Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Яма

Андрей Белов

Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры)
Объём: 22774 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


"Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые", - сказано в Евангелие. Но всегда ли так в жизни? И почему в хороших добропорядочных семьях бывает так, что дети поражают окружающих своим цинизмом, аморальными поступками и даже распутством? Кто виноват в этом? И если не родители, то кто? Может сама жизнь, толкает еще не окрепших духовно молодых людей на ложный путь? Но ведь выбор жизненного пути в руках самого человека! Может так! А может, и нет? И всегда ли есть оправдание ложному выбору образа жизни?


Леонид Сергеевич возвращался из Москвы домой в город Слюдянка, что стоит на самом берегу озера Байкал. Он лежал на верхней полке плацкартного купе, смотрел вперед по ходу состава и вспоминал родные края. Еще его предка, казака-землепроходца, в семнадцатом веке забросила судьба в эти места, да так и прижился он здесь, семью завел, хозяйство. Родным для их рода стал Байкал, как и для многих русских людей, оказавшихся здесь, кто по собственному выбору, а кто и поневоле.
Много лет мечтал Леонид Сергеевич с супругой побывать в столице, да все как-то не складывалось. Каждый год со своими сослуживцами или друзьями что-нибудь затевали в отпуск: то рыбалку, то охоту, то за орехом кедровым соберутся. Места-то богатейшие. Годы бежали незаметно: вот они с Катюшей уже и пенсионеры. А уж теперь на какие деньги в Москву-то поедешь? Да и здоровье уже не то.
Домой Леонид Сергеевич решил не на самолете, а на поезде ехать, хотя и знал, что ждут не дождутся его дома. Подумать ему надо было, о чем дома рассказывать, да и устал он сильно от толчеи и суеты московской. Отдохнуть хотелось, душой очиститься, вжиться снова и постепенно в Русь провинциальную с ее пирожками печеными и картошкой вареной, которые женщины на малых станциях продавали. И еще хотелось вновь почувствовать всю необъятность Родины с ее лесами, полями, тайгой, речушками и реками, коих и не сосчитать. Да и разговаривать ни с кем не хотелось, потому и взял он в плацкартном вагоне верхнюю полку на той стороне купе, с которой можно всегда вперед смотреть и видеть, как красиво изгибается на поворотах поезд.
А подумать было о чем: что Катюше сказать о житье дочери в столице. Но хоть и длилась вся поездка по железной дороге почти четверо суток, так слов он и не придумал. «Ладно, там видно будет», – решил Леонид Сергеевич. В поезде в разговоры не вступал: или лежал, отвернувшись к стенке, или в окно смотрел по ходу поезда. Всего в купе их было четверо: двое мужиков молодых лет по тридцать-тридцать пять и четвертой ехала в Иркутск старушка, внуков повидать. Мужики как только ни уговаривали Леонида Сергеевича то в карты с ними сыграть, то водки выпить – все напрасно. «Чувствую себя неважно», – на том разговор и заканчивался, но сам-то он на каждой станции выходил из вагона: тело размять да поесть купить. Однажды, войдя после такой прогулки в свое купе, слышит, как старушка одного из мужиков спрашивает:
– А коль гулящая баба-то попадется, неужто не побрезгуешь?
Видать, о женщинах у них разговор шел.
– Гулящая? – как бы раздумывая, повторил тот. – Что ж, развлечься можно, если еще и сама из себя недурна? Погуливали, было дело.
– А если за деньги? – не унималась попутчица.
– А вот это ни-ни, ни за что с ней дела иметь не буду, видать, совсем пропащая девка – пакость это, грязь. Мы душу-то в чистоте блюдем! Товарищ его одобрительно поддакнул ему и покивал головой: мол, ни за что. Лег Леонид Сергеевич на свою полку, отвернулся к стене, и надолго застряли в его голове слова: «… в чистоте блюдем».
С каждой станцией по мере продвижения поезда – Новосибирск, Красноярск, Тайшет… – сердце у Леонида Сергеевича щемило все больше и больше. Наконец в Иркутске он так разволновался, что аж закололо слева в груди: до Слюдянки всего-то километров сто-сто десять оставалось, а чтобы Байкал увидеть, надо только чтобы поезд перевал проехал в предгорье Приморского хребта. «Скорее бы уж», – думал он. Много хаживал он по молодости вокруг Байкала и до Баргузинского хребта, который на противоположной стороне озера, доходил.
Когда поезд по серпантину начал спускаться с перевала, Леонид Сергеевич так и замер: озеро-море Байкал вдруг предстало с высоты гор во всей своей необъятности. Он даже оборвал разговор мужиков о том, уродится в этот сезон кедровый орех или нет:
– Да тихо вы, помолчите немножко. Смотрите, красотища-то какая, глаз не нарадуется.
– Смотри, смотри, тебе такое в диковинку, а мы за свою жизнь с лихвой навидались, здесь все приезжие затихают и любуются, ахают да охают, – дружелюбно сказал один из соседей по купе.
– Да, первозданность какая, душа очищается, глядя на этакое, – поддакнул один из мужиков взглянув в окно. – А ты бабка «за деньги, мол, тьфу», – и продолжили разговор свой, но голоса понизили.
Помолчал немного Леонид Сергеевич, но не удержался, сказал тихо, даже головы к мужикам, не повернув и не отрываясь глядя на великое чудо:
– Я родился на берегу этого озера.
Наконец-то почувствовал он себя дома, на родине, и такой далекой-далекой показалась ему Москва с ее безразличием людей друг к другу: идешь по городу, а вокруг все чужие. «Здравствуйте» некому сказать, да и спросить этих чужих людей о чем-либо стесняешься. «Холодный город, бесчувственный», – подумал он.
И снова накатили воспоминания.
Вера была единственным ребенком в семье. После ее родов Катерина Ивановна, Катюша, супруга Леонида Сергеевича, больше детей иметь не могла, так и остановились на одном ребенке. Девка выросла с характером. «Вроде и не баловали ее, все у нее было то же, что и у других детей, за учебу в школе строго спрашивали с нее. А самолюбия – хоть отбавляй. Что же упустили, что не так делали? Вроде все так», – спрашивал себя Леонид Сергеевич и не мог найти ответа.
После окончания школы уехала она учиться в Иркутский университет. Училась так себе: как говорится, звезд с неба не хватала, но после окончания учебы решила ехать в Москву, там искать работу. Родители отговаривали ее как могли, мол, и здесь работа найдется, но дочь с гонором была: «Поеду и все!» Так и уехала, повздорив с матерью и отцом. Боялись родители, что Вера совсем от дома отобьется и писать не будет. «Что там – медом намазано, что они все в столицу стремятся?»
Но вопреки родительским опасениям, письма присылала, хотя и редко. Писала, что устроилась в крупную компанию и зарплата хорошая, но денег родителям не посылала. Родители так рассудили: «В столице, мол, жизнь недешевая, самой ей хватало бы, и ладно». А уж когда последний раз звонила, того и не припомнить. Ну да пусть так, Леониду Сергеевичу с супругой и своих пенсий на жизнь хватало.
Мать скучала молча, не докучая дочери своими письмами, а отец часто писал Вере, рассказывая о местной жизни и общих знакомых, но в каждом письме намекал ей, чтобы не забывала и его с матерью, и родные края; звал вернуться. Телефонные звонки в Москву дорого обходились, и поэтому так и договорился с дочерью, что звонить будет, если что-то у них важное случится.
Только неспокойно было на душе у Леонида Сергеевича: адрес, где живет, не называет, где работает – тоже, нет-нет, да упомянет в очередном письме, что ехать к ней в Москву не надо: мол, занята очень и времени у нее совсем нет – весь день на работе. Но в каждом письме обещала, когда освободится немного, приехать домой. И так уже третий год.
Как-то шел Леонид Сергеевич по улице, о своем о чем-то задумался, вокруг себя не смотрит и вдруг слышит:
– Видала я эту Верку в Москве. Вся из себя расфуфыренная, накрашенная, как кукла, нос кверху – прошла мимо, даже не поздоровалась, а ведь лучшие подруги в школе были. Не иначе как спонсора себе там нашла и живет припеваючи…
Поднял взгляд Леонид Сергеевич, а перед ним идет Настя, Верина подруга, на ходу с местными девчонками разговаривает. Пришлось ему, пока Настя его не увидела, в переулок свернуть, а слова-то ее запали в душу, взбудоражили.
По субботам Леонид Сергеевич со своим другом (еще со школьных лет) Семеном Семеновичем затевали баньку. В одну из таких суббот, как расслабились в парилке, он возьми да попроси своего друга узнать, что можно, про дочь. Семен тоже на пенсию вышел, но всю жизнь в Иркутске во внутренних органах проработал. «Старые связи, наверное, еще остались», – думал Леонид. Тот сразу серьезным стал, спросил:
– Что? Какие-то сведения нехорошие о Вере имеются?
– Наоборот, в письмах-то она пишет, что все хорошо, вот только не указывает, где работает, чем занимается, где живет, а я в гости к ней хотел бы съездить, посмотреть, как она там, а то вот и Катюша волнуется, переживает, места себе не находит.
– Ладно, сделаю. Человек не иголка, найти нетрудно, если только он специально не прячется. Мы с тобой с самого детства друзья, так что договоримся сразу, Леонид: что бы я ни узнал – без обид, – строго сказал Семен.
– Что ты, что ты, что ни узнаешь, за все спасибо скажу, – радостно ответил Леонид.
Через три дня Семен зашел в гости к Леониду.
– Вот адрес, где она зарегистрирована, – и протянул Леониду записку.
– Про работу ничего выяснить не удалось. То ли неофициально работает и зарплату в конвертике получает, сам знаешь, так сейчас многие работают, то ли вообще не работает. Может, замуж удачно вышла и живет себе, горя не зная.
Подумал немного и задумчиво добавил:
– Почему тогда вам не помогает и в гости не приезжает? Непонятно. В общем, ехать тебе надо, разобраться во всем, а то уже и я волноваться начал.
Почувствовал Леонид, что не договаривает что-то старый друг. «Ведь могли запрос участковому по месту ее регистрации послать, – подумал Леонид. – Тот-то свой участок должен знать». Но Семену ничего не сказал, понял главное: надо ехать.
Билеты на самолет Иркутск – Москва были только через три дня. Супруга совсем покой потеряла, места себе не находила, и Леонид Сергеевич решил не ждать, сидя дома, эти три дня и отправился местным поездом (Кукушкой – остаток от задуманной еще в царское время Круглобайкальской железной дороги) до поселка Байкал, который стоит на реке Ангара. Интересно ехать по этой дороге: смотришь налево в окно поезда – и взгляд упирается в крутые склоны, ведущие на Олхинское плато; повернешь голову направо – озеро Байкал вроде как у твоих ног плещется, нервы успокаиваются. На Ангаре он пересел на катер и доплыл до Иркутска, любуясь байкальской тайгой. В аэропорту так и хотелось ему позвонить Вере, предупредить, что скоро будет у нее в гостях: то доставал телефон, то опять в карман пиджака убирал, но все-таки что-то удержало его от звонка. До его рейса было три часа, и он неспешно прогуливался взад-вперед не зная, чем себя занять. Среди пассажиров с чемоданами и сумками, то и дело подходящих к табло посмотреть, не задерживают ли их рейс, он обратил внимание на стоявших где-нибудь на видных местах девиц, всем своим видом показывающих, что они совершенно свободны и никуда не торопятся. По одежде и бросающемуся в глаза макияжу Леонид Сергеевич понял, что это женщины определенной профессии. «Вот бы родители узнали? Беда-то, какая!»
Билет до Москвы он специально купил на ночной рейс с таким расчетом, чтобы у Веры быть пораньше утром, часов в шесть. «А то уйдет на работу и жди, когда вернется».
В Москве он долго плутал от дома к дому, тщетно пытаясь найти тот, что указан в записке Семена: дома похожие, прохожих в столь ранний час с огнем не сыщешь, а и те редкие встречные, которые попадались на улице, отвечали отрывисто, быстро: «Не знаю», – и бежали дальше – очевидно торопились на работу. Пожалел Леонид Сергеевич, что у таксиста не уточнил нужный дом. Вышел на дорогу и стал голосовать, вроде как такси ему нужно. Так, с помощью проезжавшего мимо таксиста, у которого был навигатор, удалось ему найти нужный дом. Было точно шесть часов утра. На всех подъездах кодовые замки, просто так не войдешь. Только одна старушка сердобольная со словами: «Старый, а туда же», – впустила его в подъезд.
Леонид Сергеевич поднялся до нужного этажа, долго звонил в дверь нужной квартиры. Думал уже ждать, сидя на ступеньках лестницы, как дверь вдруг открылась и на пороге показалась девица с заспанным видом лет этак двадцати двух-двадцати четырех, в ночной рубашке, в расстегнутом халатике и со следами вчерашней косметики на лице.
– Кого тебе? – спросила она Леонида Сергеевича, широко зевая.
– Мне бы Веру увидеть. Ведь она здесь живет?
– Верка-то? Здесь, здесь, только ты, старый, рано приехал, они втроем с Машкой и Алисой вчера поздно по звонку уехали, еще не пришли. Думаю, часа через два вернуться, – ответила девица и захлопнула дверь.
Леонид Сергеевич посмотрел на часы и решил ждать на лестнице – только этажом выше – опасаясь, что если выйдет из подъезда, то потом снова войти будет сложно. Отодвинув в сторону консервную банку, полную окурков, стоявшую на подоконнике, расстелив газету, достал бутерброды и позавтракал. Затем присел на ступеньку и, прислонившись к стене, задремал. Снилось ему, как гуляет он с Верой – она тогда совсем маленькая была – по берегу озера. Вера бегает вдоль воды, резвится, а нет-нет, да и плеснет из ладошки на отца холодной байкальской водой, и хохочет, остановится не может:
– Папа, папа, – кричит. – Мокрая?
Вдруг он слышит голоса девичьи. Девчонки, похоже трое, поднимаются по лестнице и спорят о чем-то, и не просто спорят, а такими ругательствами, многие, из которых он и в жизни-то не слышал. Прислушался, среди голосов и Верин голос и та же ругань. И поразило его, что девочки не ссорятся, а просто так общаются между собой. Хватило нескольких мгновений, чтобы он все понял: заспанная девица в дверях, «вечером по вызову уезжают», с работы только утром возвращаются, и словечки, которыми девочки разговаривают.
Встал он с лестницы, отряхнул брюки и решительным шагом пошел вниз, навстречу девичьей компании. Услышав звук шагов сверху, те сразу притихли. Леонид Сергеевич, спускаясь, уже вплотную приблизился к компании девчонок (впрочем, они были очень разновозрастные) и только тут услышал:
– Папа! Отец!
Одного взгляда на дочь хватило Леониду Сергеевичу, чтобы утвердиться в своих догадках о том, чем она занимается. Он прошел сквозь девчонок и только затем, обернувшись и посмотрев дочери в глаза, тихо сказал:
– Нет у тебя, Вера, теперь ни отца, ни матери – забудь, гуляй и дальше.
Ничего не сказал больше Леонид Сергеевич, но слова эти, а особенно взгляд ее: сытый и похотливый, как ножом резанули по сердцу, вышел из подъезда и быстрым шагом направился к шоссе, такси ловить. Окно на третьем этаже лестничной клетки вдруг открылось, и Вера вся в слезах стала звать его:
– Папа! Папа! Отец! Ну, я прошу тебя, не уходи так!
Такси на дороге не было, и Вера успела выбежать из подъезда и нагнать отца.
– Пап, не уезжай так, давай сядем на скамейку, поговорим, – умоляюще попросила Вера. – Вот ведь и в Библии сказано, что нужно прощать «… до седмижды семидесяти раз».
– Так то про тех, которые искренне раскаиваются, – сказал отец. – А прощу я тебя, что от этого изменится? Ты другая станешь? Нет! По глазам вижу, что нет в тебе раскаяния.
И пошел дальше вдоль шоссе, а вслед себе услышал:
– Жить не умеете, потому и не живете, а существуете на пенсию, в нищете! – выкрикнула дочь. – А я по-человечески хочу жить, чтобы у меня все было, и не горбатиться «во глубине сибирских руд». Последние слова она проговорила издевательски и с явной насмешкой над отцом с матерью, да и над всеми такими, как они.
Леонид Сергеевич, сев в первое остановившееся такси, коротко сказал:
– К Казанскому вокзалу.
До отхода поезда времени было много, и Леонид Сергеевич сидел в зале ожидания. Здесь он тоже заметил таких же никуда не спешащих девиц и загляделся на одну из них: его привлекла молодость девушки – на вид ей не было и восемнадцати лет. Она тоже обратила на него внимание, подошла и села рядом.
– Что, мужчина, девушку желаем? – сказала она, приветливо улыбаясь. – Хата рядом, быстро туда-сюда обернемся.
– А я думал, вы помоложе и посимпатичнее выбираете? – сказал в свою очередь Леонид Сергеевич.
– Послушай, дед: не мы выбираем, а нас выбирают, и будь он хоть урод девяностолетний, нам все равно, лишь бы бабки платил. Понял? – по блатному ответила девица.
– Понял, – ответил он.
Подошел здоровенный парень, спросил девицу:
– Что? Проблемы?
– Нет, просто у нас с дедулей душевный разговор был и все!

– Станция Слюдянка, – раздался голос проводника и вывел его из задумчивости. Сойдя с поезда, он сразу пошел к берегу Байкала, а не домой. На берегу озера он, ополоснув холодной водой лицо, подставил его ветру. Так хотелось смыть с себя всю ту грязь, что, казалось, прилипла к нему, и забыть – забыть эту поездку в Москву. Он снова вспомнил Веру маленькой. Слезы потекли у него по щекам. Только сейчас он понял, какое огромное горе у них в семье. «А жить дальше как-то надо. Катюше скажу, что все хорошо у Веры, устроилась на работу удачно, и с жильем повезло, а то у нее сердце больное – может не выдержать», – подумал он. Про свое сердце-то он и не думал, считал, что ему все нипочем, вроде как прожитые годы и не отразились на нем.
Он стоял и стоял на берегу Байкала, не в силах оторваться от этой чистоты, первозданной и до сих пор сохранившейся. «Знал или не знал Семен о том, что с Верой в Москве происходит? Впрочем, какая теперь разница», – подумал Леонид Сергеевич. Странно. Но чувство ненависти к дочери за четверо суток притупилось, только что-то тянуло в груди слева – тянуло и тянуло. Понял он, что с этим ему жить весь остаток жизни. Вдруг вспомнилось когда-то прочитанное в Евангелии: «Не может дерево доброе приносить плоды худые...»
– Так это мы с Катюшей плохо дочь воспитали и виноваты во всем? – прошептал он тихо. – Быть того не может!
Вечерело. Почувствовав, что стало прохладнее и ветер усилился, резко повернулся и быстрым шагом пошел домой.

Вера с трудом поднялась до нужного этажа, вошла в квартиру, которую они снимали с девчонками, устало доплелась до стула в углу комнаты и упала на него. Она долго рыдала, закрыв лицо руками. Лишь с трудом сквозь слезы иногда можно было разобрать ее слова: «Эх, отец, отец! Папа! Купить надо Саше ботиночки». Вспомнились ей приезд в Москву, удачное устройство на работу, комната, которую она сняла, и Александр – студент, с которым познакомилась случайно. С Александром они сразу полюбили друг друга. Вспомнился и ее непосредственный начальник, который, хотя и был женат, с первого взгляда стал к ней неравнодушен и все приставал с намеками разными. Но стоило ему узнать, что у Веры парень есть (проговорилась подруге на работе), вынудил ее уволиться по собственному желанию. Нашла другую работу – попроще, и платили меньше. От Александра и забеременела. Долго не решалась ему все рассказать, но в конце концов рассказала. Тот посмотрел на нее с удивлением и сказал, что в его планы пока не входило ни жениться, ни детей иметь. Хлопнула Вера дверью и выскочила на улицу вся в слезах.
Когда беременность ее уже стала видна, пришлось и с этой работы уволиться. Родила. А жить как? Деньги кончаются, на руках ребенок, об устройстве на работу и думать нечего, домой не вернешься: позор-то какой, да и город ее родной не такой уж большой – знакомые на каждом шагу. А главное, родителям на старости лет такой срам! Так вскоре и оказалась она в этой квартире, которую девчонки прозвали: «яма», где всего их жило вместе с Верой восемь человек, и ребенка пристроила неподалеку: у одинокой пенсионерки с отдельной жилплощадью.
Вера быстро освоилась с «древнейшей профессией»: уже на третий-четвертый выезд по вызову пропала стыдливость, появилось некое ощущение вечного праздника. Она поняла, что «заработать» здесь можно больше, чем на какой-либо фирме, только вертись. Но, главное, что ее и пугало и радовало – это то, что ей нравилась такая жизнь, и ей совершенно был безразличен возраст, внешний вид, количество новых знакомых, к которым ее вызывали... Ребенок вот только мешал: много времени на него уходило, приходилось вечера и выходные проводить с ним.
– А куда его? – порой думала она о сыне. – К родителям бы его отвезти…
Да какое там, она и в город-то родной боялась ехать.


Накануне приезда отца в Москву студенты вызвали трех девочек для компании: мальчишник в честь чего-то устроили. Заходит Вера с двумя подругами в их квартиру, а там Александр – любовь ее бывшая. Опешили они, друг перед другом стоят, молчат. А студент возьми да скажи с издевкой:
– Я так и подозревал, что ребенок не мой, поди, сама не знаешь, чей он.
Развернулась Вера с достоинством и вышла из квартиры, но в дверях остановилась и через плечо бросила:
– Твой мальчик, твой!
На улице подождала подруг, которые тоже скоро вышли из подъезда. Одна из них только и сказала:
– Других девчонок будут вызывать.
Больше они об этом случае не вспоминали, решили девичник устроить и всю ночь просидели в ресторане. Вот тогда-то, возвращаясь к себе в «яму», и повстречали Вериного отца на лестничной клетке.

Придя с озера домой, Леонид Сергеевич сказал жене, что Веру повидал, все у нее хорошо, и, сославшись на усталость с дороги, лег спать, мол, завтра все расскажет. Ночью Катерина Ивановна проснулась от громкого вскрика. Поглядела на мужа, а он лежит с открытыми глазами, в потолок смотрит и молчит. Через неделю похоронили Леонида Сергеевича.
Вера на похороны прилетела. Вошла в дом в черной косынке и черных туфлях – приехала не одна – с ребенком: мальчик, Сашей его звали, и на деда был сильно похож. По приезде Веры Катерина Сергеевна по-женски сразу почувствовала, что не все так хорошо у Веры, как она говорит: дома сидит, на улицу даже с сыном гулять не выходит и молчаливая стала – слова не вытянешь, а то такая болтушка раньше была.
– Где ж отец-то Сашин? Что с тобой не приехал?», – спросила Катерина Ивановна дочь. – Познакомила бы хоть с зятем.
– Нет отца – мой он, только мой! – дерзко ответила Вера так, будто ждала этого разговора.
– Понятно, – тихо и зло сказала Катерина Ивановна. – То-то Леонид Сергеевич радостный такой приехал от тебя: аж целую неделю еще пожил.
– Ладно, мам, давай не начинать этот разговор, – сказала Вера. – Каждый живет, как может. Мам, ты вот что скажи: могла бы Сашу у себя оставить? Я деньги присылать буду.
– Понимаю, «работы» много, вот он и мешает тебе, – сказала мать.
Вера промолчала и, отвернувшись, стала смотреть в окно, кусая губы: «Что ответит мать?»
– Уж конечно, Сашеньку я оставлю у себя; денег мне твоих не надо, проживем и так, – спокойно выговорила Катерина Ивановна. – Показывай, где его вещи и что тут к чему! И уезжай поскорей, а то слухи по всему городку пошли. А ты, доченька, когда в зеркало смотреться будешь – небось, часто приходится – повнимательней присмотрись: похоть в глазах твоих такая, что никакой косметикой не замажешь. Ох, Верка, Верка, не пожалеть бы тебе когда-нибудь, да, может, уже поздно будет.
На следующий день рано утром, когда город еще спал, Вера уехала из Слюдянки. Она возвращалась в Москву тем же путем, что и отец ехал к ней. Это была последняя дань памяти папе, которого она любила всей душой. К матери она почему-то относилась равнодушно, хотя и ругал-то ее, если что, именно отец.

Как-то ночью сидит Катерина Ивановна у кроватки, смотрит на спящего маленького Сашу и говорит сама себе тихо:
– Вот кому род того безымянного казака-землепроходца продолжать и деда твоего – Леонида Сергеевича, царство ему небесное. Эх, и любил бы тебя дед! Да не судьба, видать, была встретиться вам!


© Андрей Белов, 2020
Дата публикации: 16.03.2020 05:42:20
Просмотров: 350

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 67 число 12: