Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





Серая Цапля 1.3

Андрей Соколов

Форма: Роман
Жанр: Фэнтэзи
Объём: 12128 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


3

— Вот ведь подлость лукавая, — проговорил Кендрик, чувствуя, как свербит язык от тихомолки. — Слышь-ка?

— Чего ещё?

— Молчание — что казнь. Ты уж не обессудь, братец, чутка почешу: больно тоскливо в глухоте-то волочится.

— Чеши, коль невмочь, — скрипя сердцем, дозволил Язга, а сам подумал про себя: «Всё равно мимо ушей пущу твою чепуху».

— Дождь, аки проклятый льёт, аки век не лил, — издали повёл речь толстяк. — И когда токмо хмуро небушко до сухих очей выплачется — неведомо.

— Не льёт, а едва каплет, — раздражённо оправил Язга, — зенки-то разуй.

С утра он пребывал в скверном духе, ощущал себя совсем разбитым, да и выглядел неважно. Усталое серое лицо его дышало недугом, тело то жар томил до испарины, то странный озноб злобствовал, пробирал до костей, крутил члены. Всё ему осточертело кругом: и мать-сыра земля под копытом, бесконечной грязной лентой убегавшая в туманную даль, и лес этот нескончаемый, лешего приют, неприступным частоколом восстающий по обочинам, и это низкое, тесное небо, громовержца языческого удел, под которым, казалось, так мало осталось воздуха, что и одному вдосталь не надышаться. «А тут ещё этот… балабол зерно словес без устали мелет языком, точно жерновом». Хотелось одного, недоступного, но простого и ясного — сытого, жаркого покоя корчмы и мирной дрёмы.

«А поскуднее всего в такую непогодь кочевать трезвым», — подумал он, утирая кожаной перчаткой слякоть под носом, и до жути восхотелось ему промочить больное горло горькой перцовой на меду да прикусить хмельную горчинку чем-нибудь на язык пристойным. Но в полупустых походных мехах плескалось только выдохшееся, кислое пиво, от которого ни уму, ни сердцу пользы не видать — одна окаянная изжога. «Такого пойла и чёрту не предложишь — единому себе, на поруганье».

Он распрямил скованную спину, развёл сутулые, костистые плечи, покрутил затёкшей шеей, с хрустом прогнал слипшиеся позвонки. Мокрая одёжа, придавленная доспехом, точно зловонная пиявица противно липла к телу, тащила, сосала из тоскующей плоти живоносное её тепло. Язга вздрогнул, точно укушенный неприметно закравшейся мошкой, знобко поёжился, хотел было зачихнуть — отлегло. Просохшее горло саднило и першило, точно там дрались дикие кошки: то в кровь рвали друг дружку когтями, то щекотно мели из угла в угол дранными метёлками хвостов.

Тем временем Кендрик усердно натачивал лясы и сам от того полнился простодушной детской радостью. Он сызнова пересказал и обсудил последние вести, те что поймал до отбытия из Лаверата, а также те, что вызнал дорогой: о менестреле Гвинелио Гвине из Прувера, что злым наущением недоброжелателя сочинил, а затем исполнил порочащую лорда Эберта Жаворонка песенку, после чего был найден мёртвым в хлеву со ртом набитом соломой и навозом; о старом епископе Креаты Ламберте, что постным днём, на кануне святого Рунальфа, подавился куском тушёного с грушами ягнёнка, о «шёлковом» торгаше Хилберте Хруте из Бруневера, что изрядно проигрался в триктрак, а на утро был обнаружен в конюшне постоялого двора «Плотвица» забитым до смерти; об одноногом рыцаре сэре Ротарде Эрдаме, в прошлом прославленном знаменосце графа Тольяда Баллатрада, ветеране битвы при Тратакоре, что превратностью судьбы, желая освежиться после полуденного перехода, бесчестно утонул в колодце в каком-то захолустье и много-много ещё о чём.
Язга оставался глух к происходящему, и лишь моментами до его сознания, как бы сквозь паутину собственных дум долетали отдельные, особенно бойкие мушки — неприхотливые словца толстяка.

— … и когда на поверку выказалось, что спор он-таки проиграл, — энергично жестикулируя и гримасничая, вёл развесёлый сказ Кендрик, — грозя калённым железом, ему любезно предложили выбрать чью задницу облобызать, то бишь поросячью иль собачью. А этот хитрый сукин сын, не поверишь, выискал самого маленького и самого чистенького поросёночка, схватил его и, оттянув крючковатый хвостик, чмокнул в присос под самое гузлышко. Вот была потеха, вот умора… Я так от рождения не хохотал: катался по земле, задыхался, думал, ежом разрожусь. А старину Тиберта, зятя ножовщика Бруно Чёрная Нога, удар хватил — пол тела синевой окинуло и немотой покрыло. Вот страсть… — Он утёр пот, стряхнул с жиденькой бородки застрявшие дождевые капли, перевёл дыхание. — С тех пор того весельчака окликали не иначе как мэтр Поросячье Гузло.

— И что, помер? — без интереса спросил Язга, оглядывая пышные кусты карулы, окинутые белоснежным буйством цвета.

— Бог с тобой, Кольцо: живёхонький, развёлся. Баба его не простая была — хоть и старая дева, да кузнецкого цеха старшины дочь. А дядюшка ейный из церковных, над пределом главенствует. Не сдюжила жинка позору, приданное вытребовала и тотчас выскочила за маститого каменщика. Вот они бабы…

— Да я о том, кого удар хватил, — пояснил Кольцо, срывая на ходу девственной белизны цветок.

— Этот — нет… Вторую зиму лежит недужный, под себя ходит, всю хату засрал, вонь такая, что ещё у калитки натыкаешься. Упаси Боже от таковых недугов. — Кендрик спешно осенил себя троеперстием.

Матовые, точно крытые воском платьица лепестков застыли усеянные не колеблемой бриллиантовой росой. Возвышаясь над ними на тоненьких струнках, рассыпая пыльцу, качались огненно-оранжевые тычинки. Язга поднёс бутон к носу, потянул воздух ноздрями — прекрасный цветок, на вид благоуханный вовсе не источал аромата. «Так и людишки, с виду вроде живые, ходят, говорят, что-то чувствуют, а на поверку-то ковырнёшь — жизни в них истиной и нету, один тлен под цветастой нарядной кожурой», — подумал Язга, и, покрутив, рассыпающийся огненно-искрящейся пыльцой, бутон в пальцах, швырнул его в грязь.

— Слышь-ка, — оттопырив ухо и раззявив рот, настороженно проговорил Кендрик.

Из-под бригантины, стянувшей пузо, вырвалось злобное протяжное урчание, точно там внутри, глотая слова и целиком фразы, кто-то неистово бранился на нездешнем языке.

— Ишь, кишки разговорились, — усмехнулся толстяк, разбрызгивая слюну, — не ладное замыслили: одна другую на бунт подбивает. Червь гладный, чревоточец разбередил их — поди теперича уйми. Тут сухомятью не отделаешься. Здеся сурьёзный заряд надобен. Эх, пожрать бы чего пристойного… А знаешь что, — оживился Кендрик, — сей бы час, аки в сказочке, перекувырнуться через круп, да очутиться в кабачке… у Хохлатого, иль в Тенистой Рямпе осесть, иль на Камышовке родимой. Да хоть бы и в Шелковицу к тщедушному Гаргону урониться на темечко пудовым камешком, должок взыскать с сукина сына… Он мне три с полтиною по сей день должен. Затесаться за столик дубовый, у очажка жгучего, в чадном табачном тепле да в кромешной сухости.

Поддавшись необузданной фантазии, Кендрик запел, но совсем иную песнь: от слухов он перешёл к потребному, насущному. Блудливые глазки его вспорхнули мотыльками, укатились под веко, рванные белёсые брови выгнулись неровными дугами. На невысоком, выпуклом лбу рванными тучками сгустились две кривенькие, короткие морщины. Сладко да широко размечталось ему. Как бы припоминая что, он поскрёб черными ногтями небритую щёку и расплылся довольной желтозубой улыбкой полной неистребимого озорства.

Школу Кендрик не кончал, грамоте обучен не был, читать и писать по темноте своей непроглядной не умел; но водился за ним один талант, редкий для человека его скромной среды: уж больно говорить красиво был горазд, в особенности, когда бывал чревом сыт и если не от пуза пьян, то хотя бы порядком навеселе. В такие моменты речь его, преображаясь, вскипала неумолчным говорливым потоком, складным и ладным, слова выпархивали из уст легкокрылыми, пёстрыми птичками. И вот сейчас, в этот хмурый миг, обильно макнув бескостный язык в чернильницу сумбурных мыслей, он ярко живописал скромные свои мечты.

Бедный Язга, зацепившись продутым ушком за предательски сладкую речь, вдруг провалился куда-то пропадом, точно землю сквозь и очутился прямиком в порядочной корчме, где всё водилось по чину и постоялых дворов несокрушимому праву: и тебе столы дубовые двухаршинные, и свечи сальные в полтора вершка толщиной, и камин добрый во углу, и очажок складный по серёдке, по желанию жаровенки треногие, с угольком рдеющим, трескучим и прочая пристойная к промозглости северного лета утварь.

Поддавшись наваждению, он смежил усталые очи, и вот уже сквозь болтовню и дорожный хлюп, голоса слышит: смех девичий, звонкий, глухой мужицкий басок, бабий шепоток — мытьё чужим костям, шушуканье, да занудный гундёж застарелых пивных долгоживов. Следом и запахи скоромные приплыли с кухоньки, чёртова уйма, голодное чрево будоражат: жаркое да пироги, щи-борщи да котлы ухи. От погребов повеяло сыростью, от тёмных чуланов — лавандой, из-под столов потянуло тлетворной сапожной скверной — поскидывали мужики тесную мокрую обутку, поразметали под столами полотняные обмотки, затянули тугие трубки дабы сдобрить дорожный дух.

Нос приткнул, глядит Язга: у дверей привратник мускульный, в пышных усах, шрамом меченный; у столешницы, чёрным воском крытой, хозяин пыхтит, тучный боров, сальный; глазки скользкие, хитрые, бегают, шарят по углам, лица шерстят, всё запоминают. Пробует он на зуб полновесную епископскую виру, свежечеканную, косится на хмельную ватажку горняков три стола, точно домино в един собравшую — все чумазые, аки черти, горластые, полные бесшабашного веселья.

Под уютным кровом дым коромыслом, ругань, залихватский посвист дрожит, краплёные катятся кости по столу, смех гремит громом, кашель, точно лай собачий, в углу печально плачет тихая лютня, вкрадчиво поскрипывает виола. Дивится Язга, спорит с сомнением: образы все как один живые, яркие, полнокровные, не призраки какие, тронь — словом угостят, а иные и бранным.
Видит уже горемычный наблюдатель сладкую погибель свою: девица в косах, чудна и вельми пригожа, крутобедрая, пышногрудая, спешит к нему, распростёртая, шурша расшитым цветной нитью подолом, точно утка посреди иссохшего рогоза, узнать, чего гость изволить желает.

Язга уже знал, чего изволить желает. «Подай-ка, милая красавица, для затравочки медовой с перцем, — ласково проговорил он, покручивая вихрастый ус и, остро впиваясь в карие глаза немужней, — да на прикус смачный спроворь кныша горячего, с гречей и жаренным до золота луком, с пахучими шкварками. А уж опосля размыслим».

— Чего говоришь, какие мысли? — странно знакомым мужеским голосом спросила дева, и прелестный образ её задрожал и стал меркнуть.

Вдруг аккуратный, чуть вздёрнутый носик её распух клубнем, соделался безобразным и принял сизоватый оттенок. За место темного, едва приметного пушка, окрылявшегося над верхней, бантиком уложенной губкой, проклюнулся чахлый, сивый, неровно стриженный ус. Жемчужинки ровных, чистых зубов покривились, ущербились, померкли, окинулись табачной желтизной. Колдовские карие очи помельчали, сгрудились к носу, запали в глубь оплывшего сальной кожей черепа. Милый взору овал подбородка раскис и огрубел, позади него провисла жирная, мохнатая складка двойника.

Вся таверенка задрожала, закружилась и схлопнулась.

— Чегой-то ты там буровишь себе под нос, аки умалишённый? — с удивлением разглядывая товарища, спросил Кендрик, пережёвывая кусок вяленой рыбки и отплёвывая случайные косточки.

Язга открыл глаза, тряхнул головой, ошпарил запавшую щёку хлёсткой костистой ладонью. Он точно вынырнул из сонного омута: пошатнулся, исчез сладкий морок, а взамен сырь да хмурь надвинулась, что под копытом, что над шеломом — всё едино одинаково.

— А разве было что? — хитро сказал Язга, потирая глаза, а сам меж тем подумал: «Тьфу ты, чёрт, находит наваждение».

— Да ты братец никак ночью за место сна лешака гонял. Вот тебя конь неспешный в седле и убаюкал. Гляжу: глазки прикрыл, головушку повесил…а цедилка-то шевелится, чегой-то вышёптывает. Ну, думаю: задремал паря, что ли, умаялся. А ты вона разом и воскрес. Хотел я потешнутся, да не поспел…
— Я тебе потешнусь, — погрозился кулаком Язга, прогоняя от глаз последние мушки нечаянного морока: пенёк трухлявый на обочинке привиделся ему мужичёнкой.

— Но-но, не шипи, лучше послухай, чего проспал...

И неугомонный Кендрик зашёлся пуще прежнего, да так, точно до того век языка из-за зубов не выпускал.



© Андрей Соколов, 2021
Дата публикации: 24.11.2021 14:05:33
Просмотров: 14

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 70 число 90: