Солнце же принесло новое, хорошее – и жить совсем скоро станет лучше. Сначала жара прикончила травы. За май, июнь, а потом и июль земля не приняла от неба ни дождинки. Тощий сенокос сулил коровкам к первым заморозкам длинные ножи. Хлебным полям повезло не больше. Они, дав короткий стебель, вскоре загрустили, затем затосковали и пожелтели во младенчестве. Задолго до уборочной предусмотрительное радио уже подготавливало народонаселение: «Неурожай может вызвать рост цен на хлеб». Губительный зной лютовал всё лето. И вот, когда от августа остались крохи, небо опомнилось: теперь вторую неделю воздух морщился без перерывов от мелкой водяной ряби. - От ить зарядил, будь неладен,- бормотала сухонькая невысокая старушка в старом тёмно-синем плаще с большими чёрными пуговицами. Она двигала по тропинке безразмерные галоши, богато облепленные жирной огородной землёй. Грязь. Прошаркав через шесть своих соток, похожих на кашу-размазню из чёрных зёрен, старушка оказалась на крыльце дома и взялась за дверную ручку.- До конца всё сгноит. - Здравствуй, баба Дуня!- крикнул с дороги высокий русоволосый парень лет двадцати. Он как раз проходил мимо под чёрным зонтом. - Это кто это?- повернулась на голос старушка.- Не разгляжу далеко… - Да я это, Лёшка Печёнкин,- ответил парень и простодушно улыбнулся, показав сразу все свои ровные и белые, как фарфоровые, зубы. - Это Лёшка-то,- ухватилась баба Дуня за деревянные перильца на две ступеньки.- Ты погодь-ка, погодь, мне два словечка тебе… И она потянула к калитке свои тяжёлые галоши. Лёшка свернул с дороги и, стараясь не наступить в самую грязь, зашагал навстречу. - Чего тебе, баб Дунь?- подошёл он первым. - Я тебя чего спросить-то хотела,- подоспела к калитке и сразу опёрлась на неё старушка.- Ты Тольку Рыжова давно видал? - Да, кажись, весной ещё,- припомнил Лёшка,- а чего ты про него? - Вот и именно, что весной,- ответила баба Дуня и почему-то Лёшке погрозила согнутым указательным пальцем.- В апреле ажно вучер у меня забрал, калоши обещал привезти – и нету, ни Тольки, ни калош… бесстыжий. - А-а, ты про ваучер,- сообразил Лёшка,- так он их тогда по десятке у всех скупал. Чего ж ты у него деньги не взяла? - Так он же калоши мне новые обещал, вот я и жду. Мои-то худы совсем, поистрескались давно, а эти от Вани мово остались, здоровенные. Так и в них уж дырки, чулки-то у меня мокры все. Как же жить с такими калошами? - Ну-у, баб Дунь, Толька уж и думать забыл про твои калоши. Он на тех бумажках, что по десятке стоили, большие деньги заработал и много-много магазинов открыл, лампочки продаёт. - Так что ж он мне калоши-то новые не привёз? Куды я в таких?- пытала старушка покорно слушающего Лёшку.- Ботва, вон, заклякла совсем, картоху скоро копать, а я в калошах худых по грязюке… - Да-а, дожди одолели… - Так вот…как напасть какая. И в курятнике тоже, булькат и булькат, булькат и булькат. Жестина-то на крыше завернулась, крыша бежит. Я тазы ставлю, а полны выносить – руки не дёржут. Ковшиком черпаю да черпаю, а курочки мои в воде ходют. Баба Дуня говорила и смотрела на Лёшку так, как смотрят на наконец-то приехавшего врача скорой помощи. Он приехал и привёз с собой чемоданчик, в котором обязательно есть то самое спасительное лекарство. А Лёшке почему-то вспомнилось сейчас, как мамка говорит ему семилетнему: «Ты сестрёнке младшенькой оставил конфет, или сам все съел?» - Ты, баб Дунь, глянь, промокла вся,- сказал он старушке,- и платочек, и плащ у тебя насквозь. Иди в дом, обогрейся, а я сейчас до дому и вернусь, крышу твою посмотрим. У деда Ивана инструмент остался какой-нибудь? - А ты в кладовке в сенях-то поройся. Я с похорон с самых там ничего и не перекладывала, только банку каку или крупу. Всё, как было. - Ну, так и иди в дом, хватит мокнуть. - Так придёшь, что ль? - Приду, приду, щас, до дому схожу,- повернул Лёшка от калитки. Где-то через час в резиновых сапогах, затёртых джинсах, старой куртке и серенькой кепке он вернулся. Баба Дуня в дом не зашла и ждала его на крыльце под навесом. - Ты так и мокнешь стоишь,- покачал головой подошедший Лёшка. - Так тут-то мне не мокро,- ответила старушка,- тебя, вот, дождалась. - Так ты давно уж промокла…иди, иди, заболеешь ещё. Я щас гляну, чего там у тебя с курятником, а потом в кладовке инструмент посмотрю. Чего спросить, так я зайду. Баба Дуня потихоньку повернулась и пошла в дом, а Лёшка направился смотреть старушкины постройки. Они стояли за домом у огорода: просторный сарай, ныне пустой, и сбоку к нему небольшой курятник. Всё старое, из видавшего виды дерева. Высоты птичье жильё оказалось такой, что Лёшка прямо с земли разглядел причину куриного бедствия: крайние доски обрешётки сгнили и отпустили гвозди, а ветер, конечно, приподнял и заломил лист жести. Вот крыша и протекла. - Так, понятно,- рассуждал сам с собой Лёшка,- теперь бы ещё найти, чем заменить. Во дворе рядом ничего подходящего не было, и парень отправился в сарай. За дощатой, со скрипом открывшейся дверью царили неподвижность и тишина. Только мелкие капли дождя колко царапали крышу. Пахло пылью, и слабый дневной свет с улицы сочился в частые узкие щели в стенах. Один угол в сарае оставался отгороженным, хотя уже много лет баба Дуня свиней не держала. А в другом углу на попа стояло три двухметровых доски. - Вот они, тесинки, красавицы,- сразу увидел их Лёшка,- как на заказ. Молодец дед Иван, запасся же. Оставалось найти инструмент да уже и заняться самой крышей. В той кладовке в дальнем углу сеней, о которой говорила баба Дуня, нашлись старая пилка, молоток, гвозди. Лёшка взял всё это и снова отправился под дождь, а через час, промокший так, что вода под одеждой текла по его телу везде и всюду, зашёл в дом. - Всё, баб Дунь,- заулыбался он с порога,- не текёт больше твой курятник. - Никак, залатал уже,- встретила его старушка. На ней была чёрная кофта поверх длинного пёстрого платья. Невесомые седые волосы под белым платочком. - Ага, теперь всё ладом. Инструмент я обратно в кладовку положил.- Лёшка стоял у порога, и с его куртки и штанов обильно капало на красно-серую полосатую самотканую дорожку.- Ну, ладно, теперь домой пойду. - Куды ж ты такой?!- запротестовала баба Дуня.- Измок весь… Сымай, давай, мокроту с себя, щас сухое дам. - Да ладно тебе, мне до дому два шага… - Сымай, не спорь. Чай с пряниками будем пить, и награду одну хочу тебе дать, за сердце доброе. Баба Дуня пошла в комнату к старомодному светлому лакированному шифоньеру, а у Лёшки от неожиданного разговора загорелись щёки. Пока старушка ходила в комнату, он сконфуженно мялся на одном месте. - На вот, штаны и рубаху,- вернулась она и положила на ближний к Лёшке табурет сухую одежду,- переоденься. Мокрое прям тут на пол скинь. А обутки твои где? - За дверями в сенях. Да они сухие… - А застынут там, так ногам посля холодно будет. - Да не-е, нормально. - Ну, переодевайся да к столу иди. Сказала и ушла за шторы на дверном проёме в комнату. Лёшка спешно, суетливо снял с себя мокрую одежду и надел сухую. «Какая она белая,- подумал о рубашке,- прямо нарядная». Ткань мягко легла на плечи. - Ты зачем рубашку-то такую хорошую?- раздвинул Лёшка шторы.- Дала бы старенькую какую-нибудь. - Проходи, усаживайся,- ответила баба Дуня. Она уже сидела за небольшим прямоугольным столом по центру небольшой прямоугольной комнаты. Белая скатерть, две белых чашки на белых блюдцах, белая круглобокая сахарница, белая тарелка с пряниками, красный пузатый чайник с чёрным свистком на коротком носике. Вот и всё, что было. Ещё зелёная коробочка с пакетиками чая. - Зачем, говорю, рубашку-то такую белую, хорошую?- повторил Лёшка, разворачивая к себе стул с высокой спинкой. - Так и хотела самую белую, самую нарядную. Смотри, как тебе впору пришлась,- дрогнувшим голосом произнесла старушка. Взгляд её остановился, замер на Лёшке, словно она видела что-то невидимое.- Петеньки, сыночка моего рубашка … - А-а…- бессмысленно, машинально акнул Лёшка и почувствовал, как кожу на плечах лизнул холодок. - Ты не пужайся,- посмотрела баба Дуня в его серо-голубые глаза,- она ить новая совсем. Петенька и надеть-то её не успел ни разу. Всё празника хотел. Говорил, вот заработает денег много, тогда и празник будет. Уехал за ними на Севера, да и не вернулся, сгинул на Северах этих проклятых. Одна рубашка нарядная для праздника в шкафу осталась. Баба Дуня замолчала и часто-часто заморгала. Морщинистое лицо её сморщилось ещё больше, щёки дёрнулись, губы задрожали. Лёшка смотрел и думал: «Сейчас заплачет». Старушкины глаза, уже маленькие от старости, сами, как две слезинки, готовы были пролиться на морщины. Они искрились, отражая дневной свет, две последние росинки бесценных духов. И как только они иссякнут, улетучатся, сразу же остановится и будет предан тлену уставший от долгой службы хранящий их сосуд. Баба Дуня не заплакала. - Слёзки мои горе высосало. Нету больше слёз. Я по сыночке моему сердцем плачу. Кровь у меня горючая, в груди пекёт да жгётся. - Помолчали. - Ой, чего ж я замаяла тебя совсем горечами своими,- спохватилась баба Дуня.- Лей в чашки-то, кипяток стынет. Лёшка взял чайник. Заварили пакетики, положили сахар. Стали пить чай. - А кто тебе в магазин ходит?- спросил он, откусывая пряник. - Да, то сама доплетуся, то из соседей кто чего купит, как попрошу. - Тяжело одной…снег скоро повалит… - Какой уж год. С людями-то куды ни шло, а одной, так тока сгинуть. Ты и сам тожа, чурки мне в прошлом годе колол. Щас вот опять… - Да, ладно тебе,- смутился Лёшка. - А мне без этих-то ладно не прожить. Тока в дом казённай, для стариков, а я не хочу. - Я в новостях в прошлом году слыхал, что в каком-то городе в доме престарелых четверо стариков прямо в кроватях под одеялами насмерть замёрзли. Не топили. - Вон как… страсть какая. Пущай, как повернёт, а уж лучшей дома. Да и осталось-то мне малым-мало. Сон часто вижу, будто поле – ромашки, васильки. И мы там с Ваней моим, молоденьки совсем. Стоим, улыбамся, смотрим друг на дружку. Наверно, скоро уж пойду к нему. И сыночка мой, мож живой где, а мож с Ваней там, так свидимся… Губы у старушки опять задрожали. - Да, баб Дунь,- проглотил Лёшка заполнивший горло горячий комок,- ты ещё вон бодрая какая, живи да живи. Люди-то помогут. - Жгёт в груди моей, сил нету. Да и жить мне не для ково, одна совсем.- Баба Дуня достала из кармана платья большую серую монету.- Вот, это тебе награда от меня, монета старинная щасливая,- подала Лёшке. Он взял. На затёртом сером круге просматривался двуглавый орёл. - Да не-е, баб Дунь, не надо, зачем, тебе ещё самой пригодится,- хотел вернуть монету. - Ты, дитятко, не протився,- старушка выставила перед собой ладонь.- Она тебе надобна, а мне нет. И отдать мне её больше некому. - А сыну с собой почему не отдала? - Вот, не дала судьба. Как ему ехать, так сыскать её не могли. А посля, как пропал, так сама собой на видном месте обнаружилась. - Ты забери её, может, вернётся ещё. - Коль жив, да об себе весточки за столь годков не подал, так, знать, и без монетки этой ему хорошо живётся. Ты бери, а ждать-то я и без неё всегда буду. Бери и живи хорошо. Лёшка замолчал. Смотрел на двуглавого орла и не знал, что делать. - Спасибо, баб Дунь,- сказал после молчания и сжал монету в кулаке,- я её беречь буду. - Вот и ладно. - Ну, я пойду…спасибо за чай… - Тебе спасибо, помог-то мне как. Я там на вешалке плащик сухой повесила, так ты одень. Он тебе впору будет. А одёжку твою я просушу, ты посля заберёшь. Они встали из-за стола, вышли к дверям. Лёшка надел старомодный бежевый плащ с погончиками. Правда, как раз. - Баб Дунь, а ты какой размер калоши носишь?- спросил перед самой дверью. - Так, самый малый, сынок, самый малый. Лёшка шагнул на крыльцо. - О, баб Дунь, пока мы чай пили, дождик кончился. - Вот, есть Бог на свете, и наладится всё. © Владимир Левченко, 2016 Дата публикации: 10.02.2016 11:08:17 Просмотров: 1669 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |