Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?



Авторы онлайн:
Александр Литровенко



Аня, я и кактус

Любовь Новгородцева

Форма: Рассказ
Жанр: Любовно-сентиментальная проза
Объём: 42157 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Вечер, прохладный и свежий, втекал в квартиру через открытое окно.
Я оторвался от монитора и, потянувшись, встал. На сегодня, пожалуй, хватит: написал целую главу и чувствовал себя приятно выжатым. Мне было необходимо выпить кофе.
Кофе я люблю пить с новостями, поэтому на столе у меня может не быть сахара или печенья, но пульт есть всегда. Я нажал кнопку, и на экране проявились две женские фигурки. Одна рыдала, другая её утешала. Я поморщился и переключил на «Россию 24», но одна всё же успела прорыдать в отчаянии:
– Ну зачем, зачем он появился в моей жизни?!
Странно, что люди и в кино, и в реальности продолжают задавать этот бестолковый вопрос именно в такой формулировке, и никто почему-то не спрашивает иначе: зачем я появился в чьей-то жизни?
Я вдруг подумал об Ане. И удивился – и тому, что вспомнил, и тому, что долгое время не вспоминал о ней.
Аня когда-то работала фотокором в редакции нашей газеты.
Мне было тогда двадцать три, и я был маленьким, тщедушным очкариком, невероятно комплексующим по поводу своей внешности.
Аня, тоже невысокая, худенькая, с короткой стрижкой, делавшей её со спины похожей на подростка, была старше меня лет на пять, имела мужа и сына, во что мне было очень трудно поверить. И ещё у неё были необыкновенные глаза, но необыкновенны они были не цветом, цвет был обычный, голубой, а силой и цепкостью, которые таились в них.
Когда мы познакомились, она так посмотрела на меня, вернее сказать, в меня, будто одним разом просканировала и считала всю информацию: и какой я по характеру, и что у меня в душе, и что в мыслях.
Отношения наши можно было охарактеризовать как взаимное уважение друг к другу. При случае мы могли и поболтать о том, что было у нас общего – о работе. Но она всегда держалась серьёзно со мной. С другими могла и пошутить, и посмеяться, а со мной – нет. Как будто высмотрела во мне тогда, в первый раз, своим проницательным взглядом что-то такое, что заставляло её держать дистанцию.
Короче говоря, она была чертовски симпатична, но я умел трезво смотреть на вещи и понимал, что мне ничего не светит.
Однажды меня вызвал главный редактор и сообщил, что в одном городишке на отшибе области скоро состоится межнациональный фестиваль культур и что мне с кем-то из фотокоров предстоит туда командировка. Дело было перед выборами, фестиваль проходил при финансовой поддержке лица, очень жаждущего попасть в депутаты, и моей задачей было как можно краше расписать это мероприятие и, соответственно, пропиарить кандидата.
«Интересно, кого мне дадут из фотокоров? – мелькнула мысль, и я неожиданно для себя (хотя нет, если быть честным, вполне ожиданно) подумал: – Хоть бы Аню!»
Мне и правда дали Аню.
Однако с первой же минуты первого командировочного дня, коих нам предстояло целых три, я пожалел об этом. Аня, в джинсовых шортах, майке и солнечных очках, с кофром наперевес, вызывающе озорная, какой я её ни разу не видел, всколыхнула во мне что-то такое… Я почувствовал, что внутри меня запустился странный необратимый процесс, как будто сама собой нажалась какая-то потаённая кнопка с надписью «пуск», и моментально поглупел.
Кандидат в депутаты любезно предложил нам поехать на фестиваль вместе с ним, на его машине. У него был шикарный "Лэнд Крузер", и мы согласились. Путь не ближний, и нас не очень-то прельщало трястись по кочкам на редакционных жигулях без кондиционера в июльскую жару.
Он подъехал за нами к редакции. У Ани была с собой небольшая сумка с вещами, которую она поставила прямо на асфальт. Я понимал, что как джентльмен, должен был взять её сумку и открыть ей дверцу, но впал в ступор и стоял, не находя сил пошевелиться. Кандидат резво выскочил из машины и сделал всё за меня. Она поблагодарила его, и я, сгорая от стыда и презрения к самому себе, полез следом за ней в машину. Наверное, они меня все в тот момент презирали, и Аня, и кандидат, и даже его водитель.
– Анечка, вы удобно устроились? – то и дело оборачиваясь, заботливо спрашивал о чём-нибудь кандидат. – Вам не холодно? Если станет холодно, скажите, я выключу кондиционер… Пить не хотите? У меня есть вода с газом и без газа, как пожелаете… Музыка не громко? Не мешает?
– Нет-нет, спасибо, всё хорошо, – вежливо улыбалась ему она.
А я сидел, отвернувшись к окну, и делал вид, что мне безразлично всё происходящее, хотя на душе было так паршиво! Это я должен был беспокоиться о ней, спрашивать, не замёрзла ли, не хочет ли пить… Потому что она – со мной. Но что я мог? Он без пяти минут депутат, обеспеченный дядя, хозяин положения. А кто я? Жалкий корреспондентишко, только и всего.
Мы молчали всю дорогу. Все четыре часа. Я без интереса наблюдал за проносящимися мимо пейзажами, а придорожные деревеньки, как сидящие на привязи собачонки, в свою очередь, наблюдали за машиной, в которой мы ехали, издалека встречая и провожая взглядом до тех пор, пока она не исчезала из их поля зрения.
Как ни торопилась машина депутата, мои мысли неслись быстрее. В них мы уже доехали до места назначения, и нас повели заселяться в гостиницу. У стойки администратора вдруг выяснилось, что свободным остался только один номер. Делать нечего, заселись. В один номер… И у нас впереди два вечера и две ночи… «Дурак! О чём ты думаешь! Она же замужем!» – напоминал я себе и тут же забывал. Снова напоминал и снова забывал, и придумывал от безделья всякие глупости…
К месту назначения мы прибыли вечером. Организаторы радушно встретили нашу делегацию и повели кормить. Нас с Аней в столовую, а без пяти минут депутата в какое-то другое место. О, как я был рад наконец от него освободиться! Теперь она была только моей.
Мы сидели друг напротив друга за белым квадратным столиком и по-прежнему молчали. Я сосредоточенно ел картофельное пюре с подливой. Пора было уже заговорить, но мне никак не приходило в голову, с чего начать, как усиленно я ни ворошил мысли. Спросить, устала ли, уже не мог, потому что это за меня сделали организаторы. Спрашивать, нравится ли ей здесь, было ещё рано.
Аня не выдержала первой.
– Можно задать тебе вопрос? – и просветила насквозь своим требовательным взглядом.
– Конечно, – удивился я. – Зачем спрашиваешь?
– Просто ты сегодня такой… угрюмый. Даже страшно.
Наверное, чтобы нравиться девушкам, нужно быть весельчаком и балагуром. Это явно было не про меня. Особенно не про меня, когда она рядом. Особенно, когда мы с ней в командировке.
– Чем ты собираешься заняться после ужина? – спросила она осторожно, как будто и правда боялась.
Я пожал плечами, старательно изображая равнодушие, хотя сердце уже набирало обороты.
– Есть предложения?
– Есть. Хочу прогуляться, посмотреть город. Как ты на это смотришь?
Как я на это смотрел? Да я был ошарашен! Сердце моё готово было выпрыгнуть из груди и станцевать на столе лезгинку. Она пригласила меня погулять вместе!
После ужина нас повели заселяться в гостиницу. Номера, естественно, дали разные, правда, смежные. Необратимый процесс, запустившийся на остановке у редакции, прогрессировал невероятными темпами. К тому времени он уже дошёл до такой стадии, что эта смежная стена между нашими номерами показалась мне чем-то особенным, символичным. Она олицетворяла собой преграду – Анино замужество, которое всегда будет разделять нас.
Сам номер меня мало интересовал, это потом уже я разглядел, что он хоть и маленький, но довольно комфортный, с телевизором, электрическим чайником, микроволновкой и туалетом. На окнах шторы с ламбрекенами, у кровати – пушистый коврик. От провинциальной гостиницы я ожидал меньшего. Это, конечно, было приятно, но совершенно для меня неважно. Обе ночи, проведённые в том уютном номере, обустроенном с такой заботой о постояльцах, оказались для меня сущим мучением. Я страдал, исходил тоской, как раненое животное исходит кровью, в то время, как причина моих страданий за стеной беспечно переписывалась СМСками с мужем. Так почему-то мне представлялось.
На прогулку Аня взяла фотоаппарат. Ей было всё интересно, и она стремилась побольше из увиденного запечатлеть на память, то и дело останавливаясь и выстреливая вспышкой в какой-нибудь приглянувшийся объект. Мы прошли по центральным улицам городка с пятиэтажками из красного кирпича, прячущимися за посадками тополей, магазинами, вполне современного дизайна, рекламными щитами и светофорами.
– Здесь так мило, – сказала она.
– Ну да, – подтвердил я. – Симпатично.
В одном месте мы свернули в проулок, который вдруг вывел нас в почти настоящую деревню. Перед нами вытянулась унылая, ветхая улица с одноэтажными домиками. Одни были обшиты сайдингом, другие чуть ли не по самые окна вросли в землю. Это неожиданное, без перехода, соседство города и деревни было настолько контрастным, что мы переглянулись, делясь друг с другом удивлением. А потом переглянулись ещё раз, спрашивая: «Ну что, пройдёмся здесь?»
Мы мало разговаривали. У меня не находилось слов, и я молчал, считая, что это лучше, чем говорить разные глупости. Да оно и не мешало, молчание.
А может, мы просто общались иначе, другим, малоизвестным науке способом. Мы находились настолько близко, что постоянно касались друг друга плечами и локтями. Я с жадностью вслушивался в эти прикосновения и спрашивал себя, случайны они или нет. И мне казалось, что не случайны, что ей они так же приятны, как и мне. Что ей мешало просто сделать шаг в сторону, если бы это было не так?
В конце этой ветхой улицы нас ожидала огромная лужа, распластавшаяся во всю ширину дороги. По обочинам чернели узкие, глубокие канавы. Я перепрыгнул через канаву, и у меня хватило смелости протянуть Ане руку. Она озадаченно посмотрела на неё, как будто не поняла сначала, зачем, и осторожно подала мне свою. В этот момент я забыл обо всём на свете. Забыл, что мы оба уже давно взрослые люди, что приехали сюда по работе. Мне показалось, что мы с ней ещё школьники, и тайно от друзей и родителей сбежали в этот городок, где нас никто не знает, чтобы побыть вместе.
Она перепрыгнула следом и, медленно вынимая свою руку из моей, вдруг посмотрела мне в глаза. Посмотрела так глубоко, как будто закинула удочку, чтобы выудить из них ответ на какой-то очень важный для неё вопрос.
Наш дальнейший путь пролегал вдоль длинного деревянного забора, особенно примечательного тем, что под ним во всю его длину весело и густо цвели ромашки. Аня, конечно же, сфотографировала их. А я подумал, что сорвал бы для неё букет, будь она моей девушкой. А так… не мог. Да они все равно только мешались бы ей в руках.
– Артём, – неожиданно обратилась она ко мне, – у тебя есть какая-нибудь цель в жизни?
Я даже растерялся. Я был так опьянён этим чудесным вечером и её присутствием в нём, что мне было сложно думать о таких приземлённых вещах, как цель в жизни.
– Ну, может быть, не цель, а мечта, – допытывалась она. – Кем бы ты хотел видеть себя в идеале?
– У меня была цель закончить универ и устроиться корреспондентом в центральное издание. Она осуществилась, – и я пожал плечами, не зная, что к этому добавить.
– И это всё? – не поверила Аня. – Неужели ты всю жизнь хочешь работать корреспондентом в газете? И не хочешь стать редактором или, к примеру, перейти на телевидение?
– Я хочу написать книгу, – брякнул я.
На самом деле, мысли о написании книги посещали меня не так часто, чтобы об этом можно было сказать «хочу», и мне тут же стало стыдно, что обманываю её. Правильнее было бы сказать «когда-нибудь, возможно, я попробую написать книгу».
Но Аня обрадовалась:
– Да? Классно! А о чём, если не секрет?
– Пока не могу сказать, – уклонился я. На этот раз ответ получился честным. Я действительно толком ещё ничего не мог сказать.
– А я хочу стать известным фотографом… – произнесла она и вскинула мечтательный взгляд поверх крыш, куда-то в своё воображаемое будущее. – Чтобы у меня проходили персональные выставки… Представляешь, я ведь экономист по образованию. После школы пошла в финансово-экономический. Вот глупая была!
Я представил её в очках перед монитором с таблицами и кипой бумаг на столе. Нет, такая профессия ей однозначно не шла.
– А как ты поняла, что хочешь стать фотографом?
Она задумалась, пытаясь вспомнить момент, когда это с ней произошло, и удивилась сама себе, что не помнит.
– Да не знаю. Просветление нашло. Училась без желания. На последнем курсе отчетливо поняла, что выбрала не своё. Начались сомнения, мучения… Потом вышла замуж, Данька родился – временно успокоилась…
Той нежной интонацией, с которой было сказано о замужестве и ребёнке, она сделала мне больно, но, конечно, не заметила этого и продолжала увлечённо восстанавливать в памяти путь, по которому пришла к своему теперешнему занятию.
– Данька подрос, устроили его в садик. Занялась поисками работы, и опять нахлынуло… Ну что неправильно что-то я делаю… А потом случайно попала на фотовыставку, и поняла, наконец, чего хочу. Я фотографировать и обрабатывать фото и до этого любила, обожала просто, но воспринимала как хобби…
Я видел её работы в интернете. Не просто видел, а изучил вдоль и поперёк. Они действительно были талантливы. Каждое фото: дерево ли было запечатлено на нём, цветок ли, человек или дом – несло в себе какую-то энергетику, завладевало вниманием, не отпускало сразу. Признаю, что симпатия, испытываемая к ней, мешала объективно оценить её работы, но всё же они были сильны, это было понятно и незатуманенному взору.
Мне захотелось сказать ей об этом, похвалить и пообещать, что всё у неё непременно получится, но я вовремя спохватился, что это выдаст мою чрезмерную заинтересованность ею, и поэтому промолчал.
Вечер потускнел и остыл; мы, не сговариваясь, но каким-то необъяснимым образом понимая друг друга, побрели обратно к гостинице. Именно побрели. Я медлил нарочно, чтобы подольше побыть рядом с ней, а она согласно подстраивалась под мой шаг. Редкие прохожие, попадавшиеся нам навстречу, с любопытством смотрели на нас, как будто мы чем-то отличались от всех обыкновенных людей.
Эта прогулка была самым приятным, что случилось с нами за всё время командировки.
После началась работа. В течение двух дней на сцене, сооружённой прямо под открытым небом, пели, плясали и демонстрировали другие свои умения представители различных национальных культур. Наш без пяти минут депутат неоднократно поднимался к микрофону, произносил торжественные речи, направо и налево раздавал грамоты и подарки. Тут же на площади шумели торговые ряды, предлагая зрителям и гостям фестиваля полакомиться стряпнёй национальных кухонь или приобрести на память сувениры, сделанные руками народных умельцев. Аня увлечённо фотографировала, а я изо всех сил наблюдал за происходящим и делал пометки для будущей статьи в записной книжке. Правда, давалось мне это с большим трудом. Каждый раз, когда мой взгляд (случайно ли?) натыкался на маленькую фигурку с фотоаппаратом, в этой совершенно неподходящей для подобных мыслей атмосфере, переполненной жарой, музыкой, и гамом человеческих голосов, меня скручивало желание подойти и поцеловать её. Я усилием воли выволакивал себя из этого губительного состояния, но только до следующего её появления в поле моего зрения. А она почти не обращала на меня внимания, как будто та прогулка, которая, казалось, должна была нас сблизить, мне просто почудилась.
Я надеялся, утешая себя, что следующий вечер мы снова проведём вместе, но Аня сказала, что устала, что у неё от жары болит голова и гудят ноги. И мне пришлось провести его один на один со своими воспалёнными мыслями. Они хаотично метались в голове, сталкиваясь и рикошетя; я думал то об Аниной мечте, представляя, как через несколько лет состоится открытие её персональной выставки, и я буду брать у неё интервью, то о своей книге, которую мне теперь непременно нужно написать, чтобы доказать ей, что чего-то стою. А то ни о чём не думал, лежал, бессмысленно водя взглядом по потолку, будто белильной щёткой, и слушал, как стонут в унисон моя душа и тело от того, что не имею достаточно смелости, наглости и бесшабашности, чтобы сделать то, чего хочу больше всего на свете.
Третьего вечера судьба нам не подарила. Сразу после закрытия фестиваля депутат объявил, что через полчаса едем домой.
– Выпьем кофе? – не то предложила, не то попросила Аня.
– Давай, – обрадовался я.
Мы зашли в летнее кафе под тентом и сели за красный пластмассовый столик. Нам принесли кофе и пирожное.
Аня выглядела печальной. А может, просто уставшей.
– Ну вот, наконец-то домой, – сказал я. Хотел, чтобы получилось бодро, а вышло фальшиво.
Она подняла свои необыкновенные глаза.
И я увидел в них (в тот момент мне показалось, ясно увидел), что она всё про меня знает! И более того, разочарована моей нерешительностью.
Мои щёки зажгло, как от двойной пощёчины.
За соседним столиком сидели двое, парень и девушка. Он рассказывал ей что-то смешное, она тихонько хихикала. «Вот умеют же люди!» – позавидовал я ему. Как бы мне хотелось вот так же весело и непринуждённо болтать о чём-нибудь с Аней! Но… не умел я так. И она не умела.
Мы молча и грустно выпили кофе, как будто попрощались с тем, что могло здесь случиться, но так и не случилось, и пошли в гостиницу за вещами.
Теперь кроме щёк у меня жгло ещё где-то в груди. Жгло так, что легче было сделать какую-нибудь глупость, чем терпеть это. Я лихорадочно скидал в сумку свои нехитрые пожитки: зарядку от телефона, зубную щётку, бритвенный станок и записную книжку – выскочил в коридор и занял выжидающую позицию у Аниной двери.
«Сейчас выйдет, и я её поцелую! А потом… потом… будь что будет!»
Я был полон решимости, но, когда она вышла, совсем не такая, какая была в кафе, уже сменившая свой грустный вид на строгий, струсил. И вместо того, чтобы стиснуть её в объятьях, как представлял себе, всего лишь протянул руку к её сумке:
– Давай, помогу.
Она доверила мне сумку, оказавшуюся тяжелее, чем я предполагал, и мы пошли по полутёмному коридору к выходу. Я шёл впереди, она неслышно шагала за мной. И этот коридор был последним, что у нас ещё оставалось. «Сейчас мы выйдем из гостиницы – и всё. Выйдем – и всё», – пульсировало в моей голове.
Сам не помню, как я поставил сумки и повернулся к ней. Она от неожиданности отпрянула и вопросительно уставилась на меня. А я на неё. Мы стояли и смотрели друг на друга, кажется, даже не моргая, как будто решили вдруг поиграть в игру, кто кого пересмотрит. Не знаю, чем бы это закончилось, если бы в её глазах в какой-то момент не промелькнул испуг, заставивший меня очнуться.
– Ты что? – спросила она тихо.
– Ничего… мне показалось…– я с усилием сковырнул присохшие к языку слова. – Показалось… ты окликнула меня.
– Нет, – покачала она головой и так же тихо попросила, кивнув в сторону выхода: – Пойдём. Нас, наверное, уже ждут.
В обратный путь депутат захватил с собой какого-то приятеля. И это было хорошо, потому что он сел на место Ани, сместив её в середину, то есть ближе ко мне. Дорога была настолько разбита, что даже в таком комфортабельном автомобиле здорово потряхивало и мотало из стороны в сторону. На каждой основательной выбоине нас с Аней подталкивало друг к другу, наши плечи соприкасались, и каждое такое прикосновение оставляло на моей коже мучительно-сладкий ожог.
Чем дальше мы выбирались из захолустья к цивилизации, тем ровней становилась дорога. Машина пошла плавно. Аня закрыла глаза и задремала. Её рука расслаблено лежала на сиденье. Мне так хотелось положить сверху свою, но на безымянном пальце у неё предостерегающе поблёскивало обручальное кольцо: «Не смей! Не имеешь права!»
Пока я истязал себя мыслями о её руке, Аня заснула крепче, и её голова медленно скатилась мне на плечо. Сначала я даже оторопел от такой щедрости простиравшихся над дорогой небес и не поверил своему счастью. Мне казалось, что она вот-вот проснётся, что не может такого быть, чтобы я удостоился чести сторожить сон самой удивительной девушки на свете. Но она не просыпалась, и весь оставшийся путь я сидел, боясь шелохнуться и потревожить её.
У светофора на въезде в город машина затормозила, она проснулась, ойкнула и отодвинулась, машинально проведя рукой по моему плечу, как будто хотела разгладить смятую во сне подушку.

Ночью я снова не мог спать. Раз за разом прокручивал в голове командировку и всё не мог понять, можно ли считать, что между нами что-то было, или нельзя.
«Нет, конечно!» – смеялся надо мной рассудок.
«Можно, можно! – вкрадчиво, как змей-искуситель, шептало сердце. – Это было начало, оно всегда такое, его нельзя увидеть, его можно только почувствовать».
Сердце говорило более приятные вещи, и я в ту ночь верил ему.
К утру в моей душе распустился необычайной красоты цветок – в ней было так радужно и светло от исходящего с его лепестков сияния…
Я встал и понёс цветок ей. Шёл по улице, стоял на остановке, ехал в маршрутке, поднимался по лестнице в редакцию – и почти физически ощущал, как он покачивается внутри меня на тонком стебельке, как трепещут его листики от волнения. Коллеги здоровались со мной, спрашивали, как прошла командировка, и никто не замечал цветка, благоухающего во мне. Но она, я был уверен, заметит.
Полдня я проболтался в коридоре, ходил туда-сюда, искал встречи с ней наедине. Наконец, мы столкнулись на лестнице. Я поднимался наверх, она бежала вниз.
– Привет, – даже не приостановившись, обронила она. Её «привет» маленьким камешком небрежно скатился по ступенькам.
Неужели не заметила?
Да она даже не посмотрела, как следует!
– Аня, – окликнул я её. Я хотел дать ей ещё одну возможность.
– Да? – обернулась она.
Я спустился на несколько ступенек поближе к ней.
«Ну посмотри внимательнее! – просил я. – Неужели не видишь?»
Если б я мог, то запустил бы руку в свою душу, сорвал цветок и протянул ей.
В её глазах промелькнула какая-то догадка, а следом за ней испуг, как вчера в гостиничном коридоре.
«Не надо», – попросили они слегка виновато, но твёрдо.
Значит, не надо…
Я почувствовал себя круглым дураком. Я не знал, куда деться от охватившего меня с ног до головы стыда, и как человек, обнаруживший себя вдруг обнажённым перед людской толпой, судорожно стремится прикрыть наготу, чем попадётся, так и я попытался спрятаться за первыми словами, что пришли в голову.
– Скинь мне, пожалуйста, фото с фестиваля, если можно. Хочу показать… знакомым.
– Хорошо, – сказала она, и было видно, что с облегчением. – Сегодня вечером постараюсь, – и побежала по своим делам.
А я поплёлся наверх.
«Дурак! Дурак! Дурак! – гневно отчитывал меня рассудок. – Посмотри на себя! Что ты из себя представляешь? Зачем ты ей нужен? Что ты сможешь ей дать? Малолетка, хлюпик, ничего не имеющий за душой! У неё семья, ребёнок, цель в жизни. Неужели ты и в правду мог подумать, что интересен ей? Ей нужен сильный и смелый, на которого можно опереться. Наверное, именно такой у неё муж. А ты? Трус и слабак! Оставь её, ты только будешь мешаться ей под ногами!»
От горечи, заполнившей мою душу, цветок, что я так заботливо носил в ней, болезненно сник. Лепестки скрутились и засохли, превратившись в колючки. При малейшем движении тела или мысли они вонзались в меня изнутри, причиняя такую тоскливую боль, какой я ещё никогда не испытывал.
Вот так, в мгновение ока, по пути от лестницы до кабинета, мой чудесный цветок превратился в кактус.

Кактусы – удивительно живучие. Мой не был исключением. Как ни пытался я от него избавиться (запрещал себе думать о ней, пробовал завязать новые знакомства, переписывался с девушками в интернете), всё было бесполезно. Правда, я научился с ним жить. Он мог не беспокоить меня некоторое время. Как ёж, складывал иголки и впадал в спячку. Однако сон у него был чуткий: малейший неосторожный толчок из вне (взгляд или слово Ани, обращенное ко мне, или произнесенное кем-то её имя) – и он с готовностью выпускал иголки, впрыскивая через них очередную порцию горечи и тоски.
Горько было не только осознавать, что не нужен ей. Из этого вытекало другое, не менее важное: не нужен, потому что не интересен. Не интересен, потому что ничего из себя не представляю. Мной овладела идея фикс: я непременно должен что-то из себя представлять! Не только для неё, а вообще, для всех.
Для этого, соответственно, нужно было что-то делать. И я решил писать книгу.
После того, как преподнёс Ане это как цель, мечтания о написании книги из отдалённого будущего переместились в более близкое. Я стал чаще и серьёзнее думать над этим, и постепенно у меня в голове вырисовывался сюжет, и всё чётче проявлялся главный герой. Неудивительно, что он бы похож на меня. Такой же невзрачный и ничем не примечательный, живущий своей спокойной, монотонной жизнью, которая, его в общем-то устраивала. И вдруг он обнаруживает у себя способность предвидеть гибель людей и спасать их от неё. Поначалу он видит в этом своё предназначение и спасает всех подряд, без разбора. Но, спустя время, делает ужасное для себя открытие: все спасённые им люди либо сами глубоко несчастны, либо становятся причиной несчастья других. Он даёт обет больше не вмешиваться ни в чьи судьбы, но это очень трудно, знать, что ты можешь предотвратить гибель человека, и ничего не предпринимать. Особенно, когда гибель грозит твоим близким…
Не знаю, что вдохновляло меня больше: азарт доказать Ане, что я не какой-нибудь пустобрёх или любопытство посмотреть, что из этой затеи получится, – но дело пошло. Не просто пошло, а полилось, как из рога изобилия, я только успевал тарабанить пальцами по клавиатуре. Правда, качество оставляло желать лучшего, но тогда я этого еще не понимал.

Между тем приближался день города. Повсюду готовились большие и малые праздничные мероприятия, и мне вменили в обязанность освещать подготовку к торжеству. Я ездил по организациям, беседовал с представителями культуры, которые охотно делились со мной своими планами.
Однажды меня отправили в экспоцентр узнать, что происходит там.
– Здесь у нас будет фотовыставка, – сказала мне милая улыбчивая девушка, показывая рукой на пока ещё пустые стенды, выстроенные по периметру большущего зала. – Она будет состоять из множества разделов: «История в фотографиях», «Советская эпоха», «Именитые земляки», «Новый век»… Этим занимается Виталий Сергеевич, он скоро подъедет и подробнее расскажет вам, если нужно, – добавила она, заметив, что я заинтересовался выставкой. – В следующем зале мы планируем разместить выставку макетов архитектурных сооружений, которые являются визитной карточкой нашего города. Макеты уже практически готовы. Если хотите, могу показать, вы будете первым, кто их увидит. Только фотографировать нельзя.
Мы поднялись этажом выше, и она провела меня в кабинет, который называла мастерской. Пока я рассматривал макеты, большие и маленькие, в ожидании своего часа в тесноте ютившиеся на столах и полках, девушка вдохновенно рассказывала мне о процессе их изготовления.
– Здорово! – похвалил я. – Это была ваша идея?
– Ну… не то, чтобы целиком моя, но она мне очень понравилась, – улыбнулась девушка: – Обожаю делать какую-нибудь красоту своими руками.
– И что из этого дело именно ваших рук?
– Я здесь много к чему их приложила, – приняла она мой полушутливый тон. – Вот, например, этот храм…
Не знаю чем, но чем-то она напоминала мне Аню. Может, тем, что у неё была похожая стрижка…
Я смотрел на белостенный картонный храм с блестящими позолоченными куполами и думал: «Почему мне с ней так легко, а с Аней так сложно?»
У неё запиликал телефон.
– Виталий Сергеевич, вы уже подъехали? – обрадовалась она звонившему. – Я в мастерской. У нас корреспондент из газеты. Сейчас мы спустимся, и вы расскажете ему про фотовыставку подробнее.
Мне даже стало жаль, что этот Виталий Сергеевич приехал так быстро.
Она повела меня обратно.
Я ожидал увидеть перед собой солидного мужчину за сорок, почему-то представлял его с бородкой и портфелем. Каково же было моё удивление, когда в Виталии Сергеевиче я узнал своего давнего приятеля Виталика Карасёва, с которым мы раньше жили в одном доме. Наши матери дружили, ходили друг к другу в гости, волей-не волей приходилось общаться и нам. Виталик был старше меня года на три-четыре, и в его обязанности вменялось приглядывать за мной. Ясное дело, ему эти обязанности не нравились, но он терпел. У него очень хорошо получалось срисовывать картинки и лепить, и я постоянно приставал к нему с просьбами нарисовать или слепить мне что-нибудь. «Как ты меня достал!» – тихо цедил он сквозь зубы, чтобы не услышали наши матери, рисуя очередной самолёт или танк. А я висел у него над локтем и, шмыгая носом, наблюдал за процессом.
Кто знает, может быть, мы смогли бы стать впоследствии друзьями, но судьба не дала нам такого шанса. Семья Виталика переехала в другой район города, и встречаться мы стали крайне редко, не чаще двух раз в год на днях рождения наших матерей. А когда достигли такого возраста, чтобы можно было смело заявить «я останусь дома», перестали видеться совсем.
Мы пожали друг другу руки, ошарашенные встречей.
Милое создание, сопровождавшее меня, чрезвычайно обрадовалось тому, что мы уже знакомы. Оно принадлежало к тому типу людей, которые умеют радоваться всему без исключения.
Виталик стал рассказывать про выставку, произнося с благоговением ничего не говорившие мне фамилии местных корифеев фотографии.
Я слушал, а в голове щекоталась одна мысль, которую я не решался озвучить – прежде чем сделать это, нужно было хорошенько рассмотреть её со всех сторон и взвесить. Спросил только, прощупывая почву:
– А работы малоизвестных или начинающих авторов будут представлены?
– Да, – кивнул Виталик. – Союз фотохудожников проводил конкурс для молодёжи «Наш город в объективе», лучшие снимки отобраны для выставки… А что, тоже увлекаешься?
– Не я. Коллега по работе, – мой голос прозвучал как-то неестественно высоко, и я испугался, что выдал себя, но Виталик не заметил.
– Как фамилия? – спросил он.
– Тимченко. Анна Тимченко.
Он задумался.
– Нет, не слышал, – и сдержанно похвалился: – Я с начала года в Союзе. Мои фото среди прочих будут на выставке. Приходи на открытие, если есть желание.
– Ну ты красавчик! Поздравляю! – на эмоциях я ещё раз пожал ему руку.
Вот это да! Виталик – фотохудожник! Я, конечно, был искренне рад за него, но ещё больше был рад, что из знакомства с ним можно извлечь кое-какую выгоду. Нужно будет обязательно познакомить его с Аней. Нет, сначала нужно показать ему её работы, пусть оценит и скажет мне своё мнение, а то мало ли. Потом уже станет видно, знакомить или нет. Впрочем, что её фото Виталику понравятся, я почти не сомневался и поэтому горячо заверил, посулив эстетическое наслаждение от просмотра:
– У неё отличные работы!
– Запиши мою электронку, – согласился Виталик. – Скинешь, посмотрю.
Вечером я отобрал самое, на мой взгляд, лучшее из Аниного фототворчества, что смог выудить из интернета, включив в «избранное» изрядную долю городских мотивов, и отправил Виталику, как договорились.
Он молчал несколько дней. А я едва сдерживал своё нетерпение, наполнявшее меня, как газ из прохудившейся форсунки наполняет комнату. Оно мешало мне дышать, грозило взорваться, и от него невозможно было избавиться.
От вердикта Виталика зависели мои дальнейшие действия.
Наконец он позвонил.
– Я по поводу твоей протеже. Безусловно, талантливые работы. Показал коллегам, все сошлись во мнении, что некоторые вполне могли бы пройти конкурсный отбор на выставку.
О, хвала небу! Я так надеялся услышать что-нибудь подобное!
– А разве нельзя взять их сейчас? – поинтересовался я. – Ведь ещё ничего не оформлено.
– Вряд ли, – сказал Виталик.
– Но почему? Неужели пара лишних фотографий не поместится на стенде?
– Боюсь, что нет.
– А если очень постараться? – настаивал я. В тот момент я напоминал себе самого себя из далёкого детства, канючившего: «Ну Витали-и-ик, ну нарису-у-й!». Мне было стыдно уподобляться настырному ребёнку, но, как говорится, цель оправдывает средства.
У Виталика, видимо, тоже возникли ассоциации с детством.
– Слушай, ты совсем не изменился, – начиная раздражаться, сказал он. – У нас же всё до мелочей просчитано. Размеры стендов, размеры снимков, текстовых вставок, элементов декора… Много хороших фотографий пришлось отсеять именно потому, что все не вмещались!
– Понимаю, всё понимаю, – перебил я. – Но и ты попробуй понять. Мне очень нужно! Очень нужно помочь чудесному человечку! Буду должен. Могу статейку про тебя пропихнуть, могу деньгами рассчитаться…
Не знаю, что больше пришлось Виталику по душе, статья или деньги, но голос его смягчился.
– Эта Анна Тимченко… Она тебе вообще кто?
Я готов был, если потребуется для дела, рассказать ему во всех подробностях, кто такая Анна Тимченко и что она для меня значит. Но пока ограничился кратким ответом:
– Просто работаем вместе…
– Ясно. – Усмехнулся Виталик. – Ладно, посмотрю, можно ли что-нибудь сделать.
Через день я заехал к нему на работу. У стендов уже начали появляться заголовки.
– Берём два снимка, – сообщил он мне. – Но распечатка, рамки – за свой счёт. У нас смета, всё было рассчитано, лишних денег нет, сам понимаешь. И нужно согласие автора. Дай ей мой телефон, пусть позвонит.
Этого я как раз не мог сделать. Что я сказал бы ей? Что показал её работы знакомому фотохудожнику, и они ему так понравились, что он захотел непременно включить их в уже практически готовую экспозицию? Может, и прокатило бы. Но вдруг ей не понравится моё вмешательство? Да и не глупая же она, догадается, что знакомство сыграло тут не последнюю роль.
– Нет, давай, ты ей сам позвонишь, – сказал я. – Лучше в редакцию. Попросишь её к телефону, скажешь, что случайно увидел её снимки в интернете. Только про меня ни слова. И… я всё сам оплачу.
– Что-то не пойму тебя, – Виталик посмотрел на меня с недоумением.
– Да я и сам себя не пойму, – вздохнул я.
И действительно, не понимал. Я даже не понимал толком, зачем это делаю. Меня обуяло какое-то вдохновение, и я почему-то был от этого почти счастлив. И даже кактус мой взял и расцвёл. Царапался там внутри и в то же время цвёл, доставляя мне нездоровое, мучительное наслаждение.
С одной стороны, мне хотелось, чтобы Аня знала, что это моими стараниями её фотографии попали на выставку. Но что бы это дало? Глупо было надеяться, что у неё тут же появятся ко мне ответные чувства. Да и зачем они, если она замужем? Воображая себе все возможные последствия нашей теоретической связи, вплоть до ее развода, где-то в глубине души я понимал, что боюсь этого. То есть, конечно, мне хотелось, очень хотелось взаимности, но в то же время я чувствовал, что до конца не готов к ответственности, которую пришлось бы возложить на себя.

На работе по Ане совсем не было заметно, что в её жизни происходит что-то важное. Мне было даже немного обидно. Я почему-то ожидал, что она будет светиться от радости, а она была такая же, как всегда.
Между нами восстановилась прежняя дистанция, как до командировки. Впрочем, теперь в эту командировку верилось с трудом.
Как-то я улучил минутку и спросил у неё, как дела. Она ответила, что ничего особенного, не считая того, что два её снимка взяли на выставку, приуроченную ко Дню города. Сказано это было так сдержано, без эмоций, как будто у нас в городе каждый день проходят выставки с участием её работ. Хотя… всего лишь две фотографии, понятно, что особо хвастать ещё нечем.
– А можно прийти посмотреть? – спросил я, догадавшись, что приглашения на открытие из её уст всё равно не получу.
– Если тебе интересно, приходи, – разрешила она.
На открытие я немного опоздал. В зале уже толпился народ, вело съемку телевидение. Оператор снимал Виталика, который, жестикулируя, рассказывал что-то в камеру.
Я поискал глазами Аню. Она стояла неподалёку и внимательно слушала. За её спиной стоял мужчина, про которого я почему-то сразу подумал, что это её муж. Крепко сбитый, выше её на целую голову, на лице его было написано, что он никого никогда не боится – примерно таким я и представлял её мужа.
Мой внутренний кактус фыркнул и выпустил иголки.
– Помимо работ известных фотографов на нашей выставке представлены и новые имена, – подобравшись поближе, услышал я слова Виталика. Он перечислил несколько фамилий и самой последней назвал Аню, при этом указав на неё рукой.
Оператор навёл на неё камеру, и телевизионный корреспондент, шустрый малый, тут же подскочил к ней с микрофоном.
– Можете сказать несколько слов?
Аня сначала растерялась, но быстро взяла себя в руки.
– Мои снимки вообще интересным образом попали на выставку. – Сказала она. – Союз фотохудожников проводил конкурсный отбор, но я ничего про это не слышала и заявку не подавала. Один из членов жюри случайно увидел в интернете мои фотографии и показал их остальным. Вот так мои работы совершенно самостоятельно попали на выставку. Спасибо за это Виталию Карасёву, – она посмотрела на Виталика и улыбнулась ему. Улыбнулась так просто и тепло, что я невольно позавидовал. Мне она никогда так не улыбалась.
Виталику от этой неожиданной благодарности стало не по себе. Его взгляд торопливо заметался по лицам. Обнаружив меня, он явно испытал облегчение, как будто отдал, спихнул незаслуженную благодарность с рук, так нестерпимо обжигающую их своей искренностью.
– Ой, добрый день! – обрадованно сказали мне справа.
Я повернул голову и увидел ту девушку, которая встретила меня, когда я приезжал по заданию редакции, и показывала секретное содержимое мастерской. Я помнил, что радоваться всему происходящему – это её обычное состояние, но мне всё равно стало приятно.
– Вы уже посмотрели выставку? – поинтересовалась она.
– Не успел, – ответил я.
– А меня знаете, что больше впечатлило?
– Что?
– Меня больше впечатлили исторические фотографии. Не могу поверить, что когда-то наш город был другим! На этом самом месте, где мы сейчас находимся, была тюрьма, представляете?
Я не заметил, как мы с ней оказались у стенда с заголовком «История города в фотографиях». Она указывала то на один, то на другой снимок и восторженно комментировала их, обращая моё внимание на разные интересные подробности, но услышанное не хотело задерживаться в моей голове, тут же улетало прочь.
Я заставлял себя смотреть на фотографии в то время, как мне до одурения хотелось смотреть на Аню. Я терпел изо всех сил, но, когда становилось совсем невмоготу, не выдерживал, позволял себе окинуть взглядом гудящую за спиной толпу, и каждый раз почему-то не находил её хрупкой фигурки. Знал, что она здесь, и не находил.
Мы двигались от стенда к стенду и, наконец, добрались до «Города глазами молодых». Анины работы притулились в самом низу. Заметив, что я заинтересовался ими больше других, моя собеседница фыркнула:
– Эта Анна Тимченко… её снимки появились здесь вообще неизвестно откуда, их не должно было быть. Говорят, за неё попросил какой-то важный человек, папик, наверное…
«Вот это да! – оторопел я. – Вот это разыгралась фантазия у людей!»
Получается, благодаря мне, про Аню ходят такие отвратительные разговоры? Конечно, я не мог этого так оставить. Я должен был срочно исправить ситуацию, вернуть ей её чистое, светлое имя. Я должен был сделать это здесь и сейчас, потому что не мог позволить, чтобы рядом со мной так нехорошо думали о ней. И не нашёл ничего лучше, чем сказать правду. Вернее, мне некогда было искать.
– Это я попросил за неё.
Глаза моей собеседницы округлились от удивления.
– Чисто по-дружески попросил Виталика помочь хорошему, талантливому человеку, и он помог…
– Ты?! – раздалось у меня за плечом.
Я обернулся. Передо мной стояла Аня.
Всё окружающее, включая мою собеседницу, отодвинулось куда-то на задний план, стало нечётким, смазанным, бессмысленным, как абстрактные декорации.
– Так это ты?!
Она требовала объяснений, а я не мог вытолкнуть из себя ни слова. Она смотрела на меня одновременно и с обидой, и с возмущением, и Бог ещё знает, с чем.
– «Как у тебя дела»! «Можно я приду на открытие»! Навешали мне лапши, а я и уши развесила! «Ах, какая я талантливая»! «Надо же, мои работы самостоятельно попали на выставку»!
– Ну, убей меня за это! – вырвалось у меня упрямо.
«За это» – означало не только моё непрошенное вмешательство, «за это» означало ещё и мои болезненные, удивительно живучие чувства к ней, и запретные мысли, постыдные желания и глупые, непонятно чем подпитывающиеся надежды…
Она отшатнулась от меня, как будто укололась о что-то острое.
Наверное, она укололась о мой кактус.
Боковым зрением я заметил, что кто-то подошёл и, наблюдая за нашими «разборками», встал неподалёку. Кто бы это ни был и как близко бы не подошёл – он всё равно оставался заднем плане, мой мозг отказывался распознавать его.
С Аней, вероятно, происходило то же самое.
Она не видела никого, кроме меня. Вернее, даже не меня, а того, что внутри меня. Я почти физически ощущал, как её взгляд забирается, заползает в мою душу и осторожно, словно боясь споткнуться в темноте, ощупывает в ней сантиметр за сантиметром.
Гнев в её глазах постепенно угасал.
– Зря ты, – произнесла, наконец, она. Голос её прозвучал примирительно и слабо. – Я не хочу так. Я хочу добиться всего сама, понимаешь?
– Ты и добьёшься всего сама. Разве эти две фотографии имеют какое-то большое значение? – слукавил я. Конечно, они не могли не иметь для неё значения, всё-таки первая в жизни выставка.
– Артём… – она качнулась было ко мне, как будто хотела обнять, но не обняла, не решилась. Я с облегчением увидел: уже не сердится.
– Ань, там Самсонов хочет с тобой познакомиться, – сказал стоявший в некотором отдалении человек.
Оказалось, это был Виталик. Фамилию Самсонов я уже слышал от него и догадался, что это один из местных корифеев фотографии. Его приглашение познакомиться следовало считать за честь, но Аня почему-то не радовалась и не спешила.
– Иди! – подтолкнул я.
Она тщательно взвешивала в голове какую-то мысль.
– Иди! – подтолкнул я сильнее.
И она отказалась от мысли, пошла. Пошла навстречу своему будущему, я не сомневался, блестящему.

Гул человеческих голосов и музыки обрушился на меня, оглушая, как поток воды из-за прорванной плотины. Спасаясь от него, я выбрался на улицу.
Каждая царапинка, каждый порез в моей душе отчаянно саднили, растревоженные её пытливым взглядом. И кактус тоже ныл, будто больной зуб.
Но всё-таки я был доволен. Доволен результатом и доволен собой, как бывает доволен человек, задумавший и провернувший очень важное дело. И хоть мне было грустно, это была светлая, тёплая грусть, потому что я понимал, тогда ещё интуитивно понимал, что сделал для неё лучшее из того, что мог. А значит, я был в её жизни не зря.
А значит, я был в её жизни.



© Любовь Новгородцева, 2018
Дата публикации: 30.05.2018 14:19:19
Просмотров: 421

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 98 число 86: