Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?



Авторы онлайн:
Константин Эдуардович Возников
Наталья Гвелесиани



Осколок

Любовь Новгородцева

Форма: Рассказ
Жанр: Просто о жизни
Объём: 21007 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


В последнее время Алексею Петровичу стал часто сниться родной дом. То он возвращался в него с работы, садился, как ни в чем не бывало, за стол и, наблюдая, как мать хлопочет у большой русской печки, ждал ужина. То видел отца, уже старого, сгорбившегося от тяжести прожитого, такого, каким он был перед смертью.
- Столбы-то совсем гнилые, забор вот-вот упадет! – с укором говорил во сне отец.
И Алексею Петровичу становилось стыдно, что он такой бесхозяйственный, не замечал, что забор валится, пока его носом не ткнули.
Иногда он приезжал к родителям в гости. Заходил, пригибая голову, в низенькие сени. Вдоль стены там тянулась длинная лавка, застеленная обрямкавшейся клеенкой. На лавке и под лавкой у них хранилась разная пригодная и непригодная уже утварь: чугунки, ведра, прохудившиеся материны кастрюли.
В избу вела обитая стеганным одеялом тяжелая дверь с засаленной до мазутного блеска впадиной у ручки. Алексей Петрович открывал дверь, входил и, как наяву, видел широкие половицы под ногами, низкие окна с цветастыми задергушками и геранями на табуретках рядом, стол, буфет, выкрашенный желтоватой краской, печь, железную кровать, заправленную синим узорчатым покрывалом, с подушками, уложенными одна на другую и аккуратно накрытыми капроновой накидушкой. Над кроватью висел ковер с витиевато выписанными кренделями. В правом почетном углу прикрытая белоснежными шторками стояла икона на полке. Во второй избе громко разговаривал пузатый телевизор…
Алексей Петрович окидывал взглядом это нехитрое убранство родительского дома и с удивлением спрашивал себя, почему так редко стал приезжать сюда. Ведь так хорошо здесь! Да и мать с отцом наверняка обижаются…

Сны о доме тревожили его.
«Наверное, помру скоро, - думал поначалу. – Дом к себе зовет».

Ни родителей, ни дома в живых уже не было. Да и деревня жива ли, неизвестно. Лет двадцать не был Алексей Петрович в родных краях, с тех пор, как случился пожар, оставивший от дома одни только обуглившиеся стены, и старшая сестра Валентина забрала отца с матерью к себе в район. Уже тогда он заметил, что их деревня похожа на больную женщину. Она еще храбрилась, не позволяла себе сдаваться, копошилась по хозяйству, но по всему было видно, что не жилец она уже, не поправится.

Время шло, дом все снился, а Алексей Петрович не помирал.
Однажды он проснулся с каким-то особым беспокойством в груди, оно стальными ладонями крепко сдавило сердце и долго не отпускало. «Вот выйду на пенсию, - горячо пообещал ему Алексей Петрович, - и съезжу на родину. Осталось ли там что или нет, хоть погляжу да поклонюсь», - и положил под язык таблетку валидола.

На пенсию Алексея Петровича проводили в мае. Он сразу позвонил Валентине и поделился планами.
- Ой, Алеша, я тоже хочу туда съездить. Погоди немножко, вот в огороде отсажусь, - взмолилась сестра.
Алексей Петрович прождал май, потом июнь (грядки и картошку), затем июль (приехали внучата), а в августе соседку Валентины положили в больницу, и ей пришлось остаться домовничать.
Может, дотерпел бы он до сентября, если бы не очередной сон, будто приехал в свою деревню, и она жива: звенит веселыми голосами ребятишек, цветет садами радивых хозяек. Дошел он до места, где должно быть их пепелище – а дом стоит целехонек.
«Надо же, - обрадовался Алексей Петрович, - а отец-то дом отстроил! И наличники вырезал, и обшил!»
Навстречу из ворот вышла мать:
- Ну слава Богу, Алеша, хоть ты приехал! А то Валя все говорит: «Мама, не крась, не бели, я сама все сделаю», - и не едет.

Алексей Петрович проснулся средь ночи и больше не заснул.
Утром он выгнал из гаража свою верную «шестерку», а спустя пять с по-ловиной часов уже притормаживал на повороте, ведущем в его детство, в его воспоминания и сны.
Чем меньше оставалось до деревни, тем сильнее колотилось сердце. До-рога накатана, значит сюда ходит транспорт. Но что встретит его там, в конце пути? Кто встретит?
Не одну сотню километров намотал он по этой дороге пока учился в учи-лище. Не одни валенки стер. В сильные морозы, правда, его встречал отец на коне. А в жаркие летние дни частенько сворачивал он вон за той березовой рощицей к речке. Скидывал с себя пыльную одежду и прыгал в освежающую, упругую воду…
И так нестерпимо захотелось Алексею Петровичу проведать свою речку, что не удержался, свернул в поле. Когда-то оно было распахано и колхоз выращивал здесь кукурузу, а теперь заросло душистым разнотравьем. Послушная «шестерка», покачиваясь из стороны в сторону, поплыла по нему, как по морю. Добравшись до рощицы, Алексей Петрович спрятал машину в теньке и ступил, наконец, затекшими от долгого сидения ногами на родную землю. Изумительно ароматный воздух вскружил ему голову – так бы зачерпнул его в ладони и жадно пил большими глотками…
Он совсем не был уверен в том, что когда-нибудь еще приедет сюда, по-этому с особой жадностью смотрел, впитывал, запоминал – чтобы хватило на оставшуюся жизнь. Ненадолго задержался в роще, побродил по самому ее краешку, погладил шершавые, огрубевшие стволы старых берез и нежную, прохладную кожицу молодых, попробовал с ароматной кислинкой спелые ягоды костяники…
От того ли, что давно не был здесь, или действительно так оно и было, но ему показалось, что речка значительно похудела, как будто решила уплыть вся без остатка из этих заброшенных мест.
Присев на корточки, он умылся серо-зеленой (оттого, что спряталось солнце) и удивительно шелковистой водой. Было бы непростительно не окунуть в нее хотя бы ноги. Алексей Петрович снял кроссовки и осторожно шагнул в воду, с блаженством ощущая, как уставшие ступни медленно вязнут в прохладном, исцеляющем илу.
Ивы низко развесили над водой зеленые кудри, как будто хотели опустить их в манящую глубь и омыть от жары и пыли. Облака невесомо скользили по небосводу…
«Как давно я не смотрел в небо! – вспомнил он и укорил сам себя. – Забыл даже, что оно существует!»
Солнце с любопытством выглянуло из-за облака, видимо, чтобы посмотреть, что за путник решил навестить здешние края, и щедро позолотило воду…
Навестив речку, Алексей Петрович отправился дальше. Машину он, похлопав благодарно по капоту, оставил в рощице отдыхать.
До деревни отсюда было рукой подать. Уже стали видны ветхие треугольники крыш. До рези в глазах вглядывался Алексей Петрович, не блеснет ли какой из них оцинкованным железом. Это означало бы, что есть еще здесь крепкие семьи, мужики, что называется, в силе. Тщетно. Со всех сторон обросла деревня бурьяном. Горделиво покачивала остроконечными верхушками двухметровая крапива, развернули повсюду свои огромные лепешки лопухи. Окинув взглядом доступное взору пространство, он понял: если здесь еще остались люди, то это будет настоящим чудом. Страшной нежилой тишиной тянуло от деревни. Не лаяли собаки, не кричала скотина в хлевах. Как будто дикое полчище промчалось здесь и унесло с собой все живое…
Первым Алексея Петровича встретил почерневший от одиночества дом закадычного его дружка Васьки Полетаева. Он и раньше всегда первым встречал путников, издали подмигивая своим, деревенским, веселыми желтыми огоньками в окнах. Сейчас его окна были закрыты ставнями, и сам он как-то неуклюже накренился набок.
Больно-больно защемило в груди у Алексея Петровича. Он остановился и почтительно постоял, словно у памятника безымянному герою.
По обе стороны улицы тоскливо тянулись вереницы заросших холмов и нагоняли своим видом уныние. Где-то за частоколом кленовой поросли еще стояли бревенчатые стены, выглядывали замшелые крыши… Алексей Петрович недоумевал: ну как же так?! Ведь была деревня! Не хуже других. Пусть и небольшая, всего в две улицы… Был колхоз. Клуб был, в котором по воскресеньям показывали мультики и кино. Школа была, правда, начальная только. После учиться в соседнее село ходили… Люди с утра до ночи копошились чего-то, старались, как муравьи в муравейнике. Все работали, работали… И за-чем? Для чего? Ни людей тех нет, ни деревни…
Он шел, и улица воскресала в его воображении.
Вот здесь жили Семеновы, у них дед был без ноги, на фронте гранатой оторвало. Вон там – Шестаковы, Таньку Шестакову он несколько раз из клуба домой провожал. Красивая была девчонка… Здесь – Лопатины, там – Борисовы, Егоровы, Нечаевы, Воробьевы…
Смутно, как сквозь туманную завесу, Алексей Петрович видел улицу прежней, живой, узнавал и не узнавал одновременно. И от этого огромный сгусток горечи образовался у него в груди и тяжело повис там.
От Воробьевых до родительского дома оставалось совсем чуть-чуть, и у него нетерпеливо затрепыхалось сердце: скоро, скоро он увидит…
Он увидел только холм, густо заросший бурьяном. Ни бревнышка, ни столбика, ни даже палки какой – ничего не осталось, не за что было зацепиться взглядом, только высоченная трава, а над ней сразу небо.
- Ну, здравствуй. Вот я и приехал, - сказал Алексей Петрович холму. – Вот и свиделись… - и, наклонившись, три раза коснулся пальцами его подножия. Почему-то так захотелось.
Он долго стоял здесь. Воспоминания о детстве и беспокойные мысли о настоящем поочередно сменяли друг друга, и комок горечи в груди грузно ворочался, словно хотел устроиться поудобнее и все никак не мог улечься… Разве мог Алексей Петрович представить, что когда-нибудь не будет ни родителей, ни дома, ни деревни, и он будет стоять здесь вот так, как у могилы дорогого сердцу человека…
Он добрел до конца своей улицы и свернул на соседнюю.
Сначала ему показалось, что соседняя ничем не отличается: те же останки брошенных на произвол судьбы домишек, не сумевших противостоять разрушительным силам природы и времени без хозяйской заботы и ласки. Но вдруг его взгляд за что-то зацепился. Алексей Петрович присмотрелся: антенна! На одной из крыш, как часовой на посту, стояла антенна. Ее обладатель-дом, стройный и подтянутый, несколько горделиво возвышался над своими хилыми соседями. Было ясно, что в нем живут. Алексей Петрович заторопился туда. Непременно нужно поговорить с хозяевами! Может быть, это кто-то из старожилов!
Неожиданно под ноги ему выкатился рыжий щенок и залился звонким лаем. Алексей Петрович вздрогнул и обрадовался.
- Ах ты маленький, - ласково заговорил он со щенком, - хороший, - и протянул руку, чтобы погладить. – Где же ты живешь? Кто твой хозяин?
Щенок недоверчиво отбежал на безопасное расстояние к сутулому домику, который трудно было отличить от нежилого, и продолжал облаивать его оттуда. Алексей Петрович вспомнил, раньше в нем жили Воронины тетя Шура с дядей Гришей. Палисадник у домика упал, ворота чуть держались на подгнивших столбах. В окнах кое-где вместо стекол была вставлена фанера.
На лай щенка из ворот вышел, опираясь на палку, седой, сгорбившийся старик. Со строгим любопытством, силясь узнать, он уставился в лицо Алексею Петровичу.
– Дядя Гриша! – воскликнул Алексей Петрович и кинулся к старику: – Здравствуй, дядя Гриша! Не узнаешь?
Дядя Гриша тоже, впрочем, сильно изменился с тех пор, как они виделись последний раз. Лицо его сплошь исчертили морщины, подбородок выпятился вперед, губы ввалились.
- Алешка, что ли? Петра Кирьянова сын? – узнал наконец он.
Алексей Петрович кивнул.
- На батьку больно похож стал, потому только и признал, - объяснил старик, шамкая впалым ртом. – Ты чего, на родину потянуло? Дом-то ваш, кажись, сгорел…
- Потянуло, дядя Гриша, ой, как потянуло! Снится мне наша деревенька, покою не дает, - признался Алексей Петрович.
- Да что тут… - старик обвел мутными глазами окрестности. – Сам видишь. Молодые разъехались все, а старики помирают потихоньку. Кого дети забирают. Остались вот вчетвером тут: я, Таисья да те, - он махнул рукой в сторону большого дома с антенной.
– А кто они? – спросил Алексей Петрович.
– Да, приехали какие-то… Не нашенские. Живут четвертый год, скотины много держат…
«Не нашенские», - повторил про себя Алексей Петрович с сожалением.
Дядя Гриша продолжал:
– Меня дочка зовет к себе, помнишь Катерину-то мою? А я сказал, нет, здесь родился, жизнь прожил, здесь пусть и похоронят, рядом с Шурой моей… А твои батька с маткой, кажись, тоже на том свете уже?
- На том, - подтвердил Алексей Петрович и вздохнул. – У меня и жена на том свете, один живу.
- Вы же молодые еще, куда же так рано, вперед нас? – сокрушаясь, пока-чал головой старик. – Болела, поди? – и посоветовал: - Ты мужик еще крепкий, ищи бабу себе! Одному-то шибко плохо. У меня Шура как померла, так и я не живу, а только жду, когда с ней свидимся. Пошел бы Таисью сосватал, да ка-кой из меня жених? Буду ей только обузой, помочи ни в чем не смогу оказать…
Обрадовавшись неожиданному собеседнику, дядя Гриша с энтузиазмом принялся рассказывать все, что накопилось у него в мыслях в долгом одиночестве: и о том, как «бывало», и о том, как стало теперь. Алексей Петрович узнал, что деревеньку их еще окончательно не забыли, что два раза в неделю сюда приходит машина с хлебом и продуктами, что продавщица - очень хорошая женщина и у нее есть специальная тетрадь, в которую она записывает заказы местных покупателей. Что перед 9 мая их навещает председатель и дарит подарки. И даже президент не забывает, каждый год присылает открытки с личной подписью.
Алексей Петрович слушал, а сам все думал, что это за Таисья, которую не решается сосватать дядя Гриша. Уж не Потапова ли тетя Тася, подруга матери?
– Она, кто ж еще, – подтвердил тот. – У нас других Таисий в деревне не было.
Крошечная, будто игрушечная, избушка тети Таси в три окна стояла в тени большого дома с антенной, прикидываясь его банькой, чтобы не обидел кто ненароком. На его окошках висели белые занавески, а на подоконнике сон-но жмурилась трехшерстная кошка! Алексею Петровичу показалось, что такой сильной радости он не испытывал никогда в жизни.
- Господи, спасибо тебе! – благодарно вырвалось у него.
Худые воротца были заперты. Он пробрался к крайнему окну и постучал.
Лицо тети Таси настороженно выглянуло из-за занавески.
- Кто? – с опаской спросила она.
- Тетя Тася, это я, Алешка, Галины Кирьяновой сын. Помните?
Она всплеснула руками и скрылась за занавеской. Тут же послышался стук хлопающих дверей.
- Алешенька, да как же это ты надумал? – тетя Тася сняла с запора ворота и вышла к нему навстречу, сухонькая, маленькая, в аккуратно повязанном платочке и такая старенькая, что смотреть на нее было больно. – Здравствуй, миленький мой, - со слезами на глазах она потянулась поцеловать его. – Большой-то какой стал! Взрослый!
Он, преодолев какое-то юношеское смущение, чмокнул ее в ответ в мягкую морщинистую щеку и подумал, что у мамы, наверное, была бы сейчас точно такая щека.
- Проходи, проходи, голодный, поди, и устал с дороги, - она посторонилась, пропуская его вперед себя.
В доме у тети Таси ничего не изменилось! Тот же шкаф, из которого выглядывали пузатые фужеры на коротких ножках и чайнушки со смородиновыми кисточками на боках. Тот же стол, в простенке между окнами над которым на забеленным известкой толстом гвоздике висела открытка. Та же лампочка, в черном патроне на изогнутом проводе свисавшая с потолка. Печка, хранившая в своем подпечье ведра, корзины и кошачью миску, а за ней умывальник, повесивший над тазиком на табурете свой капающий носик.
Алексей Петрович вымыл руки и сел за стол. От переизбытка впечатлений у него закружилась голова, в сознании снова смешалось прошлое и настоящее.
- Сейчас я картошку разжарю, - суетилась тетя Тася, вываливая из кастрюли круглые вареные картофелины в сковороду.
Пока разжаривалась картошка, тетя Тася поставила на стол тарелку со свежими помидорами, положила пучок зеленого лука, крупными ломтями нарезала хлеб. А потом долго искала что-то в шкафу, передвигая посуду и стуча крышками кастрюль, и наконец извлекла из самого укромного уголка бутылку водки.
- Бутылочка у меня на всякий случай всегда имеется, - похвалилась она, обтирая ее тряпкой от пыли и паутины.
Алексей Петрович вспомнил, у тети Таси действительно всегда было припасено в том уголке «на всякий случай». Иногда этот случай наступал, когда в гости к ней приходила мать. Они потихоньку распивали бутылку за долгими бабьими разговорами, пели, а бывало и плакали. Не раз он, будучи тогда еще Алешкой, слышал грустную историю тети Таси о женихе Николае, которого она дождалась из армии, а он женился на другой. Почему-то она так и не вышла замуж, хоть и сватали ее другие парни, всем отказывала. Детей у нее тоже не было. Так и прожила всю жизнь одна-одинешенька. Мать жалела ее, и он, Алешка, всей душой жалел.
- Рассказывай, Алеша, про свою жизнь. Про мою-то нечего рассказывать, сам видишь, как живу, - грустно улыбнулась тетя Тася тонкими губами. – Доживаю помаленьку. И то думаю, для чего мне Господь столько веку дал? Лучше б другим мою долю отдал, кому нужнее.
- Нельзя так Бога гневить, - желая утешить, ответил ей Алексей Петрович. – Раз дал столько, значит нужно. А зачем, Ему виднее, - и стал рассказывать о своей незамысловатой жизни. О том, как пять лет назад умерла от рака жена, как недавно вышел на пенсию. О том, что сын перебрался на жительство в Санкт-Петербург и постоянно ездит в командировки по заграницам. О том, что дочь счастливо вышла замуж и родила ему троих внуков…
Они говорили до самого вечера, вспоминали знакомых, колхоз, школу, клуб, и Алексей Петрович чувствовал: деревня слушает их. Дремлет, но все равно слушает.
Когда на улице потемнело, тетя Тася тоже задремала. Голова ее склонилась на грудь, из заострившегося носа раздалось свистящее посапывание.
Ему стало неловко, что утомил старушку.
- Тетя Тася, ты ложись, отдыхай - позвал он.
Она резво вскинула голову:
- Ложиться хочешь? Конечно, Алешенька, сейчас.
Она уложила его на железную кровать с сеткой, какие давно уже стали раритетом, и, беспокоясь, как бы из худого окна ночью ему не продуло голову, повесила на дужку у изголовья покрывало.
Постелив себе, тетя Тася встала перед иконой и зашептала молитву.
«Спаси, сохрани и помилуй», - разобрал он из ее шепота.
«Как мама…» - мелькнула теплая и благодарная мысль.
Нашептавшись вдоволь, тетя Тася перекрестила все окна, углы и двери и только тогда погасила свет.
«Вот поэтому и остался ее домик незамеченным, когда проносилось здесь дикое войско разрухи и опустошения!» - догадался Алексей Петрович.

Проснулся он от тишины. Во всяком случае, так ему показалось. Ни одного звука не доносилось до него. Ниоткуда.
Кровать тети Таси была уже пуста. Он с удивлением огляделся во-круг, ему никак до конца не верилось, что все-таки приехал сюда.
Умывшись за печкой, Алексей Петрович вышел на крыльцо.
На верхней ступеньке в блаженстве растянулась кошка. Тетю Тасю он нашел в огородчике, она собирала в пятилитровое ведерко огурцы.
- Проснулся, Алеша? – ласково спросила она. – Сейчас я чайник постав-лю, - и, вытерев руки об подол платья, поспешила в избу.
Алексею Петровичу снова стало неловко, что причиняет старушке беспокойство, хотя быть ее гостем было очень приятно. Давно уже, лет двадцать, никто не хлопотал вокруг него с такой искренней радостью.
…Чайник долго попискивал на плитке, прежде чем закипел.
Вспоминая, сколько центнеров пшеницы намолачивали в лучшие годы в их колхозе, тетя Тася потянулась в шкаф за чашкой со смородиновой кистью на боку, а та вдруг выскользнула из ее дряблой руки и разбилась.
- Бог с ней, - сказала тетя Тася и смела веником осколки к печке. – Пальцы у меня совсем деревянные стали, ничего не держат…

Прощаясь, Алексей Петрович оставил ей номер своего телефона и адрес, чтобы могла обратиться, если будет нужно. Старушка проводила его за ворота, перекрестила по-матерински на дорожку.
Двоякое ощущение уносил Алексей Петрович с собой. На плечи давила тяжесть последнего расставания, а в душе воцарилась какая-то счастливая легкость, как будто она стала воздушным шариком, и выпусти ее на волю – она в одно мгновение подпрыгнет до самых облаков…

Машина ждала его в рощице. Прежде чем разбудить ее, Алексей Петрович мысленно отправил слова прощания родным местам. Потом, спохватившись, запустил руку в карман брюк и достал оттуда осколок от чайной чашки. На нем аппетитно поблескивали черные ягоды…
Повинуясь какому-то необъяснимому спонтанному желанию, еще не зная зачем, он поднял его у тети Таси с пола и положил в карман, а теперь понял, что будет с ним делать. Он положит его в сервант за стеклянную дверцу на полку, где хранятся сувениры, которые привозит ему сын из разных стран. И это будет самый дорогой сувенир.
Алексей Петрович представил, как придет к нему в гости дочка с внука-ми, и самая старшая из них, восьмилетняя Катюшка, обнаружит его и с недоумением спросит:
- Деда, а это что?
Он возьмет этот осколок, положит ей в маленькую ручку, посадит ее к себе на колени и расскажет… Все-все расскажет: и про тетю Тасю, и про родителей, и про дом, и про детство…
«А ведь деревня наша как эта разбитая чашка, - вдруг подумалось ему. – Разлетелась десятками осколков во все стороны… И я как осколок. Может, не такой красивый. Может, и вовсе без рисунка. Но все же неотъемлемая ее часть…» - и он бережно положил смородиновую кисточку во внутренний карман ветровки, чтобы не потерять.




© Любовь Новгородцева, 2017
Дата публикации: 27.08.2017 17:32:38
Просмотров: 603

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 18 число 7:

    

Рецензии

Юлия Чиж [2017-08-30 06:59:50]
живой текст. дышит. обманчивая простота повествования только подтверждает - это жизнь. персонажей хочется обнять. настоящие.
с удовольствием прочла. спасибо, автор)

Ответить
Юлия, спасибо вам!
Рада, что рассказ вам понравился)
Очень мощно, Любовь! Мне нравится и Ваша стилистика, и тематика очень близка. С осколком чашки, который Алексей Петрович взял у Таисии - очень хорошая идея. Этот Ваш рассказ немного перекликается с моим рассказом "Родная сторона", хотя Ваш, кажется, более объёмный (у меня более короткая зарисовка).
Хорошие описания, сюжет, диалоги.


Ответить
Светлана, спасибо за отзыв!