Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Песня боли

Людмила Рогочая

Форма: Рассказ
Жанр: Просто о жизни
Объём: 6458 знаков с пробелами
Раздел: "Все произведения"

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Отца моего призвали в армию в тридцать восьмом, а демобилизовался он в сорок пятом. Так что без малого восемь лет прослужил. Две войны прошёл: финскую и Отечественную. Сколько видел и испытал – не на одну жизнь хватило бы. Только не любил рассказывать он о войне:
– Что говорить? Смерть, грязь, боль...
А любил он песни слушать. Особенно казачьи. Иногда и сам пел или дуэтом с тёщей, моей бабушкой. Казаки у нас хором не поют: сколько певцов – столько и партий. Каждый свою ведёт, а песня получается красивая, старинная, настоящая. Теперь редко такую услышишь.
Приближался юбилей отца – пятьдесят лет. Хотелось поздравить его песней по радио, да такой, чтоб ему приятно было. Вспомнила, как однажды отец слушал песню «Враги сожгли родную хату». Закрыл глаза, качает головой в такт, а желваки так и ходят. Я тогда даже удивилась: никогда его таким не видела. Наверное, очень песня нравится. Ну и написала заявку на радио.
Испортила я ему праздник...
Сидим за столом. Отцу хорошие слова говорят. Я включила радиоприёмник. Слышим, диктор объявляет:
– Родные и друзья поздравляют ветерана войны и труда Лизунова Василия Ивановича с пятидесятилетием и дарят ему любимую песню.
И эта песня звучит. Вы помните её слова?

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?

Отец извинился и вышел из-за стола. Я следом за ним. Отец стоит на кухне и хлеб жуёт. У него была привычка такая, ещё с войны: когда нервничает, есть начинает. Отец никогда не курил и не любитель был выпивать – на фронте всегда у него выпрашивали пайки махорки и спирта, а взамен хлеб давали. Перед боем одни по сто граммов фронтовых примут, а он полбуханки хлеба сжуёт. Может, и это помогло, что жив остался.
Я к нему:
– Папочка, родненький, прости меня, пожалуйста, я хотела как лучше.
– Спасибо тебе, дочка, за песню, но она у меня вызывает тяжёлые воспоминания. Всё, о чём в песне этой поётся, – правда.
Отец задумался, взгляд стал отсутствующим, чужим.
– Так было, – заговорил он. – Мы шли по Украине. Немцы сопротивлялись отчаянно. В ход пустили все силы. Наш фронт шёл ровной полосой. С жестокими боями брали города и селения. Однажды перед нашим взводом была поставлена задача: выбить немцев из хутора Горячий. Вышли на рассвете. Километров семь тащились по грязной просёлочной дороге. Началась весенняя распутица, и ноги увязали по колено в грязи. Я был командиром орудия. Кони, что тянули мою пушку, то и дело останавливались. Уже рассвело, и мы вглядывались вдаль, стараясь увидеть очертания хутора. Согласно карте, он должен был уже появиться.
Командир взвода младший лейтенант Ковалёв распорядился сделать остановку. Разведчики пошли вперёд. И вдруг – возглас одного из них:
– Товарищ командир, идите сюда!
Взводный прошёл метров на двадцать вперёд и остановился как вкопанный. Мы за ним. Это была улица хутора. Немудрено, что мы её не увидели. Ни одного дома целого. Только закопчённые полуразбитые печные трубы и чёрные обугленные стволы деревьев торчали среди пепелищ.
И вдруг разом завыли собаки. Стало жутко.
«А где же люди? Может, прячутся по подвалам? Или успели уйти?» – такие вопросы возникали у каждого. Кто-то закричал:
– Ребята! Глядите! – в голосе солдата было столько ужаса, что все бросились к нему.
Мы увидели остатки разрушенной хаты. Посреди руин стояла русская печь, почти целая. Из неё торчали голые ноги: синие, сморщенные, с венозными узлами и шишковатыми суставами. Двое ребят вытащили труп и положили на принесённый кем-то кусок плетня. Это была старая жен¬щина. Голова и лицо её обгорели.
– Гады! Звери! – шептали губы солдат.
Неожиданно раздался крепкий мат старшины, а затем его захлёбывающийся крик:
– Сюда!
– Господи! – только и могли мы вымолвить, увидев страшное злодейство. На колоде лежало изуродованное тело младенца.
Люди стояли с белыми заледенелыми глазами. Слов не было. До самого вечера часть взвода рыла большую братскую могилу, часть собирала трупы. Всего сто двенадцать человек, в основном старики и дети. Закончили хоронить уже ночью. На кресте углём написали: «Жители хутора Горячий. 112 человек».
Политрук хотел сказать речь на могиле, но его знобило. Комвзвода тоже не стал говорить, и так всё ясно: «Уничтожить всех этих тварей до единого».
Вышел старый солдат Пётр Степанович Мелешко, родом из здешних мест. Он сказал:
– Солдаты! Мы плохо воевали. Плохо! Если позволили фашистским гадам такое творить на нашей земле. Перед этой могилой клянусь, перед вами, мои дорогие товарищи, клянусь умножить свою ненависть в тысячу раз и мстить ненавистным захватчикам. Клянусь!
И все сказали: «Клянусь!» И мы были словно один человек. И в небо унёсся один общий залп.
С той поры я изменился. Раньше мухи не мог обидеть. А тут стал как дикий зверь. Я их, проклятых, столько в боях пострелял из своей пушки, сворачивал им шеи и в рукопашных схватках. Знаешь, как бывает в горах, – открывается второе дыхание. Так и у меня: на войне в сорок третьем открылось второе дыхание – бить фашистов. Я не узнавал самого себя. Стал жестоким, равнодушным к смерти, к боли, несгибаемым, что ли, но раз всё же согнулся.
Через несколько месяцев после того случая на хуторе у нас был яростный бой. Перевес казался на нашей стороне. И вдруг застучали барабаны и на нас ровными шеренгами в парадной форме пошли офицеры СС. Красиво шли. В психическую. Но меня не испугаешь. Я видел такое и раньше. Отдаю приказ:
– Орудие к бою!
И тут мой второй номер, Ваня, – мы с ним вместе пол-России прошли, Кубань освобождали, – так вот, Ваня выскакивает из окопчика, поднимает руки и идёт сдаваться.
Я ему кричу:
– Ванька, назад!
А он как загипнотизированный, идёт эсэсовцам навстречу. А у нас приказ был: предателей расстреливать на месте. Я кричу ему, чтобы вернул¬ся, а сам думаю: «Хоть бы обернулся!» Ну не могу я стрелять человеку в спину. И умом понимаю, что он не предатель: ослабел духом человек – а не стрелять нельзя. И злость на него такая собралась в душе. Мы же клятву давали. Неужели забыл, сволочь, хутор Горячий? Да как заору:
– Рядовой Иван Глотов, кругом!
Видно, сработало что-то в его голове. Он повернулся лицом – и упал. Ребята действовали по инструкции, а я глаза Ваньки помню, недоумён¬ные, растерянные...
Замолчал мой папочка. А потом говорит:
– Песня, дочка, разная бывает: одна на подвиг зовёт, другая за душу берёт, иная боль причиняет. – Он тяжело вздохнул. – Извини, ты иди к гостям, а я ещё тут посижу.
На всю жизнь я его запомнила таким.



© Людмила Рогочая, 2009
Дата публикации: 19.04.2009 18:33:56
Просмотров: 1753

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 82 число 11: