Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Иконописец

Андрей Белов

Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры)
Объём: 40663 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Наш герой потерял все чем жил. А главное потерял веру в себя. Человек не может жить без веры — веры в жизнь, в любовь, веры в собственную семью, веры в то, что он живет среди таких же людей, как и он сам. Он медленно удалялся от этой жизни открывая для себя другую веру и в конце концов пришел… к одиночеству. Он уходит из этого мира туда, где в душе у него был покой. Найдет ли он себя там?


С завода Геннадий Иванович шел хмурый и поникший. А ведь почти месяц назад он уже знал, что завод готовится к закрытию, но эта весть, как и всегда бывает, когда долго ждешь плохих новостей, прозвучала неожиданно и потрясла всех. Как пошел подписывать обходной лист, до того сжало грудь слева, что впервые почувствовал свое сердце и слезы навернулись на глаза. За последний месяц, отпрашиваясь под тем или иным предлогом с работы, благо руководство шло навстречу, искал завод, на который можно было бы поступить на работу. Бесполезно: приема нигде не было ни на какую должность.
Шел он домой, да вот только ноги не слушались, и как увидит он бар, кафе или какое другое заведение, где водки выпить можно, так они сами старались повернуть к ним. Хотя эти торговые точки и принято называть «увеселительными заведениями», а народ не только с радости, но и с горя туда идет. Так издревле было на Руси: грусть, радость, тоску, веселье и все мало-мальски выбивающее человека из его жизненной колеи пытался он оставить на дне стакана водки в кабаке. Сколько веков прошло с тех пор, как были кабаки на Руси, а нет-нет да и сейчас частенько слышишь упоминание его — прижилось это слово: «кабак», и может, не столько в русском языке, сколько в русской душе с ее вечной и беспричинной тоской, с ее одиночеством, с ее постоянными исканиями ответов на одни и те же вопросы многих поколений русских людей.
Хотя и говорят, что горе от радости недалеко ходит, а в жизни частенько одна беда притягивает к себе еще и другую. Вдоль всей дороги от завода до ближайшей автобусной станции — дороги, по которой шел основной поток заводчан, — по обочинам сидели бомжи, калеки, попрошайки: со всего города съехались, прослышав про закрытие завода, надеясь выпросить хоть сколько-нибудь денег у проходящих мимо них людей, надеясь на жалость, родственность душ будущих нищих и сегодняшних. То тут, то там слышались одни и те же слова: «Такая уж страна — от сумы да тюрьмы не зарекайся». Обгоняя Геннадия Ивановича, быстрым шагом тяжело дыша, шел грузный заместитель начальника цеха, тоже уже бывший, и по всему было видно, что он решительно знал, что ему сейчас необходимо. Однако Геннадий Иванович все же спросил:
— Куда бежим, Михалыч?
Михалыч остановился, остановился и Геннадий Иванович. Оба повернулись назад, чтобы еще раз взглянуть на вчера еще родной завод, которому не один год отдали оба. Они уже отошли далеко от предприятия и смотрели сквозь смог на нечеткие очертания зданий цехов: завод находился в низине, как в яме, и круглый год над ним висел дым, даже если наверху было ветрено. Зимой весь снег вокруг завода был грязного цвета, и, как поговаривали, это темное пятно зимой было видно даже с самолетов. Михалыч немного отдышался и ответил:
— Геннадий Иванович, я тут знаю одну забегаловку, она неподалеку: чисто, культурно, закуска вполне приличная, цены терпимые, и водка не отрава какая-нибудь — пить можно. Идемте вместе?
— Нет, сослуживец ты мой бывший, не поможет это, спасибо за приглашение, но не пойду.
Не одни они шли после смены с упавшим настроением: рядом, грязно матерясь, шли работяги из разных цехов, постоянно призывая собеседников обсудить все, что произошло и как жить дальше за стаканчиком-другим; брели задумчиво инженеры, размышляя хватит ли дома оставшейся после вчерашнего водки, или заранее прикупить чекушку; а уж женский состав бухгалтерии и других административных отделов, те, шумно ругаясь, визгливо и не без слез шли гурьбой, бестолково обсуждая сам факт случившегося. Стихийно среди женщин образовалась довольно большая группа, решившая сейчас же идти в храм и поставить там свечку. Вот только в какой храм идти и кому свечку ставить, женщины никак не могли прийти к согласию. Бывшие работницы обогнали Геннадия Ивановича, и чем окончился спор, он не слышал, но про себя подумал: «Ох, и как же это по-русски: чуть что случится, так женщины — за свечку, а мужики — за стакан».
Официально завод прекращал свою работу из-за безденежья, спада производства, из-за отсутствия заказчиков на его продукцию. Но люди-то не вымерли — остались, значит, остались и все потребности в стране. Многие понимали, что государственные заводы банкротят специально, чтобы потом почти даром передать их с помощью залоговых аукционов в частные руки под видом различных акционерных обществ, совместных предприятий…
Шли 1990-е годы: сокращения работников, закрытие производств, невыплаты зарплат по шесть месяцев и больше; люди искали, где бы еще подработать в нерабочее время, ломали голову, у кого бы из родственников занять денег. Те, у кого были огороды, вновь стали сажать картошку, как много лет назад; социализм приказал долго жить, а взамен процветали беспредел, преступность, воровство, грабежи. Женщинам приходилось носить сумочки, плотно прижав их к груди, чтобы не вырвали обнаглевшие до крайности подростки или не вытащили кошелек, разрезав бритвой сумку, освободившееся уголовники, которых тогда, с радости, новая власть отпустила на волю в большом количестве: кому-то вообще закрывали статьи, переводя их из уголовных в административные, кого-то отпускали по амнистии или по условно-досрочному освобождению.
В общем, лихие годы — они и есть лихие.
Геннадий Иванович был широкоплечий мужчина, лет этак тридцати-тридцати трех, невысокого роста, взгляд задумчивый. Его можно было принять за сельского жителя: морщины как у крестьянина, работающего весь день на ветру в поле, но, главное, руки — руки землепашца, широкие и натруженные. Рубашку носил дешевую, в клетку, брюки гладить не любил — так и ходил, без «стрелок». Не сразу и поверишь, что этот неказистый мужчина с деревенской внешностью успешно окончил один из самых престижных московских ВУЗов и ходил уже в должности начальника цеха. Имел двух детей, за которых был безмерно благодарен жене: мальчика Павла шести лет и девочку Вику, на год младше братика. Семью свою очень любил, и даже прожитые совместно годы не охладили его чувства к жене и не переросли, как часто с годами во многих семьях происходит, во взаимное уважение и дружбу взамен любви. Был он малопьющий, потому так и не завернул в какое-либо заведение, а вспоминая по дороге семью, никому из нищих ничего не дал. «Сами жить на что будем, не знаю», — думал он.
Ему предстояло сказать жене, что теперь он безработный, и он даже представить себе боялся, что с ней будет. Дверь в квартиру открыл своим ключом: знал, что дети еще в детском саду, а жена работает в полторы смены и заканчивает позже. Не зная, куда себя деть, сел за письменный стол, облокотил голову на локоть и стал смотреть в окно, не обращая никакого внимания на то, что там за окном происходит. Вдруг на подоконник сел воробей и, посидев там немного, ежесекундно оглядываясь на человека у себя за спиной, вскоре вспорхнул и улетел по своим воробьиным делам. Вспомнилась бабушка: она любила подкармливать птиц крошками хлеба, приговаривая: «Как говорил Иисус: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их…», а мы все равно покормим их, лишнее не будет». От нее осталась старая икона Николая Чудотворца, которая и сейчас висела в углу его комнаты. Никто в его семье не молился, и икона висела как память об ушедшем близком человеке. Родителей своих не помнил: он совсем еще младенец был, когда случилась та страшная автомобильная авария, в живых остался только он один. Два года он прожил в детском доме, пока бабушка не забрала его к себе. За те два года он хорошо осознал сиротскую долю. Может, потому так и ценил отношения с женой, которая была для него не только женой, но и другом, и любовницей, а по жизни и матерью, и отцом. Будучи по характеру подкаблучником, он боготворил жену, и ему даже страшно было подумать, что мог ее и не встретить. Хоть бабушка и была верующей, но маленький Гена к вере так и не приобщился: ему было тяжело в церкви, там он испытывал тоску по родителям, пытался вспомнить их лица и не мог.
Жена нет-нет да и говорила мужу:
— Может, снести икону куда-нибудь, где их оценивают? Вдруг она денег немалых стоит?
Но Геннадий Иванович стоял на своем:
— Пусть висит как память о бабушке.
Две маленькие фотографии паспортного формата советских времен, матери и отца Геннадия, стояли прислонясь к иконе, но из-за малости их размера невозможно было составить себе представление ни о внешности, ни тем более о характерах изображенных людей.
Опустив взгляд на письменный стол, Геннадий увидел много детских неумелых рисунков-каракулей: дети учились рисовать. Детей он любил безмерно и, взяв бережно несколько рисунков, аккуратно погладил их. «А ведь я когда-то неплохо рисовал, учительница даже восторгалась, уговаривала после окончания школы идти в специальное училище, продолжить обучение изобразительному искусству», — вспомнил Геннадий и грустно усмехнулся.
«Может, надо было прислушаться к ее словам?»
Он взял со стола чистый лист бумаги и попытался нарисовать лицо жены, детей — не получилось: вроде и похоже выходило, а все равно не они.
Тогда Геннадий стал осматривать комнату: «Что бы еще нарисовать?» Взгляд его упал на икону Николая Чудотворца. Вскоре весь лист бумаги покрылся изображениями лика святого. Сам не осознавая того, принципы канонической иконописи он ухватил быстро, рука твердо выводила линии, но глаза — глаза в отличие от глаз на иконе были живые: глаза человека много страдавшего и пережившего. «А что? Получается! И не хуже, чем на иконе, — подумал он, посмотрев на свои рисунки. — А что глаза живые, так это мне даже больше нравится. Ведь что-то помнит до сих пор рука — помнит! Но кому нужны сейчас иконы, если богом стал золотой телец?»
Хлопнула входная дверь квартиры, потом послышались быстрые шаги младшей, подбежавшей сзади к отцу, и вскоре из-за спины он услышал: «Мам, посмотри, а ведь хорошо у папы получается!» Младшая была в восторге. Из комнаты жены, куда супруга сразу же ушла переодеваться, мельком взглянув на рисунки, послышалось:
— Может, удастся продавать изображения святых? А то денег в доме вечно не хватает.
— Ты уже с работы вернулась и за детьми успела забежать? — машинально спросил супруг. — Выйди в коридор, Зина, разговор есть.
Они вышли из комнаты.
— Что-то случилось? — напряглась жена.
«От разговора все равно никуда не уйдешь», — подумал Геннадий.
— Завод наш с завтрашнего дня закрывается: обанкротился, и все работники становятся безработными, расчет дадут позже, как смогут, — выговорил он скороговоркой.
Зина как стояла в коридоре, так тихо по стеночке и сползла на пол.
— А?.. — только и сказала она перед тем, как зареветь бестолковыми жалостливыми и нескончаемыми бабьими слезами с причитаниями, как на похоронах.
Когда она немного поутихла, взяв себя в руки, но еще всхлипывая, произнесла:
— Ты, Геночка, прости, не говорила тебе, чтобы не расстраивать, а уже полгода скоро будет, как я в НИИ не работаю: сдали все помещения в аренду, Бизнес центр это у них теперь называется.
Геннадий так же медленно сполз по стеночке в коридоре и оказался сидящим на полу рядом с женой, обнял ее, прижал к себе, да так и просидели вдвоем с полчаса.
— Ну и как же мы выкручиваться теперь будем, Зин?
— Я уже полгода выкручиваюсь, как могу, тебе ведь зарплату уже полгода как не выдавали: с утра на вещевом рынке продавщицей стою, барахлом разным торгую, — сказала жена. — В четыре вечера сдаю выручку хозяину палатки и иду мыть полы в коридорах в тот самый Бизнес центр. Уборщицей, и то с трудом устроилась: нигде не хотят русских брать на работу — мол, умные мы очень и законы знаем.
— Вот и мне теперь работу искать, — грустно произнес муж.
— Да подожди ты работу искать, много ли сейчас найдешь, в кризис-то, у тебя же талант к рисованию, — оживилась жена. — Иди с альбомом в церковь и срисуй разные лики святых, а я выставлю их на своем прилавке, когда хозяин отлучится куда-нибудь, и посмотрим, что будет. А если в церкви не позволят, то у меня отложены деньги на черный день, купим альбом с изображением святых — только работай. А для начала нарисуй во весь лист лик Николая Чудотворца.
Деловая жилка у Зины определенно имелась.
— Наверное, ты права, я уже месяц как по заводам бегаю, а так работы и не нашел. Кстати, иконы пишут, а не рисуют.
— Ну, вот и напиши, — быстро нашлась жена, что сказать.
Наутро супруга отправилась работать на рынок, взяв с собой рисунок, а Геннадий отправился в ближайшую церковь, взяв с собой дочкин альбом для рисования, благо, он был еще почти пустой. Он решил написать распятие Иисуса и только удобно устроился у колонны храма так, чтобы она скрывала его наполовину, достал альбом, карандаш, как тут же услышал спокойный голос местного батюшки:
— Не подобает в храме прятаться за колонны. Выйдите из укрытия, встаньте как вам удобно и пишите спокойно, только благословения в следующий раз спросите и перекрестил альбом: дело это богоугодное, что ж скрываться. Только не во время службы. Дайте-ка мне, пожалуйста, ваш альбом посмотреть.
— Дочери младшей это альбом, а моя только одна страница, — ответил Геннадий.
— Вот и дайте эту страницу посмотреть, — настаивал батюшка.
Геннадий вытащил ее из альбома и подал священнику. Тот, в свою очередь, достал из сумки лист бумаги и приложил к первому листу. Видно, было, что писала одна и та же рука.
— Я через рынок часто иду, зелени свежей купить, вот и увидел ваш рисунок, — сказал батюшка. — Очень был удивлен, увидев лик Николая Чудотворца в таком месте, но и душа возрадовалась: много народа лик лицезреть будут даже иноверцы. А за прилавком, значит, ваша супруга стоит? Я правильно понял?
— Да! Жить-то надо на что-то, а то вчера и наш завод закрылся.
— Да-да. Знаю, что в стране делается, а сейчас хочу вам сказать, что талант и большой талант к иконописи у вас есть. Давненько я не имел радости лицезреть столь мастерскую руку и почувствовать столь открытую Богу душу... Вы верующий? — спросил батюшка.
Геннадий замялся с ответом и старался не смотреть на священника.
— Ясно, — подытожил тот. — А по рисункам видно, что душа к Богу тянется, к вере. Учиться вам надо у хороших мастеров и со священнослужителями, с иконописцами да с монахами пообщаться.
— Хотите, рекомендацию напишу в один из монастырей, где работает и руководит мастерской иконописи старец Феофан. Мы много лет друг друга знаем, думаю, что он не откажет мне посмотреть ваши работы. На сегодняшний день он считается одним из лучших иконописцев.
— Конечно, хочу, — вскрикнул Геннадий и, вспомнив, что он находится в храме, быстро прикрыл рот ладонью. — С женой только надо посоветоваться.
— Вы все о мирском, — сказал батюшка. — А иконописание — это служение Богу, и надо не только хорошо писать иконы, но и жить по христианским законам: изучать Святые Писания, молиться, причащаться… ну да мастерская иконописи при монастыре, там хорошие учителя — растолкуют. Иконописание это — святое дело, это вера в Бога. Идите, но помните, что обучаться у Феофана — большая честь. Приезжать домой иногда вы сможете: монастырь не так далеко от города находится.
— А сколько времени надо учиться на иконописца?
— Только Бог это знает, — ответил батюшка. — Способности у разных людей разные. Впрочем, Феофан вам все растолкует. Вот теперь все, идите, советуйтесь с супругой.
Зина возражать не стала и даже сказала:
— Ты не обижайся, Геннадий, но я очень устаю, а так все же на один рот меньше, да и время от времени приезжать домой будешь — переживем как-нибудь эти мутные времена.
Подъезжая и уже даже подходя к тому месту, где должен находиться монастырь, Геннадий поразился тому, что самого монастыря видно не было: видна была только монастырская стена и слышен звон колоколов. Как только он прошел ворота, его взору открылся великолепный вид на белые церкви и все постройки монахов за много сотен лет. Обитель находилась в низине между двух холмов.
Позже Геннадий узнал, что согласно преданию, уже более пятисот лет назад в пещерах одного из холмов поселились монахи, несущие Руси православную веру. Так началась история этого монастыря.
Воздух здесь был чист и прозрачен, и только легкий ветерок мягкими порывами, непрерывно меняющими направление, продувал всю низину. «Умели выбирать место для монастыря наши предки», — подумал Геннадий. И он вспомнил ту яму, постоянно накрытую смогом, в которой находился завод, где он раньше работал. Остолбеневший, постояв и надышавшись свежего воздуха после нескольких часов сидения в душном автобусе, наконец-то отправился дальше искать Феофана, постоянно спрашивая о нем проходивших мимо него обитателей монастыря.
Феофан оказался в мастерской иконописи. Это был старый худой монах, совсем седой, маленького роста; ряса его была перепачкана красками, и на руках, и даже на бороде тоже была краска. Глаза у монаха были настолько добрыми, что с такими глазами человек должен весь мир любить. Вот в очах и была главная сила Феофана, как узнал Геннадий, пожив в монастыре: когда в разговоре ему надо было убедить собеседника в чем-то своем, а тот не поддавался, взгляд Феофана становился каменным, не от мира сего, и устремлялся сквозь оппонента, наверное, туда, где ему открывалась истина. Может, он мог заглянуть за грань настоящего? Глядя в такие глаза, язык не поворачивался возражать, и спор сам собой прекращался: стороны полюбовно приходили к согласию. Поговаривали, что именно из-за его такого взгляда священники даже высокого чина побаивались ему перечить. Вера в его глазах такая была, что ни дать ни взять апостол Петр — кремень.
«Наверное, через многое прошел этот человек прежде, чем стать таким», — подумал Геннадий.
Посмотрев рекомендательное письмо и рисунки Геннадия, Феофан сказал:
— Знаю я этого батюшку, верю ему — оставайся!
Геннадий не мог скрыть той радости, что охватила его всего до самых глубин души, а немного придя в себя, все же спросил:
— Полагаются ли ученикам какие-нибудь деньги за их работу?
— Монастырь дает нам приют, а монастырская казна кормит и одевает нас. Будь то икона или какая другая работа, поступают заказы и обновить или реставрировать что-то по части иконописи, постоянно церковные лавки нуждаются в нашей работе, у всего есть свой заказчик — он и платит за работу. После принятия заказа и получения благословения иконописцы приступают к работе, а после выполнения ее все деньги поступают в монастырскую казну. Будь то иконописец или ученик, на руки деньги никто не получает.
Для Геннадия этот ответ был очень важен.
— Вижу по лицу твоему, не так ты настроен был, да и семье помогать хотел, — сказал Феофан. — Не торопись. Подучись год-полтора, а там и самостоятельно работать сможешь: ты же монашеский постриг не принимал — свободный человек. Вот тогда заработаешь, все наверстаешь. А для начала иди, оглядись вокруг, посмотри, как устроена монастырская жизнь, — сказал Феофан.
Монастырь кроме большого поля имел много подсобных хозяйств: огороды, сады, пасека, конюшня… и везде работали сами монахи. Особенно понравились Геннадию сады с их бесконечным разнообразием птиц, количество которых было и не сосчитать, многих из которых он в жизни никогда не видал. Голоса птиц сливались в единую песню, вызывающую в душе покой и умиротворенность. Ему вспомнился дом, дети, Зина и… икона Николая Чудотворца. Он лег между яблонь и стал смотреть на облака. Закрыв глаза, Геннадий увидел, как легкие белые полупрозрачные облака, соединяясь друг с другом, преображаются в такой же белый полупрозрачный храм с куполами, раскинувшись во весь небосвод. Сквозь этот храм продолжали плыть белые облака. Очнувшись, он подумал: «Как же я жил раньше, не видя такой красоты: поющих птиц, проплывающих по небу облаков?..»
Незаметно промелькнул год, как он работал в мастерской Феофана: учился каноническим изображениям святых, краски готовить, с окладами работать, ходил на проповеди в монастырь, и на лекции в семинарию. Он был уже далеко не мальчик и быстро все схватывал. Редко, когда появлялась возможность, ездил домой.
Вот только глаза святых по-прежнему не давались ему: получались живыми, и сам Феофан постоянно подправлял их, поскольку иконы его нового ученика были настолько талантливыми и ценными, что мастер боялся как бы кто не испортил их.
— Да пойми ты, Геннадий Иванович (Феофан всегда обращался к Геннадию по имени-отчеству, когда хотел подчеркнуть важность разговора), что верующий человек, глядя на икону, через нее к Богу обращается со всеми своими бедами и радостями, — говорил Феофан. — А на твоих иконах прихожанин видит живого человека и волей-неволей обращается к нему, не к Богу, а это уже язычеством называется. И я тебе скажу, почему так у тебя получается: веры в тебе нет еще. Ты внимательно слушай проповеди и лекции, что дают в монастыре, изучай Святые Писания и соблюдай правила, которые предусмотрены для иконописца, и откроется тебе. Благословение дается иконописцу перед написанием каждой иконы, вот и помни об этом постоянно. Пока икону пишешь, от всего мирского отвернись: молись, соблюдай посты, не греши, и не на доску и кисть смотри, а в душу свою — в самую глубь ее пытайся заглянуть. Там, только там и есть царствие Божье, и помни всегда, что и Бог постоянно смотрит на тебя через икону, которую ты пишешь. Вот твой путь к вере: смотри внутрь себя и почувствуй душу свою, тогда и вера придет. Я понимаю, что пришел ты ко мне не отроком несмышленым и воспитан с детства в атеизме, а не в православии, но если дашь душе свободу и поймешь, кто вложил в тебя талант, то придешь к вере — к истинной Вере.
Геннадий очень старался выполнять наставления Феофана и, изображая лики святых, делал огромные усилия над собой, чтобы взгляд на иконе был холодным и как будто проходил сквозь того, кто на икону смотрит, не видя богомольца.
Приезжая домой, видел, что семья стала жить лучше. Тем не менее, посещая магазины и видя ценники на прилавках или на вещах, если это был магазин одежды, каждый раз спрашивал жену:
— Зина, я по магазинам прогулялся, видел цены на продукты и вещи — вещи копейки сейчас стоят, но у продуктов просто запредельная цена. Как ты сводишь концы с концами?
— Торговля идет хорошо. Мы ведь теперь на рынке тоже продуктами торгуем и не только в розницу (про оптовую торговлю алкоголем она умолчала), — ответила жена, избегая прямого взгляда в глаза мужу.
— А молодец ты все-таки у меня: в такое трудное время, а выкручиваешься, — сказал глава семейства и обнял жену. — Закончу обучение, и я семье в помощь буду. Ты не знаешь, завод-то наш открылся или нет?
— Нет, муженек ты мой дорогой, не открылся. И ты можешь забыть про него: даже если откроется, то платить будут гроши, так везде происходит, когда предприятие открывают новые хозяева.
— А ты знаешь, Зина, я бы и не хотел туда возвращаться: передо мной открывается такой мир, как будто я только что родился и смотрю на все вокруг детскими удивленными глазами и вижу все впервые.
— Ты в монастырь в монахи-то не уйдешь, надеюсь?
— Нет, что ты, я ведь неверующий, — смеясь, ответил супруг, потом задумался на минуту и, снова рассмеявшись, добавил: — Пока что.
— Ген, а если я снова забеременею?
— Вернусь домой и буду искать работу здесь, вместе будем растить ребенка, — ответил супруг, став сразу серьезным.
Неожиданная мысль о возможном ребенке захватила его, и всю обратную дорогу в монастырь он только и думал о нем. «Рождение нового человека — это как обновление всей нашей жизни. Новая волна любви захватит нас в свой круговорот!» — подумал Геннадий.
Попутчики с интересом и удивлением разглядывали молодого мужчину, смотревшего в окно автобуса и глупо улыбающегося чему-то, что знал только он.
Вернувшись в мастерскую, он сразу же принялся писать, и жизнь быстро вновь вошла в привычное русло.
Однажды он задремал за работой. Снилось ему бесконечное поле цветов. Неожиданно над горизонтом во всю ширь, которую только взгляд может охватить, появились глаза. Это не были глаза человека. Их взгляд охватывал любовью весь мир и всех живущих сейчас и когда-либо раньше живших на Земле. Это был взгляд бесконечной любви — взгляд Бога. Очнувшись от дремы, Геннадий почувствовал, что в душе его происходят большие перемены и он уже становится другим человеком. Об этом событии он рассказал только Феофану. Тот улыбнулся и ничего не ответил, но ходил весь день в приподнятом настроении, шутил и хвалил всех своих учеников.
Феофан радовался успехам своего любимого ученика, и не без его помощи нет-нет да стали поступать заказы для Геннадия от монастырей и церквей. За год его ученик стал настолько известен, что выбирал, какие заказы в первую очередь выполнять, а какие и подождать могут.
Прошло уже два года, как Геннадий оказался в монастыре. Заказов у него было много, и, выполняя правила, установленные для иконописцев, когда они, получив благословение пишут икону: посты, молитвы, воздержание… домой стал ездить реже, но писал письма семье чуть ли не каждый день. Вера все больше захватывала его душу: в нем боролись любовь к Богу и любовь к жене и детям. Весь образ жизни в монастыре вел к тому, чтобы вытеснить родных из его души. Феофан тоже стал замечать эту борьбу в душе ученика. Он видел, что душа Геннадия тянется к Богу и в то же время любовь к семье осталась самым сильным чувством в его душе, и тот никогда не уйдет из семьи.
Еще через полгода, боясь, что такое состояние его любимого ученика приведет к психическому расстройству или к религиозному фанатизму, Феофан неожиданно заявил Геннадию:
— Съездишь в дальний монастырь, договоришься о росписи алтаря и об иконе Богородицы и домой поедешь. Работать здесь, в мастерской, ты больше не будешь — дома работай. Сейчас в миру разрешили предприятия регистрировать, вот и будешь работать в собственной официальной мастерской. Комната, сам говорил, у тебя большая; после предварительных работ выезжай к заказчику в монастырь или церковь согласовывать вопросы, если таковые накопились. Если посоветоваться надо — заезжай ко мне, поговорим. Извини ты меня, старика, но большему я тебя научить ничему не могу, и так, все с тобой изучили, да и сам ты работал как подневольный эти два с половиной года. Теперь учись работать самостоятельно и жить продолжай по-христиански, а то там, в мирской жизни, соблазнов много. Спросят меня об иконописце — тебя рекомендовать буду. Только ты поступай по-христиански: монастыри и церкви, сколько смогут, сами заплатят —много их еще бедных, а восстановление их ой как разворачивается, большая потребность в иконах и в росписях ощущается. Можешь работать с частным лицом-посредником, а уж тот пусть, где надо, обо всем договаривается: так прибыльней будет, да и хлопот меньше, но незаконно это. Нужна будет рекомендация приезжай — дам. Решать тебе — выбирай свой жизненный путь. Верю, у тебя все получится, и я еще не раз услышу о тебе и порадуюсь твоим работам. И помни о глазах у святых на иконах, не забывай мои слова.
Домой Геннадий решил не сообщать, что совсем возвращается: пусть будет сюрприз. Накануне он и сам решил уехать из монастыря, но разговор с Феофаном избавил иконописца от трудных объяснений с учителем, почему он решил покинуть монастырь. Слово сказано не было — инициатива была мастера.
Дописав иконы (частенько работал и ночами), на что ушло еще недели три, Геннадий уехал из монастыря. Домой летел как на крыльях. Шутка ли, полгода дома не был, а три недели и писем не писал: заработался, выполняя сложный заказ. Поднимаясь на свой этаж, заранее достал ключи от квартиры. Вышел из лифта, глядит, а у его квартиры дверь входная новая: металлическая, с покрытием, видно, что дорогая, не то, что было раньше — простая деревянная дверь, которая служила еще с момента постройки дома. Сел на ступеньку лестницы и стал ждать своих. Как всегда, все пришли вместе часа через два. Дети бросились обнимать и целовать отца. Зина коротко сказала: «Привет», — и стала открывать входную дверь, не глядя на мужа.
— Пап, а ты теперь всегда будешь ходить с бородой и усами? — спросила Вика.
— Нет, дети, сбрею: я ведь из монастыря совсем уехал, закончил учебу на иконописца.
Войдя в свою комнату, он первым делом перекрестился на Николая Чудотворца, трижды поклонился иконе и поцеловал ее. Затем нежно и аккуратно погладил святой лик и вышел из комнаты.
— А откуда дверь-то новая? — спросил Геннадий.
Зина что-то собиралась сказать, но дочь опередила ее и скороговоркой сообщила:
— Дядя Коля подарил, он часто у нас бывает. Он хороший, он нам игрушки часто дарит.
Геннадий уже собрался было что-то сказать, как вдруг Зина повернулась к нему боком, и он заметил, что жена беременна: месяце на пятом-шестом. Как молнией поразило это Геннадия, и он, упав на колени в сторону иконы и непрерывно наклоняясь лбом до пола, стал благодарить Бога:
— Спасибо тебе, Господи, что услышал молитвы мои, и возблагодарил раба твоего Геннадия за иконописание во славу тебя…
Он хотел еще благодарить и восхвалять Господа за подаренное счастье, но вдруг услышал слова жены:
— Дети, идите в свою комнату и поиграйте там во что-нибудь, мне с папой поговорить надо.
Когда дети ушли Зина сказала:
— Не твой это ребенок, развожусь я с тобой. Хотела в письме тебе обо всем написать, но не решилась.
Геннадий выслушал молча, все также стоя на коленях. Затем он снова склонился до пола и замер в таком положении. Через несколько мгновений плечи его, а вскоре и все тело начали содрогаться то ли от рыданий, то ли в конвульсиях. Все происходило при полной тишине. Единственное, что с трудом удалось расслышать Зинаиде, было: «За что, Господи, за что?» Через некоторое время он затих и встал на ноги. Глаза его были красные от слез и, как на иконах, неживые будто смотрел он сквозь собеседника куда-то вдаль — куда вскоре может забросить его судьба.
— Дядя Коля?
— Да, — ответила Зина.
— Кто он? — спросил Геннадий.
— Директор наш, — решительно произнесла жена. — Он жить и зарабатывать умеет, не чета тебе. Только за счет него и продержались эти годы. Хоть и выучился ты на иконописца, а все равно много не заработаешь: ведь и бедным церквям, и монастырям помогать будешь.
— Буду. Бедность не порок. Порок — тело свое продать за земные блага, даже ради детей.
Оба замолчали.
Он смотрел на жену и видел перед собой уверенную в себе женщину, как будто только ей дано право решать, с кем детям лучше жить.
— Бог тебе судья, — произнес Геннадий и прошептал для себя: «И воздаст за твои грехи, только бы детей эта кара не коснулась.
Он молча отвернулся и пошел в комнату к детям. «Сколько еще мне их видеть? По всему видать, недолго».

Так началась вторая мирская жизнь Геннадия, даже не пытаясь слиться с его новой духовной жизнью. С этого момента он стал жить двумя жизнями, тщательно оберегая свою душу от какого-либо мирского вмешательства. К вере детей он не подталкивал: «Зачем им вера: они полностью воспитаны и живут в неверующем мире, без веры им будет легче в нем», — решил Геннадий, хоть, и щемило сердце от такого решения.
Гуляя по городу, он зашел на рынок и прошел мимо того места, где был раньше прилавок, за которым жена продала его первый рисунок. Прилавка не было. На этом месте стоял вполне приличный магазин средних размеров, и с улицы, через стекло, незамеченный никем, он видел, как деловито суетилась Зина, свысока обращаясь к продавцам — теперь тех было уже четверо. Он не мог не заметить, что все прилавки были уставлены бутылками водки разных сортов.
Рядом с магазином вертелся мужчина в рабочей спецодежде, и Геннадий спросил его:
— Здесь можно купить бутылку водки?
В ответ услышал:
— Не-а, алкоголь тут только оптом, от ящика.
Магазины по городу в те годы работали круглосуточно, и Геннадий с горечью подумал: «Ох, сколько же русских людей сопьются за эти мутные времена?»
Встретив как-то случайно бывшего сослуживца с завода, уже через три минуты понял, что говорить не о чем: завод его не интересует. Зайдя в случайное кафе перекусить, увидел своего бывшего зама Михалыча. Тот был сильно пьян и сидел, облокотив голову на локоть. Локоть постоянно соскальзывал со стола, и он с трудом водворял его обратно. Геннадий Иванович подсел за тот же столик к Михалычу.
— Здравствуй, Михалыч, — сказал он. — Как ты?
Тот долго мутными глазами пытался разглядеть собеседника и только через некоторое время наконец-то с трудом выговорил:
— А, Иваныч. Возьми мне в долг сто грамм самой дешевой водки. Я отдам.
— Что случилось с тобой?
— Сломался я, мил человек, совсем сломался, — ответил тот. — На многих работах пытался работать: и слесарем, и электриком, и даже сантехником, и дворником на разных предприятиях. Да только везде душу воротило, как вспомню, что на хозяина работаю. Запил. Сегодня с очередной работы уволили за пьянку, без выплаты зарплаты. Что я домой жене и детям понесу? Вот и сижу здесь, пока не выгоняют.
Геннадий Иванович заказал пятьдесят грамм водки и обед для Михалыча, дал денег администратору, чтобы того посадили на такси, когда в себя придет, сам есть не стал, вышел на улицу.

«Как так случилось, что этот мир стал для меня совсем чужой?» — все чаще задумывался он.
Пока жена оформляла бумаги на развод и искала подходящий вариант размена квартиры, жизнь Геннадия сосредоточилась в его комнате, где, закрывшись на замок, он находил гармонию в душе, отдаваясь полностью работе иконописца. Предаваясь иконописи, он забывал про Зину, вынашивающую чужого ребенка, оптовую торговлю алкоголем, бывший родной завод, Михалыча... Он помнил только, как дети при встрече бросились ему на шею.
Его душе не хватало столь маленького пространства и, главное, не хватало общения и писания икон рядом с единоверцами. При встрече со знакомыми никогда не говорил о том, что он верующий. Часто ездил по городским церквям смотреть иконы. Огромной радостью для него была встреча в одной из церквей с иконой, которую написал он. Иконы не подписываются иконописцами, но свою руку он хорошо знал. Около его иконы стояли и молились люди. Слеза стекала у него по щеке, когда он смотрел на молящихся людей.
Зашел в ближайшую церковь, батюшка узнал его, обнялись, расцеловались:
— Как же, как же, слышал о тебе много хорошего — ты теперь знаменитость.
— Благодаря Господу нашему и вам, — сказал Геннадий и развернул икону, завернутую в ткань. — Освяти, батюшка, эту икону я писал для вашей церкви…

Поняв, что суть его жизни теперь не в стремлении как можно больше заработать денег, а в выражении своей души через написание икон, он все делал сам, не обращаясь к частным посредникам. Сам ездил по монастырям и церквям, которые заказывали у него работы: икону написать, алтарь расписать или подправить. Благодаря Феофану, он был уже достаточно известен и мог позволить себе так жить. Только в поездках душа его наполнялась разговорами с монахами, священниками и особенно с иконописцами. Все это были люди, которые говорили на одном с ним языке и имели одну веру.
Он понял, что его возвращение домой было ошибкой: материально все в семье было в порядке, а чувство одиночества неуклонно вело его к алкоголю. К тому же участковый милиционер стал им интересоваться: ведь по трудовой книжке он нигде не работал, и значит, был тунеядцем. «Интересная ситуация, — думал он иногда. — Известный почти на всю страну иконописец, по закону — тунеядец. Нет, чужой для меня этот мир, чужой». И он устроился учителем рисования в одну из школ на полставки вести факультативные занятия по изобразительному искусству. Интерес современных школьников к этому предмету был крайне низкий, и Геннадий фактически имел много свободного времени.
Через полгода такой жизни бутылка стала его незаменимым собеседником по вечерам. Он не ходил по барам и ресторанам, а покупал водку в магазине. Приходя домой, говорил детям, что устал и ложится спать. Запирал дверь в свою комнату и… пил.
Вскоре возникла необходимость посоветоваться с Феофаном по поводу написания одной иконы: глаза получались не то, чтобы живыми, но злыми. Геннадий даже сыну Павлику показал эту икону и тот подтвердил:
— Красивая икона, но взгляд недобрый, будто святой этот на весь мир обижен. А как зовут святого, пап?
— Звали его, сынок, Серафим Саровский — в народе один из наиболее чтимых святых, — ответил отец.
— Почему же тогда глаза злые? — спросил сын. — Ой, пап, и на этой иконе, и на этой, а вот еще…
«Да, сынок, правда в твоих детских устах, а я и не замечал», — думал отец.
— Ладно, сынок, иди, погуляй, а мне еще поработать надо.
А у самого в голове уже начала появляться кое-какая навязчивая мысль, и он твердо сказал себе: «Надо ехать к Феофану, надо».
Предупредив с вечера на всякий случай Зину, что ему надо в монастырскую мастерскую проконсультироваться, и детей, что ему надо ехать в командировку, на следующий день, с рассветом Геннадий тихо вышел из своей комнаты и направился к входной двери, но в этот момент за спиной у него открылась дверь комнаты бывшей жены и она спросила:
— Ты в монастырь? Навсегда?
— Буду проситься. А там как Бог даст.
Услышав ответ, она тихо заплакала, упершись локтями в стену коридора, плечи ее вздрагивали, а головой она мотала из стороны в сторону. Она не хотела верить в то, что ответил муж, но и слов подходящих не находила. Наконец с трудом выговорила:
— Прости меня, Ген, если можешь. Виновата я перед тобой. А любила я только тебя.
— Бог простит, — ответил Геннадий. — Но помни, что я вас всех по-прежнему люблю и любить буду до последних дней своих. Не забывайте меня.
Он тихо прикрыл за собой дверь квартиры и с завернутыми в полотнище несколькими иконами поехал в монастырь. Среди прочих он взял с собой и бабушкину икону Николая Чудотворца, завернутую отдельно. Ехать было недалеко от города, и к обеду он уже добрался до монастыря.
Феофан был в добром здравии и в хорошем настроении. Обнялись, расцеловались по-православному: оба были очень рады встрече.
— Посоветоваться надо, вот иконы привез… и поговорить, — сказал Геннадий.
— Разговоры потом, сначала иконы смотреть будем, — ответил старец.
Феофан разложил иконы на столе так, чтобы они все разом видны были. Долго смотрел на них задумчиво и хмурился. Наконец сказал:
— Прекрасно написаны, и рука твоя видна: ни с кем другим не спутаешь.
И неожиданно задал вопрос:
— До водки дело еще не дошло?
— Дошло, — виновато опустив голову, ответил Геннадий. И рассказал Феофану все, что произошло с ним и с его семьей за последнее время.
— Значит, не нашел своего места в той мирской жизни, откуда ты ко мне пришел. Понял теперь, почему ты все сам делал, без посредника: занять все свое время хотел, да вот только пустоту в душе ничем занять невозможно. На моей памяти много историй иконописцев-одиночек, оканчивающихся водкой, а ведь мастера были потверже тебя в вере и таланта побольше, да одиночество вещь страшная и может перейти в болезнь душевную неизлечимую. Ты когда здесь в мастерской работал и веру постигал, я уже тогда понял, что мечешься ты между верой и мирской жизнью, и попытался сохранить твою семью, сказав тебе, что, мол, дома работать будешь. Но не вышло из этой затеи ничего путного.
Феофан надолго замолчал, нахмурив лоб, что-то вспоминал или решался, говорить, или нет. Думал он о своей тоже не сложившейся семейной жизни в миру, о чувстве одиночества, съедавшего тогда его изнутри, о непонятости окружающими его близкими людьми, о запоях, о том, как в конце концов без сожаления решил уйти в монастырь — уйти навсегда из мирской жизни. Посмотрел на Геннадия и так и остался стоять молча: нечего ему было сказать.
Неожиданно, прервав затянувшееся молчание, тихо прозвучали слова:
— Я хочу стать монахом вашего монастыря и работать в твоей мастерской, Феофан.
— Ждал, что ты именно это скажешь: по злым глазам на иконах, что ты показал, все было ясно и без твоих слов, не может человек жить и творить с одиночеством в душе, — произнес Феофан. — Что ж, не ты первый, не ты и последний. Иди, работай, твой стол свободен. А насчет монашества — не такое у тебя горе, чтобы вот так сразу из мирской жизни уходить, хоть и потерял ты все, что любил, но ведь бывает, люди начинают заново устраивать свою семейную жизнь. Поживи в монастыре, работай в мастерской сколько захочешь, трудник это у нас называется, а там видно будет, на все воля Божья. Но имей в виду, что любовь твоя к детям велика, а вера твоя еще слаба, раз простить жену не смог. Ты еще молодой, можешь жизнь заново начать. Завтра к настоятелю монастыря пойдем: там все и решится. Все! Иди, работай.
Геннадий расцеловал Феофана, не заметив, что у того слезы текли по старым и дряблым, морщинистым щекам, и сразу же направился в мастерскую. Сев за свой рабочий стол, сразу же написал письмо семье: сообщил, чтобы не волновались, что он в том же монастыре не далеко от города. Про то, что решил уйти в монахи, ничего не написал.
Затем положил голову на стол иконописца, обнял его за края во всю его ширь обеими руками и подумал: «Вот она благодать, ниспосланная мне Господом».
И еще подумал:
— Надо бы старую бабушкину икону Николая Чудотворца отреставрировать.


© Андрей Белов, 2020
Дата публикации: 07.07.2020 12:06:37
Просмотров: 108

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 87 число 24: