Боязнь темноты
Вионор Меретуков
Форма: Рассказ
Жанр: Ироническая проза Объём: 10911 знаков с пробелами Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
…Помню, очень много пили. Помню приезд жены Алекса – Галины Кирилловны, высокой немолодой женщины со страдальческим выражением на худом, землистом лице. Помню, как я, расхристанный, небритый, стоял перед ней и, с трудом сохраняя равновесие, долго в чем-то ее убеждал, слишком часто непослушным языком обращаясь к ней не по имени, а «сударыня». Сударыня, позвольте, предложить вам бокал вина... Сударыня, я точно знаю, что... Сударыня, позвольте заметить вам, что вы не правы... Сударыня, сударыня, сударыня... Тьфу! И еще долго после ее отъезда я хохотал, что так ловко провел ее, ни словом не обмолвившись, что знаю о ее ночных подходах к борщу... Потом опять сидели за столом, уже в доме, в громадной столовой с тремя(!) люстрами и камином таких невероятных размеров, что в нем могла бы поместиться карета с лошадьми и форейтором в придачу. Много кричали, беспричинно смеялись, казались себе необычайно остроумными и мудрыми. С помощью Ионы, уставшего от пьяного хозяина, завели прогулочный катер. Чуть не перевернув, погрузились в него и пошли на другой берег к деревне, где купили бочонок отвратительного вина. Потом, вернувшись, пили это вино, закусывая его почему-то балтийской килькой пряного посола. И жмурились от выдуманного удовольствия, воображая, что похожи на парижских гурманов. Алекс, багроволицый, с отросшей за дни пьянства рыже-седой щетиной, многократно порывался искупаться в холодной реке, и один раз ему это удалось. Посиневшего, улыбающегося болезненной улыбкой, его, усадив в кресло чуть ли не насильно, долго растирали его же шерстяными носками и, только добившись желаемого покраснения, оставили отчаянного пловца в покое. Потом он, в купальном халате птицами, под звуки венского вальса, без носков, но в шлепанцах, танцевал с Христиной странный танец, норовя головой в прыжке достать хрустальные висюльки люстры, и когда у него это получалось, он победоносно вскрикивал и ликующе хохотал. — Танцуют все, – орал Алекс, потеряв партнершу, – прошу не игнорировать, уважаемые дамы и господа, а не то заеду в морду! Потом он все-таки нашел партнершу и надолго куда-то с ней исчез. Я же тем временем с серьезным видом беседовал со Светланой о театре Виктюка. Или не Виктюка? Может, Фоменко?.. Обращаясь к ней, я тоже поначалу называл ее «сударыней», потом завел умный разговор о «чистом» искусстве, Эжене Ионеско и Роже Гароди; перескакивая с пятого на десятое, я, в конце концов, потерял нить разговора и стал ей рассказывать о своих снах и веселой компании, поселившейся в моей квартире: — Видите ли, коллега, – рассуждал я, принимая ее за кого-то другого, – я не медиум, но материализация, если подходить к ней с научной точки зрения, может быть осуществлена практически каждым индивидуумом, достигшим половозрелого возраста и сохраняющим дееспособность. Вы не согласны со мной, профессор? – совершенно потеряв представление о месте, времени и пространстве, спрашивал я, безуспешно силясь поймать взгляд собеседницы, которая сидела напротив меня и давно клевала носом. Потом я напрягся и, величайшим усилием воли сфокусировав зрение, наконец, разглядел, что передо мной девушка. При этом я страшно удивился и, забыв ее имя, с возмущением спросил: — Марго, а где профессор, куда это он запропастился? – при этом я щурился и грозил ей пальцем: – Если профессор немедленно не отыщется, я пропал! Расстроенный исчезновением собеседника, я впал в возбужденное состояние и принялся с необыкновенным рвением искать мифического профессора, заглядывая под стол, за диваны, поднимая вверх шторы и приговаривая: — Куда он исчез? Ведь только что был здесь?.. Ведя напрасные поиски, я неожиданно наткнулся на Алекса. Окинув пространство перед собой безумным взглядом, он молча протянул мне стакан с вином, и мы, почтительно поклонившись друг другу, выпили на брудершафт. Затем мягко, но решительно отстранив меня рукой, он картинно облокотился о каминную полку и неожиданно красивым, глубоким голосом за-пел: Восьмой этаж, открытое окно. И силуэт отца, застывший на мгновенье. Далекого двора асфальтовое дно, И длящееся вечно страшное паденье. Как часто в снах и наяву Я вспоминаю день прощальный, Улыбку виноватую твою И боль в глазах твоих печальных... Из его пропитых до синевы глаз лились слезы. — Это я сам... про отца своего... Это было правдой: его отец по непонятным и невыясненным причинам покончил жизнь самоубийством, и Алекс долго и тяжело переживал это. Мы втроем – Света, Христина и я – отпаивали его коньяком. Он выпивал, потом песня начиналась сначала, потом он снова рыдал, и этому, казалось, не будет конца... Все были пьяны, и на душе было как-то нехорошо и неловко. Кстати, водитель Иона все эти дни находился где-то рядом, и если я редко упоминаю его, то лишь потому, что его присутствие было почти незаметным. Думаю, это не было случайностью. Я почти уверен, что меня и здесь не оставляли в покое мои «квартиранты»... В один из дней (сколько было их, этих дней, – три или четыре? Или – восемь?!) в неизвестное время суток (определить время было невозможно – у всех разом куда-то подевались наручные часы), когда за окнами висела серо-вишневая пелена, – не то утро, не то вечер, – мы с Алексом, после сна неясной продолжительности, одновременно (!) проснулись и, не сговариваясь, сошлись в каминном зале у разгромленного стола. Алекс нашел на столе бутылку с неизвестным напитком, долго разглядывал ее, потом вздохнул и налил светло-коричневую жидкость в два стакана. Он был в том же халате птицами, в котором танцевал под Штрауса. — Что это вчера было?.. – еле слышно прохрипел он после доброго глотка. — Сейчас бы рассолу... — Да, вот и отдохнули... С голосом что-то... осип я. И горло дерет. Я что, пел вчера? — Пел. — Господи! — Пел и плакал. — Я плакал?! Господи, не может быть!.. — Я бы чего-нибудь съел, чего-нибудь горяченького. — Я бы тоже, но прислуга спит. Будить неудобно. Особенно после пения. Боже, я вчера пел! — Да, пел, только это было не вчера, а, кажется, позавчера. — Ты думаешь? А какой сегодня день? — А ты уверен, что сейчас день? — Все! Больше не пью! — Зарекалась свинья говно не есть. — Со мной сейчас нельзя говорить так грубо! Я могу умереть... — Не велика потеря. — Для тебя, может, и не велика, а для меня очень даже велика. И невосполнима. Господи, как это мне удалось выговорить это слово – «невосполнима»? Нешто еще выпить? — Это наш долг перед народом. — У меня ни перед кем нет никаких долгов, но выпить надо. Одного не могу понять, если я живу ради удовольствий и наслаждений, то почему мне сейчас так плохо? — Если мы будем жить, как живем, то плохо кончим. — Я уже плохо кончил. Если бы ты знал, как я плохо кончил!.. Но моя философия меня переживет. Я гедонист и горжусь этим! — Ты бы лучше налил, гедонист! Твоя паршивая философия очень удобна – она позволяет тебе скрываться за ней, как за щитом. А главное – не надо думать. Все прекрасно! Все разложено по полочкам, жизнь превращена в коллекцию инстинктов. Мозговая лень, вот что тебя погубит. Ты ей предаешься потому, что когда-то решил, что не талантлив. И самоустранился, а то лучшее, что в тебе было, пустил на ветер. — Не надо так... Андрюшенька, не надо! — Надо! Кстати, я и сам почти такой же. И единственное отличие, которое разделяет нас, это то, что ты смирился, придумав себе религию, а я думаю еще побороться. Я сохранил остатки веры в себя. — Как ты бываешь, однако, жесток, как несправедлив! Что ты обо мне знаешь? Тебе хорошо, ты человек творческий. Художник! А что прикажешь делать мне? С моими колоссальными амбициями и моими весьма и весьма скромными способностями? Я верчусь как белка в колесе. И так изо дня в день. Из года в год! У меня даже нет времени остановиться и подумать. И прекратим этот разговор, он мне неприятен... Мы занялись поисками закуски. Наконец, я обнаружил остатки салата и долго нюхал его. Потом вынес вердикт: — Есть это нельзя. Но закусывать этим можно. — Недавно я был за границей. Во Франции. В Ницце. — Начало хорошее. Продолжай... — Общался я там с разными людьми и людишками. Двое молодых людей, парень и девушка, из Калифорнии, с которыми я познакомился во время завтрака, поначалу просто очаровали меня. Представь себе, утро, ресторан, с террасы которого видна полоска моря такой пронзительной синевы, что хочется поселиться здесь навсегда! Парадиз! Рай земной! И эта восхитительная пара. Оба высокие, белокурые, спортивные, современные. Она на него смотрит влажными глазами, он отвечает ей тем же: видно, перед завтраком занимались любовью и еще находятся под впечатлением ощущений от близости. Оба подчеркнуто вежливые, любезные. И со всеми – от официанта до соседей по столу – необыкновенно доброжелательны. Их лица светились, они всем улыбались, и им все улыбались. Очень милые молодые люди, которым хорошо вместе, и они этого ни от кого не скрывали. Алекс замолчал. И молчал довольно долго. Я не вытерпел: — Ты не на сцене! Дальше что? — А то, что эти молодые люди выросли в богатых семьях, оба успешно закончили школу, университет, встретили друг друга, поженились и... Понимаешь, они всегда были, есть и будут благополучны. И они знают это! С ними не может произойти ничего плохого. — Тебе бы порадоваться за них. — Один их близкий знакомый, с которым... — С которым ты познакомился... — С которым я пропьянствовал всю ночь, рассказал мне кое-что об этих благополучных молодых людях. Что у нее и у него случаются встречи на стороне, но они оба такие чистые, благополучные и порядочные, что грязь к ним не пристает... Алекс опять замолчал. — Ну и?.. — Понимаешь, они относятся к той породе людей, которым очень уютно в нашем свинячьем мире. И к ним не прилипает грязь, они постоянно чистые, умытые и причесанные, потому что регулярно принимают душ и пользуются дезодорантом. У них все промыто до аптекарской чистоты. Даже души... Они больше похожи на роботов, чем на людей. И все время, пока я их видел, я испытывал острое желание набить им обоим морду. Таких, как они, я встретил там немало. Они черно-белые. Без полутонов. Когда его молодая жена однажды не вышла к завтраку, он сказал, что она не в порядке. Но завтра, сказал он, она будет в порядке. И действительно, на следующее утро она уже сидела за столиком во всей своей юной чистоте и прелести. В порядке... не в порядке... Будто речь шла не об очаровательной девушке, а об автомобиле, который требует ремонта. Я тогда понял, что я не самый плохой человек на земле. Ты согласен? — Да, согласен. Согласен, бывают и хуже. А в тебе сейчас заговорила зависть. Не можешь спокойно смотреть на счастливых людей... да еще и молодых и красивых. — Нет. Тут дело в другом... — Давно хотел спросить тебя, зачем у тебя даже в сортире люстры?.. Странное представление о роскоши... — Темноты боюсь. А так светло... (Фрагмент романа «13-я пуля») © Вионор Меретуков, 2012 Дата публикации: 07.01.2012 17:08:38 Просмотров: 1938 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |