У лукоморья дуб свалили (притча-шутка)
Анатолий Агарков
Форма: Рассказ
Жанр: Юмор и сатира Объём: 31673 знаков с пробелами Раздел: "" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Самое неизлечимое горе — горе воображаемое.
(Мария фон Эбнер-Эшенбах) Самое неизлечимое горе — горе воображаемое. (Мария фон Эбнер-Эшенбах) Давно это было. В те стародавние времена, когда по окраинам государства Киевского голодными волками рыскали кочевые народы. Для защиты селян и собственного покоя посылал князь в порубежье ратников, заставы ставил. В бесчисленных стычках с вороватыми соседями, которых и соседями-то назвать стыдно, рождалась слава былинных героев и на крыльях молвы далеко разносилась по русским весям. На посадах слагали о них песни. Сам князь киевский Владимир Красно Солнышко пригласил к столу на именины лучших из лучших – Алёшу Поповича, Добрыню Никитича и Илью Ивановича по прозвищу Муромец. Византийский Басилевс посла с подарком прислал. Посол таксебешный – перстней больше, чем пальцев, да борода крашена. А вот подарком угодил. Отменный дар – баба голая, как живая, только из мрамора. Материал сей на Руси не сыскать, да и в Царьграде, должно быть, редкий – настолько, что на руки красотке его не хватило. Не опечалился ущербу князь - с бабы мраморной глаз не сводит, а на жёнку глянет свою и омрачится. Посла византийского чисто задарил - и на пиру ему красно место, и медовуху в его кубок лично подливает, и девки княжьи для него пляшут, и скоморохи вертятся, и былинщики поют…. А за боярским столом шепоток растёт. Ну, на то они и советники княжьи, чтоб серчать да завидовать. Подзывают княжью челядь и приказывают: «На стол дружинный медов не жалеть, а в пище ограничить». И покатилось веселье за последним столом. Раздухарился Илья Иванович по прозванию Муромец: - Всех перепью, всех поборю. Ендовы мало, и жбана мало – дайте бочку – осушу. Потом бороться желаю. Людишки слабы - тащите медведей из княжьего зверинца. - Уймись, уймись, Илюха! – теребит его за рукав Добрыня и гостям. – Вы не подумайте чего. Ну, десяток, другой мужиков сломает – так что по пьянке не быват? А так он добрый – уж поверьте мне. И ну народ целовать. Сперва он девок, меж столов сновавших, ловил и в уста сахарные челомкал. А потом всех подряд почал. Народишко-то поначалу нехотя отмахивался: - Уймись, Добрынюшка. Будет тебе, Никитич. А потом опасаться начал – уж не поменял ли богатырь пристрастия к женскому полу на противоположные? А Добрыню будто прорвало – по рядам пошёл. Словит кого - облапит и мокрыми губами к лику льнёт. Срамотно со стороны-то глядеть. Тут Муромец таки допил поставленную бочку, да как хватит ею о стену палаты - она вдребезги. Бочка, конечно - палаты-то каменные. Щепками пирующих засыпало. Князь в то время посла упившегося в покои провожал, а боярам шибко досталось. Кинулись толстобрюхие в двери, а там Добрыня лапища расшаперил - кого словит, сразу целовать. Это от избытка доброты у него чувства наружу пёрли, а народу невдомек. Алёша Попович за шумком-то девку греческую под стол сволок и ну над ней измываться. Краса цареградская на своём стоит, да и Алёшенька не зря богатырём слывёт – титьки мраморные с жопкой в глину измял, а потом поднапрягся и овладел-таки девкой. После сих трудов - далеко не ратных - на ней же и заснул богатырским сном. Тем временем, грохнулся спиной на стол Илюха Муромский: оборола таки бочка хмеля богатыря – не до медведей стало. Упал на стол – сломал его. Стол дубовый – да спина-то богатырская. Захрапел Илюха так, что ставенки жалобно запели: скрип-скрип, скрип-скрип…. - Люблю я вас, люди! - возвестил Добрыня опустевшей палате. Да уж некому слушать. Положил Никитич щёку на длань богатырскую и задудел в ноздри погромче Поповича да потише Муромца. В гнев ярости пришёл князь Владимир Красно Солнышко, обнаружив разгром гостевой палаты и надругательство над Басилевым подарком. Приказал схватить упившихся богатырей, раздеть до срама, побросать в телегу да отвезть за Дикое Поле на берег сурожский, чтоб возврата им в Киев больше не было. Три дня и три ночи длится богатырский сон. Три дня и три ночи насмерть перепуганные возницы гнали лошадей на окраину земли Киевской и далее. А когда пересекли ковыльные степи, бросили груз под сень дуба и поворотили коней в обратную дорогу. Холодным языком облизал морской туман нагие тела, и проснулись богатыри. Осмотрелись – подивились: пейзаж вокруг здорово поменялся. На открытом небе громоздятся сизые тучи, тщательно пряча солнце, но оно таки пробивалось сквозь их плотную завесу и высвечивало прибрежность ядовито-фиолетовым светом. Это каким же ветром занесло их в края неведомые не только без доспехов, но даже и без исподнего? Ничего не поймут - вспомнить тужатся. Решили - пропились вдрызг да сбежали на порубежье. В другое-то время было бы в квас лежать на песочке, вдыхая ароматы прибоя, и бесконечно болтать – чай не мечом махать. Но сейчас…. Они хоть и богатыри, но не в силах переделать открывшийся мир. А сейчас будто бы заново родились – ни одежды, ни доспехов. На расстоянии, которое хватал глаз, нет никого, на ком бы можно было проявить свои амбиции богатырские. Грустно стало. Лениво гоняя вокруг дуба неторопливые мысли, богатыри незлобиво переругивались, отравляя воздух ароматом перегара. В основном на Алешу бородатые нападали – принаряженный и в доспехах он выглядел несколько по-иному. Сейчас перед ними сидел белобрысый одуванчик и вызывал странные чувства. - А так ли уж ты силен, каким хочешь себя показать? - Скорее хвастлив да верток - ведь хитростью извел ужа из Тугарина. - Чего прицепились? - отбивался Попович. - Старые перцы! Илюха голову к нему поворотил: - А может ты что у князя натворил? А ну признавайся! - Ничего я там не творил, - покраснел поповский сын. – Вечно вам что-то блазнится. - Алексей, - Добрыня могучей лапой придавил молодое плечо. - Ты меня не обманешь: слишком хорошо я тебя знаю. Ну-ка, рассказывай. - Ничего я там не творил. Просто, когда вы меды распивали, я с девкой мраморной забавлялся. Ругайтесь теперь, коль самим не дано! Богатыри насупились - как это в голову ему пришло! Поистине Алешенька-молодец – кладезь сюрпризов! Надо бы отвезь похотника на княжий суд и милости сабе попросить. - Так и пришло, - оправился от смущения Попович. – Я-то думал, она живая, только упертая сильно. Молодой богатырь принялся безудержно болтать, описывая свое любовное приключение под княжьим столом с басилевсом подарком. Старшие морщатся - ну, просто степняк поганый, у которого баба вместо вещи! – и подозревают какой-то во всем этом подвох: словно бы молодой чего-то недоговаривает. Или наоборот – приплетает лишнего. Что он еще от них скрыват? Такое ощущение, что не все секреты Алеша друзьям поведал. И даже ладонь в паху, которой он причиндалы свои измученные прикрывал, кажется богатырям странной – ни к месту что ли? - Как теперь - жаниться-то думашь? – на полном сурьезе спросил Илья Муромец. - Да рази князь за такого отдаст? – усомнился Добрыня. Попович вытаращил глаза. - Чего? На девке-то мраморной? - А как сильничал немраморная была? - Дак она ж безрукая – как в хозяйстве с такой? - Твои дела, - был суров суд Добрыни. - Все, решено! - сказал Илья Муромец. – Едем в Киев сватами. - Фигушки! – Попович изладил пальцами неприличный жест. – Вы поезжайте, я тут останусь. - Оставайся. Князь отдаст – сюда притараним невесту твою, - не отступал Илья. - Как же ты здесь один будешь жить? Чем питаться станешь? – переживат Никитич. - А вот так и буду, - сделав ладони лодочкой, Попович заорал во всю мочь. – Эй, кто-нибудь! Дайте пожрать человеку! И тут же на нижнюю ветку могучего дуба спрыгнул котяра черный: - Нет никого тут кроме меня. Желудей без скорлупок хочешь? Удивительный кот - что-то просачивалась из глубины его зеленых глаз, и завораживало. Опять же речь человеческую разумеет. - А ты кто такой? – опешили богатыри. Тот отвечает тихо и немного торжественно: - Кот Ученый. - Ух, ты! - встрепенулся Попович. – Что-то я слышал от батюшки о дубе, на котором цепь златая, про кота… Ученый, потому что балакашь по-нашему? Кот степенно кивнул. - А де сэпь? – поинтересовался Илья Иваныч. - Вот и спрятал от лихих глаз. Тут Добрыня: - Слушай, кис-кис, желудей не надо – ты нам медовухи изладь. Кот Ученый машинально попятился - будто в листве захотел укрыться. Что-то мучительное застыло на его умной морде – словно речь шла о жизни и смерти. - Не хватило вам на пиру? - В том-то и дело. Во взгляде дубового жителя появилось нечто упрямое. - Не зря я зовусь Котом Ученым – кое-что понимаю в жизни этой. За столом на княжьем пиру да в битве с оружием в руке вы – богатыри. А повернись к вам судьба, ну, вот как сейчас - и вы сразу никто, и зовут вас никак. Знаете, кем становятся такие ребята? - Не смей с нами в тоне таком! – вспылил Алексей сын попов. - Не буду, - улыбнулся Кот. – Но что же вы намерены делать? В Киев вам дорога заказана, да и не добраться нагим до столицы. - Сами не знаем, - вздохнул Добрыня. – Может, подскажешь? - И подскажу, и научу – не зря ведь зовусь Ученым. – Для начала уясните, что страдания полезны всем – не только простому люду, но и князьям, боярам, богатырям…. Страдания делают человека богаче. Скоро вы поймете, что ничего не потеряли, лишившись одежды и места в дружине, а только приобрели…. - Кота болтуна? Озорные искорки в глазах Ученого разом пропали: - Ни тема для смеха. - Ммм-да…, - промычал карочаровский богатырь, наблюдая напряженным взглядом за клубящимися облаками. – Так за знакомство-то надо поднять! Как чуешь – ведь гости же мы? Али ты не русский кот? У Кота настроение совсем упало – будто ему хвост прищемили. Ну что тут скажешь? Как втемяшить в эти пропитые головы разумное, доброе, вечное? Должно, не спроста явились сюда, в чем мать родила – разрушить души его равновесие. А вдруг они и его приучат пить или еще каким своим гадостям? Это тебе не сюси-пуси, это первейшие на Руси богатыри. Как тут миссию свою исполнять? С другой стороны – что делать, когда вокруг ни души: некому вековую мудрость ведать? Вот бы к князю ему, в советники! С неспокойным сердцем Ученый Кот отправился вокруг дуба, прыгая с ветки на ветку. Зеленые листья глянцево блестели – их беспрестанно питали влагой могучий ствол, ветви и корни. Море свинцовой равниной подступало с юга, на севере буйствовали травы до самого горизонта, и только под дубом белел песок, усыпанный желтыми листьями и желудями. Все как всегда, но почему-то в душе зарождается паника. Не вешать нос! – потребовал Кот от Ученого и улыбнулся. Снова на его морде засветилось нечто значительное, глаза заблестели. И только предательская дрожь лап выдавала неоконченную внутреннюю борьбу. Никогда не сдаваться! Вот и лапы отпустило. Ему даже удалось притушить блеск в зеленых глазах, и тогда почувствовал себя совсем готовым к новым баталиям с голыми богатырями. Вернувшись на прежнюю ветку и придав голосу полное отсутствие эмоций, Кот спросил: - А не желают ли уважаемые узнать судьбу свою? - Не-а, - за всех ответил Илюха Муромский. – Нам хоть ба кваску жбан – а то изжога душу дерет. - Альбо медовухи, - Добрыня опять за свое. Попович сообразил: - Тебе болтать не с кем, а язык чешется…. Короче, накрывай поляну – за жисть погуторим. Коту остро захотелось в свое одиночество: - Извините, пора мне. Забрался в дупло, свернулся калачом и задумался. Воздух торжественно гудел пчелами. В гнездах задиристо пищали птенцы – погодите, озорники, вот я вас слопаю! Коту хотелось завыть на луну от сумбура и безысходности в голове – да где ж ее взять среди бела дня на застилом облаками небе? Чтобы избавиться от желания, поднялся, подмел дупло хвостом, приготовил обед из желудей, поел – прилег на ветку, покачиваемую легким бризом, умылся и замурлыкал колыбельную. Солнце уже подалось на запад, а небо разведрило, когда проснулся Ученый Кот. У комля говорили о нем. - У него глаза горят, как костры в ночи! - А! Все равно! Не накроет поляну - самого изжарю. - Чем огонь запалишь? - Так сырым сожру. Ему не хотелось слушать и вникать в эти никчемные слова. Он потянулся и облизал лапы. Он любил здесь лежать и наблюдать, как ранние сумерки перетекают в ночь, как засыпает все дневное. Потом отправится гулять по огромному дубу – на самом верху полюбуется звездами, внизу на песочке поиграет с мышками в салочки. И только под утро вместе с мутным рассветом вернется в дупло. Как здорово жить на свете в свое удовольствие и согласии с самим собой! А эти…. Мысли невольно вернулись к тем, кто внизу. О, как он хочет стать им добрым учителем, поделиться хоть толикой того, что знает сам! А они – исполняй, котяра, наши желания! А желания-то… господи, прости! Все счастье на дне кадушки. Солнце сорвалось и шлепнулось за море, даже заката не подарив. Что-то сегодня все не так. И эти голые богатыри... Не нужны им мои знания и нравоучения – медовуху им подавай! Напьются и баб потребуют. А о разумное, доброе, вечное ноги вытрут. Э-хе-хе. С неба звездочка сорвалась, прочертив свой последний путь до глади воды – будто сигнал ему с Божьей обители. Ученый Кот вдруг почувствовал, что его внутреннее состояние меняется, и на смену подавленности и безнадеге вместе с созерцанием звездного неба в душу проникает что-то новое, как робкое дуновение ветра. Он вспомнил мудрое изречение – после того как все потерял, сумей проснуться наутро свободным и счастливым. Кот поднялся по веткам к самой вершине, сел спиной к утончившемуся стволу и уставился в небо. Он хотел зафиксировать тот момент, когда одно настроение уступает место другому. Он уже привык таким необычным способом, находясь между небосводом и плоской землей, получать их глубокую мудрость – вселенскую мудрость, совершенно отличную от надуманной и суетной, людской. Благостное движение ощущал Кот из дуба в себя – через лапы, через спину и даже через беспокойный хвост. Гудящие силы земли и неба вливались в него и растекались по венам, щекотали уши, покалывали в носу, выжимали слезы из глаз. Кот запрокинул голову и принялся смотреть в ночное небо, где перемигивались звезды. В голове стало легко и звонко. Предчувствие вдохновения заполнило целиком. Он зажмурился. У лукоморья дуб зеленый; Златая цепь на дубе том: И днем и ночью кот ученый Всё ходит по цепи кругом…. Строчки рождались сами собой. Идёт направо - песнь заводит, Налево - сказку говорит. Там чудеса: там леший бродит, Русалка на ветвях сидит; Там на неведомых дорожках Следы невиданных зверей…. Кот вскочил и стал ходить вокруг ствола, ступая с ветки на ветку. Он вышагивал, а слова рождались одно за другим и становились в ровный строй пронзительно четкой строки: Избушка там на курьих ножках Стоит без окон, без дверей; Там лес и дол видений полны; Там о заре прихлынут волны На брег песчаный и пустой, И тридцать витязей прекрасных Чредой из вод выходят ясных, И с ними дядька их морской…. Поэт хвостатый разволновался. Ему хотелось идти куда-нибудь, вышагивать, чеканя и чеканя драгоценные строки. Он спустился с дерева и мимо спящих богатырей зашагал к морю. Его одухотворенная морда с горящими в темноте глазами мелким встречным грызунам и насекомым казалась исчадьем. Сам же Кот чувствовал отражение внутреннего света на своем мудром лике. Там королевич мимоходом Пленяет грозного царя; Там в облаках перед народом Через леса, через моря Колдун несет богатыря; В темнице там царевна тужит, А бурый волк ей верно служит; Там ступа с Бабою Ягой Идет, бредет сама собой; Там царь Кащей над златом чахнет; Там русской дух… там Русью пахнет! И там я был, и мед я пил; У моря видел дуб зеленый; Под ним сидел, и кот ученый Свои мне сказки говорил. Одну я помню: сказку эту Поведаю теперь я свету… Полуношный стихотворец резко остановился на линии прибоя, как будто ткнулся в стену невидимую – кому он что поведает? Берег пуст - хоть закричись. Но молчать нет больше сил. Он стал читать воде и небу рождающиеся прекрасные строфы: Для вас, души моей царицы, Красавицы, для вас одних Времен минувших небылицы, В часы досугов золотых, Под шепот старины болтливой, Рукою верной я писал; Примите ж вы мой труд игривый! Ничьих не требуя похвал, Счастлив уж я надеждой сладкой, Что дева с трепетом любви Посмотрит, может быть украдкой, На песни грешные мои. Он вздохнул и пошел вдоль берега, повторяя стихотворение. Каждая строка отзывалась в его душе - казалась правильной, единственно верной. Как лунный свет, льющийся с неба и нашедший пристанище на глади воды…. На дуб Кот взбирался с легкой душой. Он знал, что скажет завтра богатырям, к какому решению они придут. И что решение это будет верным – тоже знал. Небо попыталось отговорить – к утру заморосил дождь. Сначала он с шелестом уронил на листья первые несмелые капли, а потом заторопился, забарабанил. Но дуб был могуч и высок – надежно прикрыл густой листвой от стихии спящих людей и скатерть-самобранку, которую расстелил подле них хлебосольный кот, изощряясь в кулинарных изысках. Натянул на хитру морду улыбочку, руководствуясь правилом – в улыбающегося стрелу не пускают – и принялся ждать, когда же эти босотелые соизволят проснуться. Вечно пьяные и считающие мир нивой для своих безбашенных поступков, которые мнят подвигами. Будут, будут им подвиги – уж он позаботится об этом. А на что они еще годны? Интересно, как в летописях обзовется задуманное – «три богатыря и Кот Ученый…» или же «Кот Ученый с тремя нехилыми мужиками…»? Всех волнует вопрос – будут ли помнить о них после смерти? В скрижали запишут имя и деяния или же кто-нибудь когда-нибудь мимоходом – я помню чудное мгновение – и все! Или же вообще – никто никогда ни словом, ни духом? Чудовищная несправедливость! Но если все задуманное ему удастся…. Тьфу! Тьфу! Тьфу! – Кот трижды плюнул, обратив голову налево. Даже если обстоятельства будут складываться не по задуманному, в жизни нет безвыходных ситуаций – есть только непринятые решения. Если, трогаясь в путь, воспринимать его дорогою в ад, то не увидишь впереди ничего, кроме сковородки и пылающего огня. Мир одинаково жесток и милостив во все времена – каждый выбирает свой путь следования. И если он действительно Кот Ученый, то настало его время, и другого не будет дано, хоть до скончания века здесь просиди. Все! Жребий брошен! Рубикон надобно перейти! Мудрость заставила его ухмыльнуться мыслям своим – блажен, кто верует: тепло ему на свете. Спасибо жизни, что сотворила в нем ум и талант и теперь заслала сюда этих голых оболтусов, чтобы реализовать задатки и обессмертить имя Кота Ученого…. Алеша проснулся от шума дождя. Сквозь сон показалось, что шуршит плащ замшевый, который с него стягивает воровская рука. Вот и зябко стало. Богатырь пошарил вокруг рукой, но не нащупал ни плаща, ни похитителя и открыл глаза - дождь поливат, а он голышом. Посмотрел по сторонам и обомлел – скатерть под сенью дуба, и на ней яства покруче княжеских. Кошак подле в залихватской позе – нога на ногу, а на переднюю мордой оперся и хвостом помахиват. Попович не поверил глазам своим. И ушам! Кот пел! А именно – мурлыкал что-то там достаточно мелодичное и даже слова можно разобрать: В толпе могучих сыновей, С друзьями, в гриднице высокой Владимир-солнце пировал…. Алеша прикрыл глаза, желая избавиться от наваждения, но тут же снова открыл, не переставая удивляться собственному открытию. Чудно! Интересно, о чем это Кот поет? Откуда яства и щедрость Ученого? В это мгновение, прервав храп на самой низкой ноте, вздрогнул и проснулся Добрыня Никитич. По изменившемуся дыханию, по тому, как зашевелились пальцы, сбиваясь в пригоршню для почесывания, можно было догадаться, что в следующую минуту очнется и Илья Иванович. Судя по выражению богатырских лиц, среди них не было особо довольных тем, что творилось вокруг – дождь, стылость…. А вот закуска на скатерти – как само собой разумеющееся. Они тут же набросились на еду, не поблагодарив хозяина, даже не сказав: «Доброе утро, уважаемый!». Скорей бы набить желудки свои. Зеленые кошачьи глаза сверкнули искрами и погасли: - Приятного аппетита! - Сегодня ты правильный, - одобрил Алеша полным ртом. Кот опустил глаза, не гася улыбки: - Вкушайте, гостинечки дорогие! Сердце дернулось в каком-то сладком предвкушении – ну, с Богом! Пока эти объедалы жрут, слушают вполуха, а уж думать…. - Что за напасть? – вдруг весело поинтересовался Илья Иванович, повертев перед ликом запеченную, в острых приправах бычью ногу. Кот Ученый облизал его взглядом, вбирая в себя суровые черты лица с бороздками морщин и подпалинами седины от висков к бороде и усам. - Да напасть у нас общая, Илюшенька! Безлюдно тут из края в край, - для убедительности своих слов Кот кинул взгляд на стену дождя, застившую горизонт. Богатырь потер подбородок: - Это верно. Сляпай нам струг – за море сходим, полонян притараним. Они нам град сварганят. Токмо сперва одежку коку, доспехи да оружие справь, а за нами не застоит – послужим. - Нет! – Кот прыгнул на свою ветвь и заходил по ней боярином перед дворней. – Никаких набегов! В Киев пойдем Вовку-князя с престола гнать! Или вы не богатыри первые на Руси? Как он посмел с вами вот так… на позор и посмешище выставить нагишом? - Супостат, - согласился Илья. - Вот новость! – удивился Добрыня. Только Попович был осторожен: - Рази можно с князем-то ссориться? - Он с нами смог, - покосился Муромец на свой голый и волосатый, залоснившийся и округлившийся от обильного вкушения живот. Богатыри заспорили, а Кот задумался, разлегшись на ветке. Молчание кота сбило спорщиков с толку – они уже наелись, набранились и хотели услышать его слова. Даже начали волноваться: голод утолен, давай справу, мечи да приказывай – любую башку с плеч снесем. - Дальше что? – наконец подал голос Илья Муромец. - Насытились? – Кот махнул хвостом, и скатерть опустела. – Встань, Илюшенька, на самобраночку и подумай, какой наряд тебе для похода в Киев годится. Уроженец села Карачарова добросовестно порылся в зарослях памяти, пробуя отыскать там что-нибудь этакое, о чем блазнилось сидячи на печи. Порылся и не нашел. - Ну, что ты там телишься? – Алеша Попович бил пяткой в песок от нетерпения. - Давай ты сначала, - Илья Муромец шагнул в сторону. Молодые глаза сверкнули азартом. Только шагнул на скатерть – бах! – сходит расфуфыренный княжий сын, жемчугами да бляшками золотыми от шапки до сапог сафьяновых усыпан. - Спасибо, котик, уважил, - даже поклонился поясно. – Час бы в Киев, уж я ба…. А тот улыбку в усах прячет. - Следующий. Бородатые поскромней нарядились. - Вооружайтесь, - требует благодетель. Старшие в кольчуги, а Алешенька сверкающие позолотой доспехи вытребовал. В оружие первым делом лук попросил. - Ох, и ленив же рукой махнуть, - ворчит Илья Муромец, а сам копье (древко простая длань не обхватит) и булаву отмыслил. Добрынюшка меч обоюдоострый: - Уж я-то найду ему дело! Нарядившись и вооружившись, затребовали коней своих, оставленных в Киеве. И получили – тех самых или очень похожих. Вскочив в седло, Попович горделиво повертел головой: - Ну, кто теперь скажет, что хвастлив да уверток я? - Брат ты наш, - сказал Добрыня Никитич, а Илья Иванович промолчал. Помолчал и молвил: - Собираясь на ратный путь, можно бы и…. И диво! - Кот не стал возражать, когда посередь скатерти вспучилась крутыми боками бочка пенной медовухи с плавающей в ней ендовой. - Подсуетись, Алеша, - попросил Добрыня. Попович с седла наклонился, зачерпнул в сосуд и, покосившись на Кота, преподнес питье Илье Иванычу. Пока богатыри крутились верхами вокруг бочки, Ученый вновь вернулся к своим мечтам и решил, что в принципе все возможно – нет такой силы на белом свете, способной противостоять этим тартыгам. Главное – не дать им выбиться из повиновения. Пусть лучше пьют, поют и смеются до поры – вот как сейчас! – а придет пора, то и покажут силищу свою против тех, на кого он укажет. Ему нетрудно было представить – богатыри в ярости и клочки врага по закоулочкам. За такое дело он и сам непротив…. Скатерочка ему вина фряжского. Выпил, и следом обрушилась ностальгия – здесь он родился, дуб его сделал Котом Ученым. Лучшие годы среди зеленых ветвей – уютное дупло, сверкающая роса на листьях, прогулки вверх-вниз, вдоль и поперек. Закаты, восходы, бесподобные зори, ночное небо, усыпанное звездами и даже уханье филина, тщетно охотящегося на него много лет – как же он без них теперь? Все это вошло в его жизнь, полюбилось навсегда и не хотелось бы делать памятью тот уголок Земли, где он был счастлив. А последует ли оно за ним? Тогда, может с корнями…? Кота охватило ночное волнение и еще – какое-то пьянящее предчувствие счастья. Мурашки роем понеслись по спине, искры из глаз - может, слезы? Сердце дубу клялось – жди, я вернусь! Рассудок опьяненный кричал - никогда! Кот подпрыгнул, исполнив кульбит, чтобы сердце провалилось в живот, и помчался по веткам – ему хотелось петь и кричать, кусаться и плакать одновременно. Никогда! – пела, кричала и плакала душа Кота с разумом Ученого. – Никогда я тебя не увижу потому, что не будет тебя! Сердце плавилось в животе, тихо тая и растворяясь. Народ внизу, обрадованный внезапному уходу благодетеля и окончанию дождя, спешился, окружив скатерку. Они еще толком не уяснили, что от них потребуется в скором времени, и уповали в этом вопросе лишь на вселенскую справедливость, предаваясь чревоугодию. - Ай да скатерочка! – нахваливал захмелевший Алеша. – Есть ли что-нибудь, чего ты не можешь? - На чем же поедет наш воевода? – обеспокоился Добрыня. – Путь до Киева некороткий. Заспорили. - А в седле на коне? - Так не управится, поди ж - лапками до стремян не достанет. - В телеге? - Ага, ну как ранетый! - Так он же малой, как ребенок, - сказал Илья Муромец. – Перед собой посадить.… Кто повезет? - Я! Я! – орали захмелевшие богатыри. Кот не вернулся и к потемкам. Богатыри пустили коней на выпас, сняли доспехи и прилегли головами на седла. Сыто-пьяные души приятно щекотало ощущение тихой летней ночи на краю земли – только шелест листвы, звуки прибоя и редкий всплеск рыбины в воде. Неспешные вели разговоры о Киеве, о дружине, о богатырских забавах…. Внезапно с неба, оставляя золотую черту, стремительно стала падать звезда. - Чья-то жизнь оборвалась, - покачал головой Алексей, провожая взглядом. Добрыня шумно вздохнул, словно он только что бежал за ней, пытаясь поймать и спасти эту жизнь. Илья Иванович сурово сказал: - Вовку-князя прогоним с престола и никого трогать не станем: чай не варяги мы. Кот утром вернулся с тоскою в глазах и нелепым приказом – вырвать дуб с корнем и забросить далеко в море на волю волн. Что его подвигнуло на сей приговор, осталось неведомым богатырям. Но не ослушались – облапили мощный ствол с трех сторон, напряглись и вырвали дерево из земли вместе с корнями. Потом отнесли к морю и забросили далеко-далеко – аж до самого горизонта. В земле под его корнями обнаружилась цепь золотая о тридцати двух звеньях толщиною в кулак – ну, баснословной цены и красы неписанной. - Эту куда? - Сейчас, сейчас…, - суетился у самобранки Ученый Кот. Своим хотением и ее подмогой сварганил большущего (в два конских роста) белого верблюда. Меж его горбов и повелел намотать цепь. Сам поверху уселся и дал команду: - По коням! Нас Киев ждет! Порушив дуб, богатыри остались возбуждены – глаза блестели, на ликах суровость, губы замочками, надутые. Словно что-то несут и боятся расплескать по дороге. Оседлали коней и пустились вслед за воеводой хвостатым. Ехали и молчали – даже Попович, который всегда заразительно хохотал, когда был весел или пьян, когда солнце светило и дождя не лило. Молчат тартыги, чем же путь сократить? – думает Кот, и решил пока на музыку положить стих свой, надысь сотворенный. Сочинил мелодию и не просто мурлыкал себе под нос, а пел с упоением и во весь голос. Богатыри ж перебрасывались хмурыми взглядами, не вникая в суть – вот разбазлался! Солнце, обойдя полукружьем землю, легло краешком на горизонт. - Сейчас станем на ночлег, закажем вина, и будем пировать, - заявил воевода. Но опять не услышал «Уррра-а!». Богатыри даже не улыбнулись, и на привале больше налегали на трапезу, усов с бородами не макнув в заморское пойло. А Кот перебрал – затеял пляску подле костра, бубенцами над головой потрясая. Потом пытался обучить сумрачных воев игре в кости. Потом…. Спать совершенно не хотелось – потянуло его и на песни. Рубиново светились угли костра, ночной ветерок снисходительно трепал дым. Песнь о дубе у лукоморья, о сказочной стороне, где Русью пахнет, где леший бродит, русалка на ветвях…, ночной порой в степи бескрайней показалась Коту особенно значительной, полной таинственных полунамеков, животрепещущей интриги и до предела романтичной. Он шибко расчувствовался. - А можно то же, но веселей! – неожиданно громко сказал Алексей. - Как? – автор и исполнитель с сожалением отник от душещипательного настроя. Для начала Попович попросил медовухи - осушил ендову; угостил побратимов. Утробно рыгнув, потребовал гусли. Тронул струны и затянул тенорком: - У лукоморья дуб свалили Златую цепь под ним стащили Кота на Киев посадили… Русалку… Алеша оглянулся на бородатых. Добрыня подсказал баритоном: - … за косу утащили Тридцать три пьяных мужика Неведомо куда. Илья Иванович прыснул в кулак, завернув к носу бороду, и накрыл могучим басом: - Теперь она уже с клюкою По весям бродит баб-ягою И пропагацию калякат: Мол, москаляку на гиляку! Алешенька крякнул от удовольствия и вновь прошелся по струнам. - Там на загаженных дорожках Верблюды скачут в босоножках Бо сказали на Майдане: «Те ж кацапы, кто не скаче» И Добрынюшка следом: Заморский дядька черноморд У князя полтрубы упер А сам кричит, что он не вор! Что …. - Хватит! - Ученый Кот подскочил со своего места. – Заткнитесь все! Потом заходил вокруг костра, покачиваясь от выпитого вина: - Я ни черта не понимаю! Так испохабить мое творение! Как вы посмели! Зачем? Богатыри умолкли, пожимая плечами, не зная, что возразить – весело просто и все. Коту захотелось рыкнуть на них воеводою, но из горла вырвалось только: – Мур-р-р! Не очень-то грозно. Он в отчаянии кинулся прочь. Еще недавно совсем жить, казалось, так упоительно: Киев в перспективе с его возможностями – слава, почести, награды…. Но то, что вытворяют эти, кого он взял в свои помощники, ни в какие ворота! Чувство брезгливости, зародившееся в душе, отразилось на мордочке. Они слепые – не видят, что оскорбляют меня. Они тупые - не понимают, что мне больно. Они глухие - не слышат, что я плачу. Ничего не видят, ничего не слышат и ничего не понимают кроме своих желаний. А других для них нет. Нет дела им до моих чувств. Как же быть? Как теперь жить? С такими на Киев идти? А не вернуться ли? Куда вернуться?! Он сжег корабли – нет дуба: одна лишь цепь от него осталась. Как ты мог так поступить? – будто со стороны Кот услышал свой голос. – Ты дуб родной и счастье свое в море забросил! Он пал в траву, повыть и поплакать, но местная природа разочаровала – не те запахи, не та мурава. Вот оно – горе от ума. Короче… - сошел с ума Ученый Кот и стал просто котом, до полевок охочим; - верблюд (подлюга! – а как еще скажешь?) скатерку сжевал и с цепью убег; - проснулись богатыри, коней оседлали и поехали в Киев князю служить. Это не враки: такое было, говорят, где-то и когда-то. Мол: - Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой. А. Агарков санаторий «Урал» сентябрь 2014 г © Анатолий Агарков, 2014 Дата публикации: 17.09.2014 07:01:51 Просмотров: 2609 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |