Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Не стреляйте в Бабье лето...

Владимир Борисов

Форма: Рассказ
Жанр: Просто о жизни
Объём: 15309 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Не стреляйте в Бабье лето...

Сегодня Шурка опять полаялся с мачехой.
Да и не то, что полаялся, а просто все, что происходит в доме в последнее время, ему уже до чертиков надоело.

Отец его, не старый еще казак, сорока двух лет, с иссиня черными кудрями, и как ни странно с совершенно седыми усами, вот уже как лет пять вдовствующий, привел в дом эту молодку в начале лета.
Привез ее со Златоустовской ярмарки, наскоро обвенчался в местной церквушке и ввел в свой дом как хозяйку, и как новую мать для сына своего, пятнадцатилетнего Шурки. Хотя если подумать, ну какая она ему мать, когда ей, на будущее Рождество, исполнится всего двадцать?
Ольга, а так ее звали, несмотря на то, что родилась и выросла в городе, простой работы не чуралась, а если что и недопонимала, так быстро коромысло с ведрами пустыми на плечо забросит, и у колодца у баб местных, казачек все непонятное, да и расспросит. Месяца и не прошло, а вся изба, словно заново отстроенная, засветилась. Пол, начисто ножами отскоблен, посыпан чистой, ароматной, кедровой стружкой, а во всех углах, где только возможно появились вышитые крестиком салфеточки, на которых все больше розы пламенем горели.
Отец Шурки - Прохор Васильевич, словно помолодел. Что ни день, баню топит, а Ольга эта самая, с ним парится. Часа по два стоны какие-то да смех, из окошка махонького доносится. Раньше отец всегда сына с собой в парилку брал, а теперь нет, как отрезало. Ну да все хорошее, как часто говорил Прохор сыну, быстро кончается, вот и закончилось для Прохора Васильевича его семейное, счастливое лето.

К Челябинску, все ближе приближались части большевиков, и есаул, собрав всех лошадных казаков, подходящих по возрасту и здоровью под шашку, в хмурое, прохладное августовское утро, ушел с ними - бить сволочь безземельную.
Тихо с тех пор стало в станице - ни свадеб тебе, ни драк пьяных. Лишь скотина мычит, да бабы в ночи голосят, когда в село на телеге под рогожей, казаков убитых привозит глухонемой возница, Севка, блаженный с рождения.
К воротам Севка подъедет, ударит кулаком в створки от дождей потемневшие пару раз, а сам в лопухи возле палисадника упадет, мычит и плачет. Бабы да дети, с телеги кормильца порубленного снимут, в дом с криками и плачем унесут, а блаженный тихо так, словно в горе этом их виноватый, поднимется, возьмет свою лошаденку под уздцы, и на цыпочках, к следующему двору идет. Бояться стали в станице Севку этого, хотя он - то в боли той людской, меньше всех повинный будет.
А в Ольгу, после отъезда Прохора, словно бес какой вселился. Хотя наверно и ее понять, и оправдать по - своему можно.
Муж в девчонке женщину разбудил, а сам пропал куда - то. Вот и страдает бедолага, соскучившись по рукам мужским, по усам прокуренным. Понять-то можно, но уж больно откровенно к Шурке она приставать стала. То рукой вроде бы невзначай по груди его проведет, то в парилку будто бы по ошибке заскочит, дескать, не знала, что пасынок ее уже голый на полке лежит. А сегодня утром, в самый сон, она, в чем мать родила, к нему на печь залезла, под одеяло его лоскутное проскользнула, и давай у него под рубахой шарить, пальцами своими быстрыми и как змейки холодными. Проснулся Шурка, а Ольга, уже под него протиснулась, трясется вся, губами жадными ко рту его, табаку еще не знавшему тянется.
Вывернулся Шурка, по щеке ей смазал, с печи в одной рубахе спрыгнул, ковшом из ведра воды теплой почерпнул, напился и с придыханием, словно после бега быстрого проговорил, в глаза ей глядеть стесняясь.
- Что ж ты змеюка вытворяешь?
Ведь я же сын его, мужа твоего венчанного, Прохора. Совсем Бога не боишься? А если бате все перескажу? Он же тебя греховодницу нагайкой запорет, и прав будет. Как же тебе не стыдно, Ольга?
А та на локти приподнялась, так, что бы груди ее небольшие и острые, на виду были, и, смеясь, отвечала:
- Да кто ж тебе Сашенька, мальчик ты мой, поверит? Эх, поспешил ты проснуться. Еще бы немного, и мой бы ты стал, миленочек.
Я ж почти уже почувствовала тебя. Эх, зачем ты так рано проснулся!?
- Ну все, хватит! - Как-то совсем по взрослому хлопнул ладонью Шурка по столу.
- Я в Челябу пойду, к отцу. Вместе воевать будем. Про тебя не расскажу, не бойся. Вернемся, все по-старому пойдет. Надеюсь, ты к тому времени перебесишься.
Встал и, прикрываясь руками, ушел за занавеску собираться.
- Да ну и черт с тобой, дуй!
Кинула мачеха в его сторону, и, накрывшись одеялом, беззвучно и горько заплакала.

Внутренний двор, выложенный, как и во многих казачьих домах, оструганными досками, темнел от прошедшей прошлой ночью довольно сильной грозы, отзвуки которой кувыркались где-то в поднебесье почти до самого утра. Шурка, постояв мгновенье возле обитой войлоком двери в избу, подождал чего-то, но, не дождавшись, вздохнув горько и пошел к калитке. Дом их, стоял почти на самой окраине станицы, и до Сибирского тракта, ведущего в Челябинск, было рукой подать: пройди мимо почерневшей деревянной церквушки, мимо погоста с покосившимися крестами, и вот она, печально известная, кандальная дорога в Сибирь, на каторгу.
Выйдя на тракт, сызмальства привыкший к бережливости казачек, снял крепкие еще сапоги, и, перевязав их бечевкой за ушки, перекинул обувку через плечо.
Прохладившие за ночь грубые, влажные булыжники, которыми был замощен тракт, неприятно холодили ступни, но Шурка, упрямо пригнув лобастую голову, пошел по направлению к городу.
А вскоре солнце, выглянуло из-за зеленых еще берез и курчавых сосен, обступающих тракт. Шагать стало веселее, да и теплее. Мостовая быстро прогревалась, над ее бугристой поверхностью пластами повис теплый туман, на столько плотный, что со стороны могло показаться, что над бело-молочным, качающимся желе, плывет безногое туловище мальчишки. Но теплое солнце, и ветерок, в несколько минут разорвали этот туман, и клочки его, беззвучно разлетелись по окрестным перелескам. По обочине дороги, ползали вылезшие на тепло большие, бледные дождевые черви, и крупные отъевшиеся на человечине за годы гражданской войны вороны, с огромными черными клювами, нехотя и склевывали дармовое угощение. Пройдя верст пять, Шурка решил срезать угол, и, пройдя через лес, подойти прямо к базару, где, по его мнению, проще всего было узнать о судьбе Долгодеревенской, казачьей части, в рядах которой воевал его отец. Проторенной тропой, мальчишка шел через лес, радостно и легко вдыхая настоянный на сосновых иголках воздух, слегка отдающий березовым дегтем, и отчего-то дымом. Между красно-коричневых сосновых стволов белели блюдца молоденьких, тугих груздей.
- ….Эээээх, бабье лето!
Радостно крикнул Шурка, и, не удержавшись в своем юношеском веселии, быстро перебирая босыми ногами, побежал по тропе, избитой подковами лошадей, и припорошенной мягкими, желтыми, сосновыми иглами. Запнувшись о корявый, узловатый сосновый корень, Шурка кубарем влетел в развесистый куст ирги, красный от тронутым дыханием ранней осени листьев. Сапоги его улетели далеко вперед, и в поисках их, парнишка незаметно для себя выполз на большую, почти круглую поляну.
Повсюду виднелись следы жестокого сражения. Воронки от разрывов, чернели на зеленом фоне травы. Полузасыпанные, окопы, змеями расползались в каком - то жутком беспорядке, мотки, так и не раскрученной колючей проволоки, еще не тронутые ржавчиной, словно огромные ежи, притаились возле леса. И всюду трупы, трупы.
Лошади с раздутыми животами в молчании навсегда уткнулись своими умными мордами в зеленую траву, а трупы погибших людей, лежали по поляне в самых непредсказуемых позах, уставившись в глубокое Уральское небо черными, поклеванными воронами глазницами.
В каком - то ступоре, Шурка обошел поляну, в страшной надежде отыскать изувеченное тело отца, но казаки в этом сражении участия видимо не принимали, по крайней мере, онемевший пацан, ни одного убитого казака не обнаружил.
Уже собравшийся вновь углубиться в лес, Шурка, вдруг услышал чье - то тихое, и как ему показалось зовущее ржание. Оглянувшись, он заметил, как в перелеске, зацепившись уздечкой за колючую проволоку, стоит перебирая стройными ногами, красавица лошадь.
Шурка подошел к кобыле, погладил ее по высокой, изогнутой шее ладонью, и, вытащив из кармана щедро посыпанный крупной солью кусок хлеба, подсунул его к лошадиным губам. Лошадь, благодарно качнув крупной головой, хлеб сжевала, и пару раз тихо заржала, может быть, просила еще, а может, просто благодарила Шурку за угощение.

-… Вот это лошадь, вот это кобыла!
Радостно прошептал мальчик.
- Вот батя будет рад, если я ему такую кобылку приведу. А он мне нашу Малышку отдаст, давно обещался. А кобылу эту, назовем, как-нибудь очень по-особенному, необычно: Облачком к примеру, или, или ....Ну, конечно же, Бабьим летом!
Он прижался к лошадиной шее лбом, и радостно огладил ее шелковистую, отливающую синевой гриву, спросил.
- Бабьим летом, будешь?
Лошадь заржала не громко, шевеля большими, лохматыми губами, словно отвечая парнишке.
- Ну, естественно буду. Бабье лето, а как же иначе? Нет, иначе - нельзя!
Мальчик взял лошадь под уздцы, и не спеша, повел ее по широкой, лесной дороге, ведущей, к уже виднеющийся церкви, построенной при крупнейшем базаре Челябинска.

Город встретил Шурку недовольным стуком ставен на окнах, хлопаньем на ветру многочисленных красных флажков сработанных из просвечивающейся на солнце тонкой ткани, да удушливым запахом сгоревшего пороха.
- …Тебе милок нужно на вокзал.
Шепотом прошамкала беззубая, сморщенная, словно яблоко - падалица, старуха.
- Мне кум сказывал, что казаков, красные, бронепоездом отогнали в сторону Копейска, а те, якобы в отместку взорвали железку.
Комуняки, сейчас ее восстановить пытаются, да вроде бы что- то у них не получается, а там Бог их разберет. А ты внучек, дуй-ка лучше домой, от греха подальше. За костелом, почитай уже три дня, как на фонарях болтаются человек пять, лессеры сказывают, тоже молоденькие как и ты....А жарко сейчас, боюсь мертвяки уже поплыли. Прости Господи.
Старуха вновь вернулась за свой прилавок - две доски лежащие на кирпичах, на котором стояла ожидая своего покупателя, пара блестящих как антрацит, новых калош.
Осторожный Шурка, решил подойти к вокзалу со стороны ‘'Пьяного острова, ‘' где расположилось множество публичных домов и питейных заведений.
Бабье лето, оказалась кобылкой послушной, и довольно умной. Ни разу за все путешествие по городу, она не всхрапнула и не заржала в голос, и казачок удачно обходил патрули в длинных ,мышиного цвета шинелях с красными повязками на рукавах, и трехлинейках с примкнутыми к ним штыками.
Возле вокзала сутолока военных, с лошадьми и без, послужила Шурке лучшей маскировкой. На него ни кто не обращал внимания, разве, что иной кто проводит взглядом красивую лошадь в богатой амуниции, и неказистого мальчугана при ней, и вновь кинется в непонятную толчею по своим, наверняка важным делам. Мало ли странного люда бродит сейчас по дорогам России?
Шурка подошел к настежь открытому окну, первого этажа углового вокзального здания, откуда слышался раздраженный громкий мужской крик, подошел в наивной надежде услышать хоть что ни, будь, что могло бы ему подсказать расположение казаков из родной станицы.
- …Барышня, барышня, срочно ЧК Екатеринбурга! Барышня, тьфу ты Японский городовой, да не Оренбурга, там сейчас белогвардейцы, и никакого ЧК естественно быть не может! Я сказал Екатеринбурга! Але, Але. Это Екатеринбург? Товарищ Каргер? Это Мохов, Челябинский отдел ЧК железнодорожного узла. Что же мне делать, путь разобран, броневик стоит под парами, кругом составы полные продовольствия....Что? Что? Я вас не слышу....У меня в вагоне тает сто сорок пудов сливочного масла ‘'Золотой треугольник''. Разрешите раздать населению.... Ну хотя бы солдатам выдать....Так ведь жара стоит: день-два и все, пропало масло .
Что, что? Колеса смазывать? У поездов и вагонов? Слушаюсь товарищ Каргер.
- …Ты, что ж сученок, здесь подслушиваешь?
Над зазевавшимся Шуркой навис полный человек в каракулевой бурке, несолидной щеточкой усов, под бугристым в прожилках носом, и ярко начищенных сапогах со шпорами.
Он в упор разглядывал мальчишку, но больше косил глазами на его кобылу.
- Где лошадь украл? Признавайся, а не то сейчас сведу, куда следует.
- Да вы, что, дяденька говорите такое?
Заканючил Шурка.
- Батина лошадь. Бабьим летом кличут. Мы с отцом, а он у меня сотник, здесь, на вокзале разминулись, вот и ищу его. А вы кто ж такой будете?
- Я, пацан, командир кавалерийского объединения ‘'Смерть буржуям''! Нестеров Сидор Иванович. Слышал, небось!? И тебе я думаю, самое лучшее, в мой отряд подаваться, со своим Бабьим летом. Вот, вот, а отец твой позже найдется. Он еще гордиться тобой станет.
Пойдем.
Кавалерист хозяйски сграбастал удила, повернулся и пошел куда-то в сторону, в аллею старых, корявых тополей.
- Озеро Смолино знаешь?
Спросил он мальчишку чуть погодя.
- Конечно - ответил Шурка.
- Мы на нем раков с батей по весне ловили .
- Раков говоришь!?
Вот как раз там мы с такими раками сражаться будем, закачаешься, дай только пути отремонтируют. Мы будем сопровождать бронепоезд.

Белые палатки, словно в цыганском таборе, телеги со скарбом, костры, и лошади, лошади...
Шурка никогда столько лошадей сразу и не видел.
- Ян!
Крикнул командир - кавалерист. Перед ними выпростался, откуда - то длинный, худосочный мужик с винтарем, с прикрученным к нему оптическим прицелом. Сам же Ян был весь какой- то блеклый, вернее сказать белесый, от ресниц, до реденькой растительности на голове.
- Ян, поставь парня на довольствие, и про лошадь не забудь... Когда Шурка отошел к ближайшему костру, Нестеров бросил не громко, глядя парнишке в спину
- Ян, парня запомнил? А лошадь? Что бы в первой же атаке....Но не дай бог, лошадь заденешь, под трибунал отправлю!
- Не впервой, Сидор Иванович, - с акцентом проворчал Ян, похоже, из латышей.
- Не впервой.
- По коням!
Разрушил хрустальную утреннюю тишину прокуренный крик Нестерова.
- Шашки наголо! Вперед, за наше светлое, безоблачное завтра. Урааааа!
Сотни клинков разом блеснули под утренним солнцем, и тысячи копыт растерзали зелень приозерных холмов.
Шурка скакал вместе со всеми, лихорадочно обдумывая, где, куда, в какую балку можно незаметно уйти, скрыться от этого всеобщего азарта атаки?
Жесткая трава, в проплешинах солончаков слились в единую смазанную, зеленовато- серую полосу. Мальчик понял, что если он сейчас же не остановится, или хотя бы не замедлит бег Бабьего лета, у него закружится голова, и он просто-напросто вылетит из седла.
Но не успел он сжать пятками округлость вздымающихся боков мчащейся кобылы, как мимо его головы, откуда-то сзади, словно бесконечно быстрая пчела прожужжало что-то, опалившее его щеку. Еще не полностью осознав, почему выстрел по нему был произведен не спереди, с позиций белогвардейцев, пока еще даже не видимых им, но сзади, а юношеский, гибкий позвоночник уже развернул все его тело в седле, и расширенными от удивления глазами Шура увидел, как неторопливый, белобрысый Ян, не спеша, труся в седле зачуханной своей лошадки, вновь приложил винтовку к щеке. Легкая Шуркина рубашка в линялый василек, неожиданно расцвела красным, и в последнем своем рвении к жизни, мальчик обнял крутую, остро пахнущую потом шею лошади, и сглатывая слезы боли и обиды, прокричал, прошептал:
- Не стреляйте, не стреляйте в Бабье лето....


© Владимир Борисов, 2011
Дата публикации: 18.01.2011 02:04:45
Просмотров: 2919

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 30 число 86:

    

Рецензии

Владимир Эйснер [2011-01-18 02:33:48]
Боже мой! Неужели такое было в нашей жизни?

Ответить
Владимир Борисов [2011-01-18 02:40:37]
Спасибо Вам...