Восходящие потоки - роман, 1 - 3 главы
Вионор Меретуков
Форма: Роман
Жанр: Ироническая проза Объём: 57202 знаков с пробелами Раздел: "Все произведения" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Глава I Двадцать миллионов долларов: много это или мало? Для кого-то, например, для хрестоматийного чистильщика сапог, двадцать миллионов – немыслимое богатство. А для барона Ротшильда остаться с крохами, какими-то жалкими двадцатью миллионами в кармане, - означало бы разориться дотла. Ротшильд от такого афронта, чего доброго, умом бы тронулся да с моста Ватерлоо сиганул бы в Темзу. Я не был Ротшильдом. Не был я никогда и чистильщиком сапог. Я был... Впрочем, обо всем по порядку. Я всегда мечтал разбогатеть. Только случая не представлялось. Долго не представлялось. Пока... Да-да, так бывает, случай представился. Все мы живем, окруженные случаями или, вернее, возможностями. Эта тривиальная аксиома известна всем. Тем не менее, каждый день мы проходим мимо возможностей, способных в корне изменить нашу жизнь, не замечая их и обреченно думая, что родились под несчастливой звездой. Повторяю, мне случай представился. И я его не упустил: я стал богачом, завладев двадцатью миллионами долларов. Но для этого мне пришлось убить человека. Об убийстве не знала ни одна живая душа. Впрочем, вру: один человек знал. Понятно, что я имею в виду того, кого убил. И душа которого ныне пребывает на небесах. Или – в Аду. Последнее, на мой взгляд, более вероятно, поскольку покойник был негодяем. Впрочем, в Аду или не в Аду, - это всего лишь догадка, ибо нам, живым, не дано знать, где содержатся души умерших негодяев. Мне почему-то кажется, что они вообще не попадают ни к ангелам, ни к чертям, а веками торчат где-то посередине и, изнывая от тоски, ждут, когда у Главного Распорядителя выдастся свободная минутка и Он их куда-нибудь пристроит. А Главный Распорядитель все время занят. Да и торопиться Он не любит. Ибо знает, что неизвестность - страшное наказание. Хуже - только полнейшая определенность, то есть неизбежность. Надо заметить, что негодяй, которого мне посчастливилось укокошить, помимо традиционного набора отрицательных черт, таких как коварство, бесчестность, зависть и отсутствие чувства благодарности, обладал еще и отталкивающей внешностью: он был тщедушен, плешив и горбат. Последнее прямо указывает на то, что альтернативы у него не было: горбатого, как известно, исправляет могила. Я лишь помог ему. И смерть, по моему глубочайшему убеждению, пошла ему на пользу. Умерший был настолько омерзителен, что я отказываю ему в праве на имя. Имя, отчество и фамилия – это для других. Данный субъект достоин лишь клички. Я не называю его еще и потому, что не хочу коверкать жизнь его детям, которые, несмотря на то, что в их жилах течет кровь негодяя, имеют шанс - чем черт не шутит - стать порядочными людьми. Повторяю, покойный имел отталкивающую внешность. И был дурным человеком. Это как бы снимает с меня часть вины, делая ее не столь уж тяжкой. Согласитесь, было бы куда печальнее, если бы я отправил к праотцам не горбатого негодяя, по которому давно плакала веревка, а целомудренную отроковицу, например, победительницу регионального конкурса красоты, или юношу, только-только получившего аттестат зрелости и бойкими глазами вглядывающегося в лучезарное завтра. Теперь несколько слов об обстоятельствах, подробностях и особенностях того ужасного и в то же время такого счастливого для меня дня. Начну с того, что убил я негодяя (в дальнейшем для удобства буду называть его Гаденышем) как-то странно, можно даже сказать, по-дурацки. Да и шел-то я к нему не за тем, чтобы убивать: не было у меня такого намерения. Мой визит изначально носил исключительно мирный характер, правда, с сильным привкусом меркантильности: мне нужно было каким-то образом вышибить из Гаденыша свой кровный миллион. Гаденыш проживал в старинном двухэтажном доме, притаившемся в тихом замоскворецком переулке. Охраны не было... Принял он меня в кабинете. Мой бывший партнер стоял у камина, скрестив руки на груди, как Наполеон, к которому на аудиенцию набился ничтожнейший вестфальский королек. Над плешивой головой своего визави я увидел картину, на которой Гаденыш был изображен верхом на могучем першероне. Из ноздрей першерона вырывались языки пламени. Ничего не скажешь, вид у него был величественный. Разумеется, я имею в виду першерона. Человек и лошадь прихотливой волей живописца были развернуты анфас, и две пары страшных глаз, всадника и животного, в упор глядели на зрителя. Фоном служило абсолютно черное поле. Художник превосходно владел своим ремеслом: ему удалось вложить в фигуры человека и лошади столько свирепой динамики, что, казалось, еще мгновение и всадник на огнедышащей кобыле вырвется из мрачной картины и очертя голову понесется на гипотетического противника. В кабинете было очень много книг. Они заполняли полки и стеллажи, лежали на письменном столе, на журнальном столике и даже на стульях. Гаденыш всегда был большим книгочеем. Предпочитая всем остальным книгам энциклопедические словари, толстенные монографии и статистические справочники - предметы, как известно, увесистые и массивные. - Нуте-с, - сказал он, - с чем припожаловали, господин хороший? Сказал и издевательски усмехнулся. Я вежливо, но твердо предложил хозяину кабинета вернуть мне деньги. Ответом был хохот. Смеялся Гаденыш не меньше минуты. Сдерживая себя, я повторил просьбу. И тогда Гаденыш показал мне кукиш. Этого ему делать не стоило: это был явный перебор. Кукиш меня так разозлил, что я не сдержался и в ажитации огрел Гаденыша по голове тем, что подвернулось под руку. Было бы полено - огрел поленом. Была бы бейсбольная бита, огрел бы бейсбольной битой. Но у меня под рукой оказались только книги. Я схватил фолиант потяжелее, это был сорок четвертый том Большой советской энциклопедии издания 1955 года под редакцией академика Бориса Алексеевича Введенского, размахнулся и... Короче, этим томом я его и огрел. Ну, огрел и огрел. С кем не бывает. Должен заметить, что огрел я его с превеликим удовольствием, можно сказать, от души. И никак не ожидал, что Гаденыш от такого удара загнется. Словно огрел я его не обыкновенной книгой, пусть и тяжелой, а бронзовым канделябром или палицей. Вообще-то я думал, что мой бывший друг окажется более живучим. Ведь живучесть в природе негодяев. Я сказал, что об убийстве знал один лишь человек и этим человеком был сам убитый. Это правда. Гаденыш осознал, что его убивают, раньше, чем это понял его невольный убийца. Он понял это за мгновение до смерти, когда увидел над своей головой карающую десницу. Но этим непродолжительным знанием он ни с кем поделиться не успел. Теперь ненадолго вернемся в начало девяностых, когда все живое ринулось в бизнес. Я имел глупость по неопытности вляпаться в некрасивую историю. Но некрасивой она стала под конец. Вначале все было прекрасно. К истории этой, помимо меня, были причастны редкие металлы, пресловутая «красная ртуть», какие-то сомнительные ветераны из Прибалтики и вышеупомянутый горбун, который в те поры был моим ближайшим другом и партнером. Поначалу, как я уже говорил, все шло прекрасно. Мы за короткий отрезок времени заработали очень солидные деньги, которыми распорядились в высшей степени мудро, без промедлений переместив их в легальную сферу. В те годы сделать это было достаточно просто. Мы приоделись, обзавелись белыми «Мерседесами». Стали обедать в дорогих ресторанах. Гаденыш всерьез подумывал о красивой любовнице. Как выяснилось позже, ему приглянулась моя девушка. Я же, ничего не подозревая, продолжал слепо верить своему компаньону и безоглядно предавался удовольствиям. Не прошло и полугода, как моей развеселой жизни пришел конец: Гаденыш – естественно без моего ведома – виртуозно выстроил финансовую многоходовку, в результате которой я оказался у разбитого корыта. Дальше пошло еще гаже: мной заинтересовались правоохранительные органы. И я последние деньги угробил на то, чтобы выйти сухим из воды. Гаденыш добился своего: весь бизнес достался ему, а моя девушка стала его содержанкой. О, женщины, исчадия ада, порождение дьявола и ехидны! После этого я целых пять лет пробавлялся случайными заработками. Кем я только не был! Целый месяц водил экскурсии по отделу старинного оружия в ГИМе. Играл на разбитом рояле в ресторане у Никитских Ворот. Это было ужасно! Работать приходилось по ночам, и я смертельно уставал. К счастью, век этого отвратительного шалмана оказался сверхкоротким: вскоре он сгорел, подожженный с четырех сторон. Некогда городские котельные, приютив немало бородатых и безбородых правозащитников, стали колыбелью диссидентского движения. Я не был самоотверженным борцом с каким бы то ни было режимом, я вообще далек от политики, но это не помешало мне устроиться истопником: все-таки там регулярно платили. Поглядывая одним глазом за манометром и колосниками, я исхитрялся находить время, чтобы пописывать статейки в глянцевые журналы. Меня по старой памяти печатали. Но получал я там такие гроши, что их не хватало не только на водку и зрелища, но и на хлеб. Подрабатывал репетиторством: пригодилось кое-какое знание иностранных языков, во времена оны приобретенное в стенах МГУ. Потом была неизбежная Турция: помню неподъемные полосатые сумки, ночлег на тюках с мануфактурой, ругань, хамство таможенников... Было и многое другое, не принесшее мне ничего, кроме усталости и ненависти ко всему, что имеет отношение к так называемому малому бизнесу. Впрочем, все это неинтересно. Великое множество россиян прошли через это испытание. И мало кто из них достиг материального благополучия. Наконец, мне такая жизнь осточертела, и я решил, как говаривал незабвенный Остап Ибрагимович, потрогать своего бывшего партнера за вымя. Но все вышло совсем не так, как я себе это представлял. Книга неожиданно стала орудием убийства. Что, кстати, наводит на мысль о еще не раскрытых возможностях печатного слова. ...После того как Гаденыш, на прощание изумленно ойкнув, завалился набок и укатился под сень искусственной пальмы, я некоторое время пребывал в замешательстве. Прошло, наверно, не менее пяти минут, прежде чем до моего сознания стали доходить ужас и идиотический комизм происшедшего. Поверженный враг лежал на спине, широко раскинув руки. Рот мертвеца был хищно ощерен, от золотых коронок исходило сияние. Сияние было тусклым и неприятным. Как огонек на болоте, подумал я. Я пристальней всмотрелся в лицо убитого. Вспомнился золотой зуб Паниковского. Тут же на ум пришло еще одно сравнение: свеча в церковном приделе, которую впопыхах забыли загасить грабители. Оскал смерти. Волчья улыбка. Пасть негодяя, оснащенная по последнему слову советской стоматологической техники. Такими коронками прежде украшали свои рты ростовские уркаганы и конторщики с Колымы. Последняя прижизненная улыбка, которую Гаденыш прихватит с собой на тот свет. Мне понравилась его улыбка. Гаденыш улыбался так, словно был рад тому, что умер. С такой улыбкой ему будет хорошо начинать новую нездешнюю жизнь, с воодушевлением подумал я. Из-под задравшейся рубашки Гаденыша выглядывала рукоятка пистолета, заткнутого за пояс. Поколебавшись, я сумел подавить в себе соблазн позаимствовать пистолетик: кто знает, какой шлейф за ним тянулся. То, что Гаденыш бездыханен, было ясно как день. На всякий случай я решил в этом убедиться. Я наклонился и, преодолев вполне естественное чувство брезгливости, приложил ухо к костистой груди врага. Потянулись секунды нервного ожидания. Мое ухо не уловило ни единого звука. Если я что и слышал, так это гулкие удары собственного сердца. Сомнений не оставалось: негодяй был мертв. Именно в этот момент я понял, вот она – удача, вот он - случай! Для начала я ладонью закрыл глаза покойному. Мне не хотелось, чтобы мертвец судачьим студенистым глазом подглядывал за тем, как я буду потрошить его дом. Как я уже говорил, Гаденыш задолжал мне не меньше миллиона. Моя задача состояла в том, чтобы найти либо деньги, либо что-то, что можно было в деньги обратить. Например: драгоценности, антиквариат, картины, старинные вазы. Или вставные челюсти. Там золота, я еще раз посмотрел на оскаленный рот покойника, килограммов на двадцать. Правда, эту мысль мне пришлось тут же отбросить: не буду же я, в самом деле, каминными щипцами выламывать у него золотые коронки, я же не гестаповец, в конце концов. Можно было, конечно, отрезать голову и потом в спокойной обстановке аккуратно повыдергать зубы. Вариант совсем не плох, особенно если учесть, что золото всегда в цене. Но куда потом девать голову? Я почувствовал, что если проведу наедине с покойником еще минуту, то сойду с ума. Квартира Гаденыша была о семи комнатах и занимала весь первый этаж невзрачного домика в одном из тихих, как я уже говорил, замоскворецких переулков. Дом, повторяю, не охранялся. Почему? Возможно, Гаденыш перехитрил самого себя. Он всегда говорил, что охрана, как ее ни камуфлируй, все равно привлечет внимание воров. И не просто воров, а профессиональных грабителей, для которых, как известно, не существует никаких преград. Я знал, что Гаденыш жил без жены и детей, которых «откомандировал» несколько лет назад на запад Италии, где у него была вилла, купленная на мои деньги, - ну, если и не вся, то, по крайней мере, та ее часть, которая зеркальными окнами смотрела на берег Тирренского моря. Выходило, что кроме меня и покойника в квартире никого не было. И я приступил к осмотру. Мною последовательно были освидетельствованы кабинет, столовая, гостиная, бильярдная, кухня, туалетная комната, три совершенно одинаковые спальни с простыми железными кроватями на манер тех, что стоят в казармах, и, наконец, чулан размером с ангар, в котором, помимо четырех велосипедов, помещался мотоцикл Харлей Дэвидсон. Рядом с мотоциклом стояли два черных чемодана. Отныне вид закрытых чемоданов, стоящих в боевой готовности, всегда будет волновать мое воображение и навевать приятные мысли о путешествиях и увлекательных приключениях. Гаденыш еще с далеких советских времен не был чужим в мире криминала и в связке заказчик - исполнитель, насколько я понял, был заурядной шестеркой. Ходили слухи, что ему поручались незначительные дела, вроде передачи некоторых сумм от одного неофициального лица другому неофициальному лицу. Осуществлялось это открыто и без опаски. Видимо, такая схема устраивала всех. Включая милицию. Один мой приятель рассказывал, что однажды видел Гаденыша, который с безучастным видом прохаживался по Гоголевскому бульвару аккурат напротив памятника великому писателю. Мой приятель отличался похвальной любознательностью. Он присел на скамейку, развернул газету и сквозь дыру, просверленную пальцем, принялся незаметно наблюдать за Гаденышем. Через пять минут к Гаденышу приблизился стриженный под «полубокс» неизвестный, с которым Гаденыш обменялся парой реплик. После этого Гаденыш извлек из внутреннего кармана пальто некий сверток и вручил его собеседнику. Мой приятель был совершенно уверен, что на его глазах произошла передача денег. Я присел на корточки возле чемоданов и осмотрел их со всех сторон. Чемоданы были старые, с потертыми фибровыми боками. В таких чемоданах пожилые небогатые люди хранят ненужные, вышедшие из употребления вещи. Я положил один из чемоданов набок. Отщелкнул замок. Откинул крышку и... рухнул на колени. Да и было от чего: чемодан был доверху набит деньгами, уложенными в пачки. Сказать, что у меня глаза вылезли из орбит, а сердце едва не выскочило из груди, - значит, не сказать ничего. Дрожа от волнения, я взял в руки одну из пачек. Выглядела она, как свежая колода игральных карт. Только вместо тузов, валетов и королей в ней были стодолларовые купюры. Я поднес деньги к носу. Ошибки быть не могло. Деньги пахли так, как могут пахнуть только деньги: от них исходил ни с чем не сравнимый запах вседозволенности и безграничной свободы, отчеканенной в самой «демократической» стране мира. И еще я уловил тончайший запах дорогих духов: словно деньги, прежде чем попасть в чемодан, хранились в гардеробе молодой и очень красивой женщины. Содержимое второго чемодана было точной копией первого. Загнать машину во двор, прямо к подъезду, и перенести чемоданы в багажник, было делом минуты. Меня никто не видел. Кроме кошки, которая прошмыгнула у меня под ногами и скрылась за мусорными баками. Перед тем как покинуть квартиру, эту пещеру Лехтвейса, я носовым платком тщательно протер все места, где мог оставить отпечатки пальцев. Том Большой Советской энциклопедии я взял с собой. Что-то подсказывало мне, что к этой книге нельзя было относиться просто как к книге, мне казалось, что ей еще предстоит сыграть в моей судьбе немаловажную роль. На пересчет денег, который я произвел у себя дома, ушло несколько часов. Это были лучшие часы в моей жизни. Всего в обоих чемоданах оказалось двадцать миллионов долларов. Совершенно ошалевший от счастья, я сидел на полу перед горой банкнот. Мне было так легко и покойно на душе, что я даже позволил себе роскошь слегка пособолезновать покойному. Дело не в том, что меня терзали угрызения совести. Мне было не до этого. И мне не было жаль покойного. И тем более я не собирался возбуждать в себе искусственной скорби по поводу того, что все вышло так, как вышло. Мои ощущения были похожи на те, какие, должно быть, испытывает победитель детской игры в «Царя горы». Этого перманентного избранника богов, ценой синяков и ссадин завоевавшего право в гордом одиночестве стоять на вершине, на краткий миг может посетить чувство снисходительного сострадания к поверженному сопернику. Пособолезновав минуты две, я заодно простил покойному все нанесенные мне обиды. Поверьте, сделать это было не так уж и трудно: двадцать миллионов размягчат любое, даже самое черствое сердце. Но в то же время я понимал, что, как ни припудривай этот страшное событие размышлениями о фатуме, бренности и прочей чепухе, грех убийства – даже непредумышленного - останется грехом убийства. (Сознаюсь, это прегрешение в моей беспутной жизни не единственное. За много лет до этого я совершил еще одно преступление. Куда более страшное. На заре туманной юности я убил в себе идеалиста). Но мои мысли о грехе были легкими, как пар над горшком. Когда я окидывал взглядом невообразимую груду денег, - этот Монблан из стодолларовых бумажек, - мое сердце замирало от счастья. Мне было совершенно наплевать, какими судьбами доллары попали в квартиру Гаденыша. Возможно, думал я, мой бывший партнер опять стал шестеркой. Только теперь он передавал деньги не свертками, а чемоданами. Вряд ли это были деньги чисто криминальные. Вспоминая нашумевший когда-то скандал с коробкой из-под ксерокса, я не мог избавиться от мысли, что стал тайным и нечаянным фигурантом неких коммерческих забав сильных мира сего. Происхождение и принадлежность денег могли иметь смешанную природу, как, впрочем, и все, что с незапамятных времен происходит на бескрайних просторах моей любимой отчизны. Дальнейшие события могли показать, насколько я был близок к истине. Кстати, мыслей о возврате денег некоему законному владельцу у меня не возникало. А о том, чтобы о находке заявить в милицию, не могло быть и речи. Нежданно свалившееся на мою голову богатство я был склонен рассматривать как испытание, как вариацию на бессмертную тему об «Огне, воде и медных трубах». Не было никаких сомнений, что это ниспосылалось мне свыше. Моя жизнь могла превратиться либо в трагедию, либо в сплошное ликование. И то и другое меня устраивало. Глава 2 Чтобы стать богатым, моему другу Карлу Вильгельмовичу Шмидту не понадобилось никого убивать. Карл разбогател иначе. Причем самым тривиальным образом: он получил наследство. Все произошло, как в сказке с благополучным концом: скоропостижно скончалась его бездетная немецкая тетушка. Тетушка владела... Впрочем, черт его знает, чем она там владела. Может, полями маркиза Карабаса. А может, акциями концерна Сименс. Но чем-то старушка владела, это точно. Потому что, когда стихийный атеист Карл узнал, сколько ему причитается по завещанию, он тут же, ни секунды не медля, безоговорочно и бесповоротно поверил в существование Бога. И, пережив непродолжительный экстатический припадок, выразившийся в хождении на голове и криках «Исайя, ликуй!», он на всех парах помчался в ближайшую церковь покупать самую толстую и самую дорогую свечку, коя и была поставлена им за упокой души столь своевременно опочившей родственницы. Вступив в права наследования, Карл повел себя чрезвычайно решительно. Во-первых, он моментально развелся с женой, которую последние пять лет в глаза называл не иначе как рептилией. Во-вторых, завязал с нудной и скудно оплачиваемой работой в музыкальном издательстве. В-третьих, отдался любимому делу, о котором, когда был беден, не смел и мечтать: он стал композитором. Образно говоря, Карл засел за клавир. Припал к божественному чуду музыки, посвятив всего себя классическому симфонизму. То есть, занялся тем, чем заниматься ему строго противопоказано. Не понимая, что смешон, Карл с величественным видом обожает подолгу распространяться о том, что завершает работу над крупномасштабным музыкальным произведением. Которое, уверяет он, в недалеком будущем потрясет мир истинных меломанов и затмит все, что было создано в области классической музыки со времен Гайдна, Моцарта и Бетховена. Как только где-нибудь «в обществе» Карл видит пианино, он тут же устремляется к нему и, притоптывая ногой и перемигиваясь с девицами, принимается наигрывать что-нибудь душещипательное, вроде «Черной шали» или «Отцвели уж давно...» Я полагаю, что настоящий композитор так поступать не должен. От серьезного сочинителя ждут иного. Было бы куда более уместно, если бы на дружеской вечеринке с сосисками и пивом он прочувственно исполнил что-нибудь из Шенберга, Бриттена, Шнитке или, на худой конец, из Хиндемита. Но Карл не был бы самим собой, если бы вел себя иначе. Убежден, что, назвавшись композитором, он взвалил на себя груз, предназначавшийся совсем другому человеку. Заказывая отель, он всегда строго оговаривает одно непременное условие: в номере должно быть фортепьяно. Если же его нет, Карл не слишком кипятится и довольствуется телевизором. В-четвертых, Карл стал коллекционировать любовниц. Этому занятию он предается страстно и не жалея сил. Что свидетельствует о том, что здравый смысл им утрачен не до конца. Если быть предельно откровенным, то именно этот, четвертый, пункт нас особенно сдружил. Необходимо добавить, что нам, несмотря на различия во взглядах, нравился один и тот же тип женщин. Что никогда, хвала Создателю, не приводило нас к соперничеству или размолвкам. Стоит заметить, что когда я говорю о женском типе, то имею в виду не духовный мир жертв наших сексуальных домогательств, а только их экстерьер. Женщины разнообразили нашу жизнь, внося в нее живительный и, как принято сейчас говорить, креативный сумбур, без которого, увы, не обходится ни одна история любви, даже если это любовь сугубо платоническая. Знакомы мы были с давних пор, но виделись не так уж и часто. Пока, повторяю, мы не разбогатели. Богатство толкнуло нас в объятия друг друга. Богатство и неодолимая тяга к сибаритству способствовали тому, что двух немолодых шалопаев притянуло друг к другу, как обычно одна нелепица притягивает другую. В-пятых, Карл увлекся путешествиями. Это сблизило нас еще больше. Путешествия давали нам то, в чем мы неосознанно нуждались: путешествия давали нам призрачную видимость очередности, закономерной ротации впечатлений, создавая ощущение некоего жизненного порядка. А это само собой экстраполировалось на время, рождая иллюзию последовательного, постепенного и органичного перетекания одного временнОго промежутка в следующий: сегодняшнего дня - в завтрашний, одного месяца, например, мая, - в июнь, високосного года - в не високосный и так далее. Перемещаясь в пространстве, меняя города и страны, мы как бы терлись шершавыми боками о Время, насильственно вовлекая его в процесс движения. Мы были убеждены, что время, этот необъятный и необъяснимый феномен, придуманный человеком и им же искусственно изолированный от пространства и скорости, поражен тяжким недугом. Мы ползали по Хроносу, как по больному тифом ползает вошь, с той лишь разницей, что вошь знает, куда и зачем ползет, мы же этого знания были лишены изначально. Неутомимое насекомое, деловито исследуя больную плоть, получает руководящие указания непосредственно от дьявола. Мы же с Карлом ниоткуда никаких указаний не получали: мы руководствовались лишь интуицией, основополагающая особенность которой - бесстыдно надувать того, кто ей безоглядно вверяется. О времени мы знали не так уж и много, в частности, мы не имели ни малейшего представления, когда оно началось, и уж тем более не знали, когда оно закончится. Впрочем, мы были уверены, что этого не знает никто. Уже одно это возбуждало наш интерес. Когда мы находились под воздействием винных паров, то часто, нимало не смущаясь, обращались непосредственно к Богу. Каюсь, говорили мы с Ним не слишком почтительно. Что было, то было. Сейчас мне стыдно за себя и за Карла: все же Господь не сосед по лестничной клетке и не торговка семечками. С Тем, Кто тебя создал, таким беспардонным образом вести себя не следует. Я бы не советовал так поступать даже тем, кто сомневается в существовании Святой Троицы и кто считает библию чем-то вроде сборника юмористических рассказов о проделках святых. Забыв о религиозном чинопочитании, мы шутливо заклинали Господа повлиять на больное Время, дабы оно не прохлаждалось, стоя на месте, а двигалось к некоей, увы, пока недосягаемой, точке в будущем. По собственному опыту мы знали, что эта заколдованная, загадочная точка отдаляется на шаг от настоящего, как только настоящее, частично становясь прошлым, с ослиным упрямством делает точно такой же шаг вперед, в будущее. И только Господь, по нашему разумению, был способен радикально изменить это ложное положение вещей, от которого страдает человечество со времен Адама и Евы и которое у нормального человека не вызывает ничего кроме протеста и недоумения. Ах, если бы эта точка была достигнута! Тогда бы цепь замкнулась, расширение вселенной приостановилось, стремительно начался бы обратный процесс, и наступил бы конец света, явление, по своему всемирно-историческому значению сопоставимое с его началом. Сбылась бы вековая мечта мизантропов всех времен и народов: вселенная съежилась бы, всосалась в самое себя и превратилась в объект размером с куриное яйцо. Мы часто, солидно кивая головами и одаривая друг друга понимающими улыбками, говорили, что если и есть в чем-то смысл, то, скорее всего, в движении. И поэтому на протяжении нескольких последних лет мы только тем и занимались, что все время куда-то бежали, не в силах удерживаться на одном и том же месте сколько-нибудь продолжительное время. Один из нас, как я теперь понимаю, бежал от настоящего, надеясь укрыться в прошлом. Другой, густо смазав пятки елеем, стремглав летел в будущее. Движение было нашим спасением: оно освобождало нас от необходимости мыслить, делать нечто общественно полезное и брать на себя ответственность за принимаемые решения. Мы отдавались движению, словно оно было сутью и смыслом жизни. Мы думали, что, двигаясь, сумеем преодолеть барьеры, которые сами же когда-то перед собой и воздвигли. Мы почти не интересовались тем, что происходило в мире. Для нас не существовало ни правительств, ни Думы, ни смен руководителей страны, ни войн, которые велись этими руководителями. Мы не читали газет. А если и брали в руки некое печатное издание, то, как правило, это были либо туристические проспекты, либо журналы мод. Туристические проспекты сулили нам райский отдых на пляжах Адриатики, знакомство с особенностями французской кухни и незабываемые впечатления от сафари в Серенгети. По журналам мод мы следили за изменениями, которые касались отношения человека к канону красоты. К нашему ужасу в моду входили низколобые мужчины с покатыми плечами и кривоногие женщины весом с таксу. Было еще одно обстоятельство или, вернее, благоприобретенное свойство наших преображенных натур, которое нас сближало. Нам претило... как бы это помягче сказать... безрассудно сорить деньгами. Я бы назвал это экономностью или бережливостью, истоки которой в нашей нищей юности, в том благословенном и грустном времени, когда приходилось экономить буквально на всем, даже на дурных привычках. Теперь эта бережливость у Карла приняла форму разумной расчетливости, а у меня - прижимистости, временами переходящей в откровенную скаредность. Пред моим внутренним взором часто вставал образ обнищавшего старика, бывшего профессора кафедры структурной и прикладной лингвистики. Когда я по утрам в своей московской квартире распахивал окно и выглядывал во двор, то чуть ли не каждый раз видел этого бедолагу, голыми руками выкапывающего из мусорного бака осклизлые кости и объедки. Я страшился нищеты. Какие мысли на сей счет имел мой друг, мне неизвестно. Но, думаю, что и ему в голову приходило нечто подобное. Подозреваю, что именно поэтому Карл записывал мои и свои расходы в специальные блокноты. Правда, блокноты эти он систематически терял и чуть ли не каждую неделю заводил новый. Мы были далеки от забот нуворишей, тратящих целые состояния на золотые побрякушки, стотысячные шубы, мобильные телефоны с брильянтами и проводящих за границей время не в музеях, галереях и великих театрах, а в бесконечных походах по модным магазинам, осуществляя таким образом обязательный «шопинг», без которого они не представляют себе жизни «настоящего» миллионера. Повторяю, мы были бережливы. Мы самым внимательным образом следили за своими счетами в банках. Впрочем, все это не мешало нам жить со всеми удобствами, много путешествовать, со вкусом выбирать дорогие яства в ресторанах, снимать номера в хороших отелях и не отказывать себе в удовольствиях, к которым мы привыкли с быстротой, поразившей нас самих. Ах, если бы не скука!.. Глава 3 - Ненавижу молодых... - сказал Карл. Произнеся это, он принялся поворачивать голову слева направо. В его движении было что-то неживое, механическое, что-то от эволюций демонстрационного робота или разворота танковой башни. Голова Карла двигалась невыносимо медленно. Как в испорченной киноленте. Хотелось встать и помочь Карлу: обхватить его голову руками и вертеть до тех пор, пока она не вывернется из туловища, как лампочка из патрона. Но тут позвонки угрожающе хрустнули, и движение приостановилось. Карл, сидевший очень прямо, на минуту закаменел. Моему взору предстали мощные, царственно расправленные плечи, верхняя часть обнаженной спины с красивым рельефом мышц и коротко стриженый затылок под широкополой соломенной шляпой, украшенной красным пером. Поскольку я сидел в шаге от Карла, то его огромная шляпа, вдруг ставшая центральной фигурой пейзажа, заслонила собой все, что до этого мгновения услаждало мой благодушный взор. Шляпа бесцеремонно воцарилась над Клопайнерзее, спрятав за своими соломенными полями и середину озера, и часть противоположного берега, оставив открытыми лишь далекие синие горы, которые как бы нависали над овалом тульи, став жалкой декорацией к величественному головному убору. Перо оказалось на одной линии с вершиной самой высокой горы, оно походило на вымпел, который на покоренном пике устанавливают альпинисты как символ бессмысленного геройства и романтической глупости. - Ненавижу нынешнее поколение, - повторил Карл и любовно огладил округлившийся живот. За несколько последних дней он заметно прибавил в весе. - По-твоему, мы были лучше? – спросил я. - Лучше, хуже, какое это имеет значение? Ненавижу – и все тут. - И, все-таки, за что? Карл задумался. - Они другие... Я засмеялся. - И, слава Богу! Хорошо, что они на нас не похожи: два одинаковых гнилых поколения кряду, одно за другим, этого, брат, никакая цивилизация не выдержит. - Они еще гнилее нас... - Это невозможно. - Возможно, брат, возможно, сейчас все возможно. Мне говорят, что, мол, надо смириться, такие нынче настали времена. - Какие? - Черт его знает, какие... Вокруг развелось слишком много всяких технических штучек... - Компьютеры, Интернет, мобильники... - Во-во! И человеческий разум не поспевает за новинками. Люди стали меньше думать, вернее, задумываться... Они вовлечены в скоростную игру со временем, надо всех опередить, надо все успеть, не то тебя обскачут другие. На раздумья времени не остается, поэтому на свете осталось так мало умных людей. Их заменили современные субъекты, у которых мозги устроены не так, как у нас с тобой. Нам, чтобы докопаться да истины, надо перелопатить все укромные уголки памяти, пройти всеми тайными дорожками, тропками и извилинами. У этих все иначе: у них истина лежит на поверхности. И искать не надо, подходи и бери, всем все ясно. - Хватит на все корки честить нашу смену! Там есть немало достойных субъектов... - Например?.. – Карл сделал легкое движение головой, и позвонки опять хрустнули. - Дима Билан, например, - быстро ответил я и для убедительности надул щеки. – А также Мумий Тролль, Оксана Робски и Сергей Минаев. И, конечно, Ксюша Собчак. Какие имена! Но, вообще-то, диву даешься, как это наше поколение оказалось способным к репродуцированию. - Меня это тоже порядком удивляет... Мне казалось, что мы бесплодны. Особенно после того, как кумирами нашего поколения сами себя назначили Борис Гребенщиков и Цой. Царствие им небесное. - К твоему сведению, Гребенщиков жив. - Вот как?! Тем хуже для него. С него началась профанация бардовской песни. Все эти его туманности, неясности, недоговоренности... Беспомощная бесполая поэзия. Поэтика дегенерата, прикидывающегося мессией. Он собственноручно памятник воздвиг себе нерукотворный... Когда ему нечего сказать, он поет «это», «эта», «эти», «этим». У него во всех песнях ключевое слово – «это». Я задумался, припоминая. - Мне кажется, ты заблуждаешься. - Нет, не заблуждаюсь! Гребенщиков никогда ни во что не верил и сам не знал, о чем поет. Но он удачно выбрал цель и вот уже тридцать лет долбит по ней из всех орудий. Дурам, которые молились на него, казалось, что он чего-то недоговаривает, скрывая что-то таинственное, что за его «этим» и «этими» стоит что-то невероятно важное. А там ни черта нет, там – пустота. Но страстным его фанаткам - наркоманкам и психопаткам - его стишки страшно нравятся. Чтобы сгустить свой образ, образ печального и мудрого пророка, он для блезира ударился в буддизм... Словом, свинья он преизрядная. Играет, каналья, на нежных чувствах доверчивых лопухов. Ненавижу прохиндеев, паразитирующих на ниве искусства! А искусство – это та же религия, только место Бога там занимает Художник. Повторяю, я Борю ненавижу. Но главное – ненавижу тех, кто идет всем нам на смену! – раздраженно твердил Карл, потряхивая головой. Лицо его пылало гневом, брови грозно нависли над переносицей. – А они идут, эти неизбежные сменщики, эти сосунки, эти молодые сосущие силы, и, похоже, их не остановить. Вот что плохо-то... – Карл тяжко вздохнул. Я думаю, что знаю, в чем причина его ненависти к «молодым сосущим» силам. Когда Карл был еще студентом консерватории, он увлекся сразу двумя своими сокурсницами. Ему казалось, признавался потом Карл, что он любил девушек примерно одинаково, и ни с одной из них ему не хотелось расставаться. Скорее всего, он не врал: в молодости его изнутри распирала настолько мощная сексуальная сила, что одной женщины ему было мало. Неосмотрительному и любвеобильному студенту предстоял нелегкий выбор. Решив положиться на случай, Карл бросил жребий. В результате одна из пассий стала его женой, вторая - официальной любовницей. Обе женщины – зачтем это хитроумному селадону в актив – долгие годы мирились со своим положением. Сокурсницы родили ему двух дочерей. Причем девочки появились на свет почти одновременно, чуть ли не в один день. Внимания, как легитимной дочери, так и побочной, Карл, вечно неудовлетворенный, озабоченный своими «творческими» неудачами и по этой причине неделями не вылезавший из пьянок, практически не уделял. Следы одной дочери затерялись на широких просторах Зауралья, куда она в свои неполные семнадцать сбежала с юным лейтенантом, который вряд ли когда-нибудь станет генералом: мечтательный офицер грезил о славе Андрея Вознесенского и не умел материться. Эту дочь Карл терпеть не мог и, похоже, навсегда вычеркнул из своей жизни: я знал, что в его сердце до сих пор тлели угольки ревности и подозрений, уж больно дочка походила лицом и статью на так называемого «друга семьи», некоего красавчика, прятавшего свое коварство под сладкогласным именем Юлиан. Вторую дочку Карл ненавидел еще сильнее, потому что она мало того что была похожа на него как две капли воды, но и внутренне была вылитый Карл. Она никуда не затерялась и, даже более того, была у всех на виду, беспрестанно снимаясь в телесериалах, специализируясь на амплуа искательниц любовных приключений. «Этой прошмандовке и играть-то ничего не надо, - цедил сквозь зубы Карл, когда речь заходила о его дочери-актрисе, - она и в жизни такая». Какое-то время лицо Карла кривит гримаса ненависти: видимо, он вспоминает своих дочерей. Но долго оставаться мизантропом этот эгоист не может. - Господи, хорошо-то как! - шепчет он. Лицо его разглаживается, приобретая самоварный оттенок, который очень ему идет. Карл не менее минуты, слегка прищурившись и редко мигая, созерцает крохотные отели и пансионы, тонущие в густой темной зелени, за которыми, словно нарисованные на серебристо-голубом полотнище неба, высятся горы с окультуренными склонами – игрушечные горы австрийских Альп. Насладившись рекламными красотами, Карл радостно вздохнул, потянулся за солнечными очками и в этот момент увидел полную пожилую немку, с которой при встрече всегда галантно раскланивался. Карл и на этот раз был необыкновенно учтив: он слегка привстал и рукой грациозно притронулся к шляпе. И тут, пытаясь придать лицу выражение максимальной приветливости, он состроил такую зверскую физиономию, что женщина схватилась за сердце. - Еще один такой опыт, - заметил я, когда дама, тяжело ступая, с озадаченным видом прошествовала мимо, - и старухе конец: она от удивления лопнет. Она лопнет, а тебя привлекут к ответственности за членовредительство. Не смотри на нее так... - А как я должен был на нее смотреть?.. - Ты должен был смотреть на нее доброжелательно. - Я и смотрел доброжелательно. - Если бы... - Оставь меня в покое! Буду я тебе доброжелательно смотреть на какую-то старую кикимору. Мне на себя-то смотреть тошно... - Не ври. Ты себя обожаешь. А на нее не смотри, обойдись как-нибудь без этого. - На кого мне тогда прикажешь смотреть? - Смотри на меня. - Я и смотрю. - И?.. - Получаю ни с чем не сравнимое удовольствие. - Вот так-то лучше. Давно хотел тебя спросить... - Если давно, то лучше не спрашивай, знаю я твои вопросы. - Что это за имя у тебя такое, Карл? За что и в честь кого тебя так обозвали? - А почему ты спрашиваешь? - Из чистого любопытства. - Имя как имя... – Карл зевнул. – Если помнишь, Маркса, так звали... Да и Либкнехта тоже... еще Линнея... а также целой своры королей от Карла Великого до Карла Безумного, который, помнится, дрался с собаками из-за мозговой косточки... И потом, не Иваном же было меня называть. Отчество у меня подгуляло, вот в чем дело, да и фамилия... Представляешь, Иван Вильгельмович Шмидт? - Ты полагаешь, что Карл Вильгельмович лучше? Карл опять зевнул. - Не знаю... Мне нравится. На мой взгляд, звучит вполне пристойно, почти по-королевски. А если честно, то, по большому счету, мне наплевать. Хотя уменьшительное от Карла мне не очень-то по душе... Я с невинным видом спросил: - А как тебя называют влюбленные женщины? И как величала мама, когда звала обедать? Карл ухмыльнулся. - Мои возлюбленные обращаются ко мне по имени-отчеству. Даже в постели. А мама... Мама меня любила без памяти, но женщиной она была остроумной и злой. Она называла меня… Карликом. Я окинул взглядом могучую фигуру своего друга. - Можно и мне?.. - Не стоит, - отрезал Карл, - это будит во мне грустные воспоминания. Он поерзал в кресле, выпрямился и после паузы спросил: - Как я сегодня выгляжу? С минуту я внимательно изучал самодовольный лик Карла. - Ты великолепен и выглядишь, как разжиревший сакс, много лет проживший в Париже. Такой ответ тебя устраивает? Карл ответил не сразу. - Как тебе известно, я действительно некоторое время обретался во Франции, - сказал он, и легкая тень легла на его лицо. - А кто ты по национальности? - Ты забыл про «давно хотел тебя спросить». - Давно хотел тебя спросить, кто ты по национальности. - Из тевтонов мы. Или из вестготов. А может, из лангобардов. - А кем ты себя ощущаешь? Карл на секунду задумался и, горделиво выкатив грудь, заявил: - Я гражданин мира! - Ясно: безродный космополит... И все-таки, кто ты? Карл опять задумался. - По всей видимости, русский. - Ты в этом уверен? - Знавал я одного славного парня, у которого папа был еврей, а мама - француженка. То есть в его жилах не было ни капли русской крови. Так вот, в паспорте этого субъекта в графе национальность было написано «русский». Он так решил. И это его неотъемлемое право, – Карл помолчал. – А по поводу моей национальности... Ну, посуди сам, коли у меня папаша, хоть и Шмидт, но по паспорту русский, да и по маминой линии точно такая же история... Да будет тебе известно, что ее остзейские предки обрусели, перекрасившись в бело-сине-красные цвета, чуть ли не при Екатерине Второй. Одним словом, деваться-то мне было некуда, и я автоматически стал русским. Таким образом, как ни верти, я русский. Хотя имею германских прародителей и мог бы предпринять попытку пролезть в чистопородные немцы. Но что-то удерживало меня. Возможно, мысль о соборности и бескрайних просторах России... - Этого еще не хватало! - Да-да, о соборности! – выспренно повторил Карл. - И если бы не тетушка, я бы не торчал сейчас с тобой здесь, в глубинах провинциальной Австрии, а загорал бы в Серебряном Бору в обществе красоток из вспомогательного состава МХТ... Ах, тетушка, милая моя северогерманская тетушка! Вечная ей память... Как же вовремя она померла! Кстати, открою тебе тайну. Я далеко не всегда был русским, то есть я хочу сказать, что в детстве, когда узнал, что я по крови немец, сначала смертельно обиделся на своих родителей. Как это они посмели родить меня немцем! Мне не хотелось отличаться от других ребят. А годам к двенадцати я страшно возгордился, мне вдруг понравилось быть немцем. Хотя, чем тут гордиться... И позже, когда понял, что гордиться своей национальной принадлежностью может только чванливая посредственность, что гордиться этим постыдно, глупо и пошло, я стал русским, потому что для этого мне никому ничего не надо было доказывать. Произошло это следующим образом: в паспортном столе, при получении первого в моей жизни официального документа, всерьез удостоверяющего личность, я удостоился традиционного вопроса о национальности. И в это святое мгновение я окончательно осознал, что родился в краю церковных луковок, махорки, антоновских яблок, деревянных ложек, кваса, щей, лаптей и, вспомнив есенинское... Карл прикрыл глаза и с чувством продекламировал: А месяц будет плыть и плыть, Роняя весла по озерам... И Русь все так же будет жить Плясать и плакать у забора. - И, вспомнив это, - повторил Карл деловито, - я самым решительным тоном заявил паспортистке, что прошу записать меня русским. Не могу удержаться, чтобы не сказать два слова о патриотизме как таковом: русский патриот мне нравится больше любого другого, он не криклив, спокоен и тверд. И он знает своего врага в лицо... - Тебе хорошо: тебе известно, кто ты. А вот я... Звали меня когда-то, как ты знаешь, Павлом Базилевским, а теперь я то ли Пауль Вернер, то ли Поль Вернье, то ли Пол Ковальски, то ли... - Как же ты расточителен! Ну, скажи, разве можно так разбрасываться! – укоризненно покачал головой Карл. - Это же безнравственно! Я бы на твоем месте остановился на ком-нибудь одном. - Увы, нельзя... - А сейчас ты кто? Как вас теперь называть? - Сейчас я Паоло Солари, уроженец Неаполя. - Макаронник?! Вот это да! Но ты же ни бельмеса не знаешь по-итальянски! - Пришлось проштудировать русско-итальянский разговорник. Карл посмотрел на меня с уважением. Я подмигнул ему и добавил: - И потом, я непродолжительное время дружил с одной обворожительной итальянкой. Тесное общение, и все такое, ты понимаешь... Карл удовлетворенно крякнул: - Вот это совсем другое дело! - Кстати, ее звали Аделаидой. Я солгал. Но сделал это не без умысла: дело в том, что так звали последнюю привязанность Карла. Но он и ухом не повел. После короткой паузы он спросил: - Думаешь, тебя все еще разыскивают? - Как дважды два. Карл пошевелил бровями и вернулся к вопросу о моей национальности: - А где твои истинные родовые корни? - Я же говорю, в Неаполе, там недалеко от церкви Сан-Джакомо дельи Спаньоли есть маленькая улочка, которая носит имя моего предка, почетного гражданина города Неаполя Витторио Солари. Он жил в 18 веке и был глубоко верующим христианином, за что паства семь раз подряд избирала его церковным старостой. Так вот, этот Витторио Солари прославился тем, что даже в Великий пост, то есть в Пепельную среду и Страстную пятницу, обжирался свининой по-неаполитански и до блевотины накачивался разливным фалернским... - Ну и балаболка же ты! Как ты сам не устанешь от своей болтовни! - Клянусь девой Марией... – я молитвенно прижал руки к груди. - Со мной ты бы мог быть пооткровенней. - Хорошо, буду предельно откровенен, но, прошу заметить, делаю это под давлением. Итак, я человек без национальности: без роду, без племени, одним словом. Хотя отец когда-то мне рассказывал, что его польский предок... Карл возмущенно запыхтел: - С тобой совершенно невозможно разговаривать! Опять какой-то засранный предок! Я повысил голос: - Предок моего отца, некто Збигнев Базилевский, мелкий лавочник и подданный Его Императорского Величества Самодержца Всероссийского, Царя Астраханского, Царя Польского и прочая и прочая, как-то в Варшаве, переползая из одного кабака в другой, спьяну заблудился. Полз, полз, значит, он, потом уснул мертвецким сном, а когда очухался, то оказалось, что он уже не в Варшаве, а в Москве, в особняке золотопромышленника Базилевского на Воздвиженке, за Арбатской площадью... Так с тех пор и повелось... - Переползать из кабака в кабак? - Нет, жить в особняках. Карл недоверчиво покачал головой. Я и сам не знал, какие черти занесли моего прадеда из чистенькой спокойной Варшавы в сумасшедшую Москву: это составляло страшную тайну нескольких поколений семьи Базилевских. - Тем не менее, я говорю сущую правду. Когда в восемнадцатом году по Совдепии прокатилась первая волна «уплотнений», то бывшему владельцу особняка на Воздвиженке пришлось потесниться и из роскошных, почти дворцовых, покоев перебраться в каморку слуги под лестницей. Потом в этой каморке жили его сын, потом внуки, один из которых - мой отец, а потом и я... Если быть честным до конца, то надо признать, что каморка вообще-то была довольно поместительна и состояла из столовой, спальни, кабинета, ванной комнаты и кухоньки. Видно, прежний владелец особняка хорошо заботился о своих слугах. Или был провиденциально предусмотрителен. Титанические усилия отца вернуть себе особняк - как прямому и законному наследнику - натолкнулись на глухую стену, сооруженную чиновниками из столичной мэрии. Борьба с властями длилась недолго и закончилась полной и безоговорочной победой чиновничества над справедливостью: особняк после реконструкции отошел к некоей таинственной организации, возглавляемой смуглым джентльменом с кавалерийскими усами. К слову сказать, реконструкция была противоправной: еще в конце семидесятых особняк был признан памятником русского модерна и охранялся законом. Но, несмотря на это, в один не совсем прекрасный день во внутренний дворик особняка был высажен десант каменщиков, маляров, сантехников и прочих строительных рабочих в количестве, необходимом для того, чтобы уже через полгода здание, заиграв веселенькими красками, изменилось до неузнаваемости. На мой взгляд, оно стало походить на праздничный торт или огромный тульский пряник. Впрочем, власти были по-своему гуманны: выиграв битву, они проявили великодушие и насильственная реконструкция не коснулась каморки. После смерти отца (лучше сказать, не смерти, а исчезновения, - но об этом позже) в каморке, а, правильнее, малогабаритной трехкомнатной квартире, жил я, жил один и жил в свое удовольствие. Жил, пока… Впрочем, об этом тоже позже. - Ты никогда не говорил, что этот особняк... – начал Карл. – Словом, я не знал, что он принадлежал твоему пращуру. - А-а, да что тут говорить... – я махнул рукой. - А мать?.. - Что – мать? - Мать, говорю, кто по национальности? - А мать я не успел спросить, она умерла, когда мне не было и полутора лет. Когда ходишь под себя и знаешь только два слова - «дай» и «нет», не до расспросов тут... Да и какое имеет значение, кто ты? Так ли важно, кем помрешь: немцем, французом или эфиопом... Вот и ты говоришь, что все мы граждане мира. - Про «мы» я не сказал ни слова. Я намекал, что если кто и может быть гражданином мира, так это только я, а что же до остальных... - А остальные - это кто, я?.. Коли так, то повторяю, не все ли равно, кем помирать? - Не скажи. Например, жить эфиопом – это еще куда ни шло, а вот помирать... Тем более что смерть бродит не за этими, слишком красивыми, горами, а где-то рядом... - Типун тебе на язык! Тебе всего-то сорок. - Да, мне сорок. Вернее, тридцать девять. Как и тебе... И что? Даже если я проскриплю еще столько же, то следующие тридцать девять промчатся ничуть не медленнее, чем те, что уже промчались. Думаю, даже быстрее... Общеизвестно, что вторая часть жизни, если тебе посчастливится ее заполучить, – это ускоренный вариант первой... - Да, жизнь, действительно, как-то уж слишком быстро летит... и вот уж клонятся к закату дни жизни моей окаянной. По правде сказать, я и не ожидал, что все так быстро промелькнет. - Будто я ожидал... Жили-жили, а зачем... Так и не поняли, в чем смысл существования. Некоторое время мы задумчиво молчим и озираем окрестности. На коленях Карла лежит книга. Он шелестит страницами. Одним глазом подглядывая в книгу, он вытягивает руку над головой и, придав гласу умеренной громкости, возглашает: - Поэтическое восприятие жизни – величайший дар, доставшийся нам от поры детства, - Карл счастливо вздыхает. – Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих хмельных лет, то он поэт или композитор... А теперь к вопросу о том, в чем смысл существования. Господь создал человека личностью: так Он задумал. Чтобы это понять, надо хорошенько поработать мозгами. Я это понял, и мне сразу стало легче жить. М-да, личность, - Карл задумался, - личность только тогда личность, когда она имеет абсолютную, ничем не сдерживаемую свободу выбора. Я к такому выводу пришел после долгих размышлений. И, кстати, независимо от святой церкви. Которая учит нас, что свобода выбора - в вере в Бога... Я даю ему выговориться и как бы невзначай роняю: - Карлуша, друг любезный, у тебя послезавтра день рождения. Как-никак юбилей: сорок лет. Карл делает вид, что не слышит меня. Я продолжаю: - Надеюсь, ты не зажилил его и нас ожидает банкетный зал на три тысячи кувертов? Форма одежды парадная? Дамы должны явиться в вечерних платьях? А джентльмены - в белых смокингах или в мундирах и при орденах? Посоветуй, что мне надеть, чтобы выглядеть поприличней и не выделяться? Может, облечься в парадные кожаные шорты, какие носят фальшивые альпийские стрелки? Или лучше - в клетчатую шотландскую юбку из австралийской шерсти? Мадонне и Клуни приглашения отправлены? За принцем Савойским послан мусоровоз? Или он прибудет в карете скорой помощи? Кстати, как будет по-французски «званый вечер»? Кажется, «суаре»? Карл презрительно посмотрел на меня и хмыкнул. - Твоя высокопарная тирада требует шлифовки, - говорит он, пытаясь придать голосу сострадательные нотки. - Впрочем, вру, она не поддается шлифовке. Ты теряешь форму, мой друг. Ты начинаешь говорить глупости. Твои попытки казаться остроумным - нелепы. Хорошо, что тебя никто не слышит. Я знаю, что с тобой происходит. Это все от безделья. Тебе нужна смена обстановки и полная замена действующих лиц. Ты должен постоянно двигаться, перемещаться в пространстве, разве ты забыл об этом? Ты засиделся. «В добрый путь, господин Лермонтов», - сказал Николай I, прочитав «Героя нашего времени». Ему не понравилась книга Михаила Юрьевича. По мнению Николая, Лермонтов плохо знал русский народ. Все персонажи у него ходульные, нетипичные, нежизненные. Особенно царю не понравился Печорин. Удался только один Максим Максимович, который, как ты помнишь, к царю относился как к отцу родному. И император отправил автора в ссылку. Чтобы тот, окунувшись в гущу народной жизни, поднабрался знаний. Если ты, Паша, хочешь написать правдивую книгу, которая проняла бы читателя до печенок, тебе необходимо повариться в среде простых людей, как-то: финансовых магнатов, президентов корпораций, директоров банков, знаменитых киноактрис, телевизионных продюсеров и прочей публичной сволочи. Что касается юбилея, то я подумаю. Полагаю, что о дне и часе торжества ты будешь извещен своевременно... или несколько позже. (Продолжение следует...) © Вионор Меретуков, 2009 Дата публикации: 12.09.2009 15:00:07 Просмотров: 2297 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |