Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?





После посещения театра

Слава Лук

Форма: Рассказ
Жанр: Документальная проза
Объём: 29180 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


- Ну чего? Как пьеса-то? - уже отряхивая последние капли, повторил он свой вопрос.

- Да ничего, в общем-то, - отвечаю. – Особенно хорош там этот… Ахов. Хозяин этот. «Какой для тебя закон писан, дурак? Кому нужно для вас, для дряни, законы писать? Какие такие у тебя права, коли ты мальчишка, и вся цена тебе грош? Уж очень много вы о себе думать стали! Написаны законы, а вы думаете это про вас. Мелко плаваете, чтобы для вас законы писать. Вот покажут тебе законы! Для вас закон — одна воля хозяйская!».


1. Давай отдохнем культурно.

Вот, вспомнил я свой первый в жизни поход в театр и решил описать это во всех подробностях. А было это в 50-е года прошлого века. Приехала к матери моего приятеля сестра из Тулы с самоварами - привезла она их на продажу, - а приятель мой, изловчившись, стянул у неё из пиджака, висевшего на спинке стула, сотенную и показал её потом мне. Как сейчас помню, была это такая солидно-большая, хрустящая в руках, бумаженция. Эдакого благородно-серого оттенка с розово-зелено-голубыми разводами посерёдке. Я загорелся и сразу же приятелю своему: «Давай отдохнём культурно! В театр, например, сходим», - приятель согласился. Он, правда, насчёт театра был не очень, хоть и мог это себе иногда позволить, но в то же самое время - такие деньжищи для 15-летнего парня да в те времена - надо же было их куда-то пристроить, да так, чтоб можно было бы потом вспомнить об этом, пожить потом с этими чувствами о хорошем.

Короче говоря, пошли мы с приятелем в театр, что назывался тогда имени Моссовета, а находился на площади имени Журавлёва, одного из тех борцов за счастье человеческое. Подходим к кассам. Кассирша говорит, что билеты на только «Не все коту масленица». Я спрашиваю, а в каком смысле? А в таком, отвечает она мне. Да так, знаете ли, вызывающе как-то! И у меня засосало под ложечкой!.. Ну, словно она что-то знает про меня такое… Ну, не хорошее как бы что-то. Стою я, молчу, не знаю, что дальше говорить. А приятель мне, да ладно, чего ты, а в окошко: "Можно и на "Не все коту масленица". И подаёт деньги. А дело было где-то до обеда ещё, касса только что открылась. Кассирша говорит, у меня нет сдачи. Мне это показалось подозрительно как-то, и я стал тащить приятеля за рукав от окошка, а он мне опять, да, ладно, чего ты. А в окошко кассирше: "Мы сейчас разменяем где-нибудь".

И пошли мы с ним в продуктовый. Не меняют. И подозрительно как-то так смотрят на нас. «Странно все это как-то», - подумал я. А может потому, что одеты мы - то есть, в основном-то, конечно, я - был не ахти как. Ну, а на ногах-то и вообще-то были у меня какие-то стёганные из ткани старого пальто бурки в галошах. Видок у меня в них был, я представляю! Ну, прям, только что освободился. Да и выражение лица у меня при этом было, я думаю. Ну, то есть, соответствующее тряпочным буркам, спрятанным в галоши и украденной сотенной, что была у нас. Однако приятель мой не сдавался. Ну, а я-то уж и тем более.

Вышли мы с ним на улицу. Приятель хохочет, а я говорю, давай, пойдём в другой магазин и купим что-нибудь из еды, тогда продавщица нам даст сдачи. Приятель согласился. Пошли, взяли, по настоянию приятеля, сыру «Пармезан» для солидности триста грамм и белого хлеба.

- Гуляй рванина от рубля и выше! – хохоча, проговорил я, вываливаясь из дверей на улицу, но приятель меня поправил.

- Ну, почему! Просто, чтоб было потом, что вспомнить!

И пошли мы опять к кассам театра. Взяли билеты. Время до начала спектакля ещё было, и мы решили как-то избавиться от сыра и хлеба. Не идти же со всем этим добром в театр. Пошли на сквер. Сели, начали есть.

- Не выбрасывать же, - говорю я приятелю и откусываю. - У-у, вкусно! «Пища богов!» —говорю. - Однако суховато. Нет, плавленые сырки «Дружба» все же лучше. «Их в кустах есть удобнее!» —говорю.

- Зато у этого сыра вкус какой! Божественный какой-то!

- Но суховато! – парирую я.

Приятель хохочет, но жуёт. Жую и я. Кое-как одолели половину, а все оставшееся завернули в бумагу и спрятали в кустах. Решили, что после театра обязательно доедим.

Пошли в театр. Перед входом в фойе у нас проверили билеты, и мы пошли к вешалкам. А вокруг-то! Мать твою так-то! Красиво! И уютно как-то так вроде! Однако, народу в театре, кот наплакал. Ну, чуть ли ни мы одни только такие театралы во всем городе!.. Хотя спектакль-то был дневной. Может поэтому. В выходной день все нормальные люди в это время только завтракать садятся, а мы пришли в театр. Сдали мы свою одёжку на вешалку, и только было устремились по великолепному фойе к покрытой коврами лестнице, чтоб добраться до бельэтажа, как гардеробщица, удивлённо вскинув брови, говорит.

-Молодой человек! А галоши? - и показывает пальцем на мои ноги.

Я представил себе, как это я пойду в своих рваных бурках по театральным коврам, и покраснел. Мне сразу стало как-то не по себе. Однако делать нечего, я снял галоши и отдал их гардеробщице. А сам быстренько-быстренько, увлекая за собой хохочущего приятеля в верх по лестнице, и, минуя открытое пространство, в зал, на свои места.

Моему приятелю-то ему что, ему-то, одному у матери, да ещё с самоварными делами этими, хорошо жилось, ни то, что нам. Наши родители работали без роздыха, но «счастья, счастья на века», всё как-то было не видать.

Короче говоря, уселся я на своё место и все антракты и до самого окончания спектакля сидел, как приговоренный, на своём месте и не смел никуда выйти. «Да, это тебе не то, что около нашего метро «Электрозаводская», где всегда хоть и грязно, как в свинарнике, но зато, как дома», - глубокомысленно вдруг заметил я.

Нет, я понимал все убожество своих мыслей. Сижу, мол, в театре, в таком здании, на таких креслах, слышу такие разговоры на сцене, вижу таких людей, а сам тем временем со всеми своими мыслями и чувствами нахожусь на какой-то там вонючей площади возле метро. "Странно, - подумал тогда я, - на какой-то там зассанной площади перед метро мне всегда хорошо, а вот в театре этом я вдруг почувствовал себя неуютно!.. Почему»?

Но тогда я уже вдруг понял, что для меня эта площадь возле нашего метро была хоть и зассанная, но по-демократически доступная какая-то и потому как бы родная. Мне там на ней и всегда-то было уютно как дома, хоть я и плевался от этого. В театре же сидел я в бельэтаже в рваных бурках и, разглядывая всех этих театралов в партере и ложах, чувствовал себя отвратительно.

И чувствовал я, что сейчас меня понесёт: «Суки, - клокоча, зрела во мне тема, - и откуда вы только берете деньги на то, что бы быть такими театралами и так во все одеваться и жрать такое в буфете во время антрактов», - но, молча, глотая злость и раздражение вместе со слюнями, я сидел, культурно подобрав свои ноги под кресло и всем улыбался, изображая из себя театрала. Вы не смотрите, мол, что я такой, как бы не такой как вы, у меня только бурки не такие, а так я свой. Я посижу пока здесь. Не беда. Все равно я в театре, и мне тоже, как и вам, все это нравится, и я тоже, как и вы, культурный такой и всем интересующийся молодой человек. Ну и так далее…

Как только мы вышли из театра на свежий воздух, приятель мой тут же пристал ко мне с расспросами.

- А ты чего такой задумчивый какой-то? Как тебе пьеска-то?

А я из-за того, что во время антрактов ни куда в своих рваных бурках не выходил, чувствовал себя страшно не комфортно в данный момент. Мне страшно хотелось сейчас отлить где-нибудь и потому, промычав ему что-то злобно-матерное, я страстно устремился в сторону под своды сумеречно освещенного подземного перехода под Казанской железной дорогой, что маячил в данный момент на горизонте. Приятель за мной.

И вот стою я у стены подземного перехода – ну и приятель мой тут же - тоже захотел, как бы очень вдруг – отливаю, плотски наслаждаюсь легкостью в паху, а приятель опять ко мне с тем же вопросом.

- Ну чего? Как пьеса-то? - уже отряхивая последние капли, повторил он свой вопрос.

- Да ничего, в общем-то, - отвечаю. – Особенно хорош там этот… Ахов. Хозяин этот. «Какой для тебя закон писан, дурак? Кому нужно для вас, для дряни, законы писать? Какие такие у тебя права, коли ты мальчишка, и вся цена тебе грош? Уж очень много вы о себе думать стали! Написаны законы, а вы думаете это про вас. Мелко плаваете, чтобы для вас законы писать. Вот покажут тебе законы! Для вас закон — одна воля хозяйская!».

- Да-да! А то еще это!.. «Связался я с тобой говорить; а говорить мне тошно. Либо ты глуп, либо ты меня обманываешь. Русской пословицы ты не знаешь: воруй да концы хорони? Не знаешь? Поверю я тебе, как же! А коли, в самом деле, ты, живя у меня, ничего не нажил, так кто ж виноват! Цена вам, брат, всем одна, Лазарем ты мне не прикидывайся! На честность твою я, брат, не расчувствуюсь, потому ничем ты меня в ней не уверишь. Отчего вам хозяева мало жалованья дают? Оттого, что, сколько тебе ни дай, ты все воровать будешь; так хоть на жалованье хозяину-то выгоду соблюсти. А награжденьем вас, дураков, манят, чтоб вы хоть немножко совесть помнили, поменьше грабили.

И то, что Ипполит ему там. «Значит, вы, дяденька, и сами обманываете и желаете, чтоб вас обманывали? Жаль, поздно сказали. Но я был совсем на других правилах и по тому самому считаю за вами, по крайности, тысяч пятнадцать».

- Считай больше, считай больше, уж все одно, - говорит племяннику дядя. - Двух грошей медных я тебе, милый, не дам. Что я за дурак!

- Да-а! Это, уж, точно так! – застегивая ширинку, отвечал я приятелю своему. И добавил к сказанному словами из «Баллады о гвоздях» Николая Тихонова: - «Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей». *

- Людей не жалеть, бабы еще нарожают! – проорал мой приятель на весь туннель под железной дорогой Казанского вокзала. И мы заржали с ним во всю глотку.

- Ну как спектакль-то? – спрашивала меня уже вечером мать.

- Да ничего! – отвечал я ей уже лежа в постели и почти что засыпая.

- Что, интересно было?

- Познавательно! - уже зевая, отчал я ей и, отвернувшись к стене закрыл глаза.


2. Последствие от культурного отдыха.

Но мне не спалось. Вспомнился вдруг безвременно ушедший когда-то из этой жизни в мир иной отец наш. И всю ночь потом перебирал я в своей памяти наше житьё-бытьё. Вспомнил детство свое. Вспомнил, как после первого исчезновения отца, спросил я у матери, «а где отец мой». И как начал я спрашивать ее об этом, будучи ещё совсем маленьким, так она мне все только и рассказывала, рассказывала о том, где он. И каждый раз после очередного его исчезновения что-нибудь новое.

После моего появления на свет, исчез он вначале на Финском фронте, получив там ранение, попал в госпиталь, после чего ему дали какой-то там отпуск и даже какую-то бронь на два года, которую ему выхлопотало начальство той фабрики, на квадратных метрах которой мы и жили. Отец наш был шофер, и он очень был нужен начальству этой фабрики здесь, рядом с ними, - ведь они здесь воевали, а не на фронте. Да отец наш был и не против. Он вообще был у нас эдакий безотказный. Патриот как бы. Правда, молчаливый и всегда задумчивый какой-то. Что не помешало ему, в общем-то, за время брони ещё двоих из нас настрогать.

Но затем он все же опять исчез. И теперь уже на Второй Мировой. Скажете, а как же бронь? А дело было так. Наша семья жила на первом этаже двухэтажного дома, что был при 4-ой меховой фабрике, и у всех у таких, как мы, были погреба. Там у нас хранилась картошка, капуста и все такое прочее, кто что сумел для себя раздобыть и вырастить на огородах, которые государство милостиво разрешило нам иметь. Правда, начальство этой фабрики жило на втором этаже, но у них, для тех же нужд, имелись рядом с домом сараи, по крышам которых мы, пацанва, играя в войну, с удовольствием бегали, уничтожая фашистов, под грохот крыш.

И вот однажды, по предложению своего начальника, подписался наш папаша - ведь начальству у нас перечить себе дороже обойдется - привезти из подшефного колхоза неучтённую картошку. С одной стороны, на плохое дело подписался человек, но с другой - в кино везде показывают, как всё у нас у всех есть, и как все у нас, как в «Елисеевском», что в самом центре столицы нашей родины стоит, живут хорошо, а на самом-то деле…

Помню, как в связи с этими делами отец наш уговаривал мать нашу.

- «Да это даже и не воровство! Так, маленькая хитрость и только»! Надо помогать друг другу, тогда и тебе помогут! - втолковывал он ей.

Слова и мысли эти были, естественно же, не папаши нашего, а начальства его, но когда на них кто-то стукнул, то за совершенное судили не начальство это, а папашу нашего.

Власть-то наша по части наказаний всегда была, да и до сих пор всё ещё, зело расторопна, так что загремел наш патриотично-готовый на все папаша под фанфары из-за этой картошки. А! Как вам это?!...

- Подумаешь, делов-то куча! - говорил он нашей матери после оглашения приговора. – Отсижу! Тем более что начальство обещало тебя с детьми здесь не оставить в беде. Пожрёте здесь хоть досыта.

Понятное дело, что по всем делам посадить-то надо было бы начальников его, но кто такое когда у нас видел? Они ж все партийные были! И, казалось бы, бронь у отца нашего была, но тут все газеты уже пестрели заголовками - «Родина мать зовет!» - и у его начальства все пошло не так, как им хотелось бы. То есть, наш отец оказался в штрафбате. Правда, это не мешало ему там на фронте кричать во время атак «Ура, За Родину и за Сталина!». И так до самого Берлина. До падения Рейхстага.

Но вот, наконец-то, и Победа. Война кончилась. Наш отец при орденах уже сумел ещё одного из нас произвести на свет Божий. Чему был очень рад, и все говорил.

- Ну вот, теперь-то уж заживём мы все не то, что раньше. И, - добавлял он, - бог даст, перестанем мы, может быть, мыкаться на этой лимитной жилплощади. Всё-таки теперь я не просто так там какой-нибудь хухры-мухры, а при орденах и с ранением. Слушайте, а если бы вы видели, как живут там!.. Ну, все эти!.. Ну, где мы воевали!..

Однако, через какое-то время в многодетной семье нашей настал большой напряг с деньгами - тогда вокруг нас многие, вообще-то, так жили. Естественно, только не те, что жили на втором этаже. И вот, как сейчас помню. Мне тогда лет десять, наверное, уже было. Сидим мы как-то, - отец, мать и я - в кинотеатре «Родина» и пялимся на экран, на котором показывают нам историю о сытой и счастливой жизни «Кубанских казаков». И вдруг отец говорит моей матери.

- Слушай, а что, если мне завербоваться куда-нибудь?

- Да? Ты думаешь? – отвечает мать, разглядывая счастливую жизнь на экране.

- А что? Вот же, живут люди!

Мы тогда, будучи комсомольцами, все о происходящем вокруг нас знали и понимали так, как нас тому учили.
«Будет людям счастье,
Счастье на века;
У Советской Власти
Сила велика!
Припев:
Сегодня мы не на параде,
Мы к коммунизму на пути.
В коммунистической бригаде
С нами Ленин впереди»!
Ну и так далее.


Короче говоря, завербовался тогда отец наш через «Дальстрой» шофёром на Колыму на три года. Уж больно там шофера шибко хорошо зарабатывали. Но пока это он туда добрался да освоил трофейную американскую технику, которая пришла к нам тогда по ленд-лизу, да освоился на новом месте, как в стране у нас произошла денежная реформа. Реформа в виде деноминации. Обмен наличности производился за одну неделю, для жителей крайнего севера за две. Подготовка к реформе шла с 1943-ого года в строжайшей тайне. Работники госбанка и министерства финансов выявляли у кого за годы войны скопились излишки для конфискационного обмена. Целью было вывести спекулятивные накопления, то, что многие вклады были заработаны честным трудом, не учитывалось. Вы ж понимаете. Государству нужны были деньги. И вот это уже значило для нашей семьи то, что отец наш, погнавшись за «длинным рублем» для семьи, попал, то есть исчез для нас надолго. Высылал он нам после этого государственного коварства с Колымы какие-то деньги, но все это уже были не те деньги, на которые можно было бы еще как-то жить нам здесь впятером.

Знал об этих наших проблемах и директор той самой «4-ой Меховой фабрики». Мать наша была его личным шофером. Он стал нам помогать. Но только не по-христиански как-то там, а по-коммунистически как бы. То есть, так как директорскую машину при выезде на ней с фабрики, никто досмотру не подвергал, то директор уговорил нашу мать… Ну, да вы ж понимаете. Фабрика-т ведь была меховая, ну а мех он ведь и тогда был мехом. Не из кошки, конечно же. А писец, соболь ну и все такое прочее. А это были деньги. Вот только интересно, а что бы было с матерью, если б ее на воротах проверили? Частенько я тогда об этом задумывался, но…

А отец наш целых десять лет все никак не мог выбраться с Колымы этой. Удалось ему это только вместе со всеобщей амнистией в стране. Нет, отцу не говорили, что Родине он нужен на Колыме, просто ему чинили там, в «Дальстрое» всяческие препятствия при расчёте, ну, а так как навигация там была только раз в год, по весне, то он все никак не мог попасть на пароход.

Тогда после Второй Мировой в СССР оказалось много трофейной техники. Вот на одну такую трофейную хреновину отцу и надо было попасть. Это была одна такая шикарная плавающая посудина, эдакий дизель-электроход, названный в России «Россия». Вот на него-то и надо было отцу попасть, чтоб доплыть на нем от порта "Находка" до порта «Владивосток». Ну а уж потом только во «Владивостоке» сесть на поезд, который довёз бы, наконец-то, нашего отца до семьи - жены и детей его.

И то-то потом была у него поездочка! От «Владика» и до столицы нашей родины на товарняках! С чемоданом облигаций Государственного займа развития народного хозяйства СССР в компании со всеми освобожденными уголовниками и политзэками!

Короче говоря, вместо трехлетнего пребывания на "Колыме" по контракту, отец наш, смог освободиться из колымских объятий «Дальстроя» только через десять лет. Больших денег он с Колымы не привёз, и потому большой радости у нашей матери от его прибытия не было. Нам, детям это было видно. Но зато привёз он с собой целый чемодан облигаций, на которые, как он рассказывал нашей матери, всех их там на Колыме добровольно-принудительно подписывали. Врал, небось, не знаю. Но они нам потом пригодились. Мы ими потом с матерью засиженные клопами стены оклеивали. Но не в богатстве счастье. У нас на Руси вообще любят повторять эти слова как мантру, но тут вот какая заковыка вышла с этим нашим счастьем, за которым ездил наш отец.

Увидел я как-то в трамвае отца своего с какой- то незнакомой мне женщиной. Увидел и отец меня, и в первые мгновения, у него даже уши покраснели, но потом он вдруг изменился в лице и чуть ли ни метнулся в мою сторону. Я испугался. Чего спрашивается? А дело в том, что в один из тех дней, когда отец наш был уже как бы с нами, собрался я как-то на танцверанду в Измайлово, ну и что б, значит, быть при этом не в том, в чем обычно всегда шастаю по улице, решил воспользоваться ради этого дела выходным костюмом своего отца. И тут вдруг такое. Смешно? Не скажите! Десять лет его, видите ли, Колыма не отпускала из своих объятий! Как я и стал потом обо всем этом думать, но в семье об этом помалкивать. Помалкивал и отец мой о нашей встрече с ним в трамвае. Зато костюмом его я стал пользоваться уже как своим.

Но что уж теперь об этом говорить-то. Все это были как бы досадные мелочи по сравнению с тем, что стал он для нас совершенно незнакомым каким-то человеком. Когда он рассказывал нам что-то про работу и жизнь на Колыме, то слушали мы его, комсомольцы, как враля какого-нибудь, который горазд был врать про живущих там, на Колыме советских тружениках, между которыми уж будто бы царит там зло и ненависть вперемешку с извращённо понимаемым добром. Рассказывал нам про нашу русскую народную певицу Лидию Русланову! Будто бы она там сидит за что-то.

Или вот рассказывал он нам одну такую историю. Крутил он там, на Калыме этой баранку на своем американском Дальнобое каком-то «Diamond». И уж будто бы это был какой-то там американский тягач такой. Вранье, небось. У нас что, кроме танков да самолетов-истребителей никакой больше техники своей тогда не было! Ну да ладно.

И вот, так как все автослесаря там были только из зеков, спер у него какой-то там хмырь набор авто инструментов от этого самого американского «Diamond». Пришел он утром в рейс, а инструментов нет. Очуметь! «И как же я без них теперь здесь, без этих американских инструментов буду работать? – думает». И «рожа» у него при этом была, как говорил он, грустная-грустная. Я думаю, как если бы перед вынесением ему смертного приговора. И тут к нему подходит бригадир, ну, то есть, пахан всех этих там хмырей, и спрашивает у него:

- Что грустный, батя?

- Да вот, - говорит, - пришел, а, - хотел было сказать, что инструменты у него кто-то спер, но потом передумал. Презумпция невиновности что ль? Нет. Тогда мы об этом знать ничего не знали и слышать-то ничего не слышали! Просто. И потому он сказал. – Инструменты никак не найду, а как без них в рейс идти. Хана мне теперь!

А у него с этим паханом хорошие, в общем-то, отношения были. Ну как и здесь в Москве с начальством своим, я думаю, потому и пахан, успокаивая его, сказал.

- А ты поезжай. Мы здесь разберемся.

Ну, он и поехал. Отработал, слава те богу, без проблем. А утром на следующий день опять в рейс. Приходит в гараж. Подходит к машине. Открывает дверку кабины, а на сиденье у него один из хмырей с перерезанным горлом. Очуметь! Подходит бригадир хмырей, ну то есть пахан этот их, и спрашивает.

- Ну как дела батя? Инструменты нашел?

Отец говорит, смотрю я, хмырь с перерезанным горлом у меня в кабине на сиденье лежит, а на полике весь набор инструментов.


- Очуметь! Вот сочиняет, а!? Ну или что он там нам про «власовцев» рассказывал. Будто они все там сидели и были все не в робах арестантских, а в военном обмундировании со второй мировой. Во даёт!

А про гипнотизёров! Их, говорил он нам, столько там было. Как собак не резанных! Рассказывал про них такие истории! Сидит он, будто бы как-то во время рейса в столовой, а на против него за столом какой-то там хмырь. И ухмыляется этот хмырь ему прямо в лицо. Отец почувствовал себя как-то не уютно, но решил перетерпеть. Думает, а ну его, поем да поеду. Сунул ложку в тарелку с борщом, а борщ-то у него в тарелке замерзший. Очуметь! А хмырь на против сидит и ухмыляется! Да ещё говорит отцу:

- Бать, а это не твой там тягач на улице горит? – и показывает ему глазами на окно. А там бегут уже люди с ведрами, и кто чем и как пытаются сбить пламя с тягача. У Бати глаза на лоб полезли. Оставил он свой замерзший борщ, вскочил да уж наладился было бежать спасать своего американского кормильца, «Diamond», как хмырь этот вдруг говорит ему:

- Да ты ладно, Бать. Успокойся. Садись, поешь спокойно.

Смотрит отец, а за окном уже нет пожара и людей с вёдрами. Да и борщ уже не замерший, а очень даже вполне нормальной температуры. Молча, поел он, да и на выход.

Да он потом, будучи, в общем-то, малообразованным, просил у меня даже найти ему какую-нибудь литературу об этом самом гипнозе. Очень уж он этим делом заинтересовался. Раздобыл я тогда ему такую книгу. Была она дореволюционного ещё издания и обошлась мне не дешево. И долго потом читал ее наш отец с вытаращенными от удивления глазами. И все приговаривал при этом: «Во, как нас баранов окручивают-то! Во, дела-то!»


И стал наш отец, после прочтения этой книги, весь какой-то такой испуганно-недоверчивый ко всему, злой весь какой-то, больной и раздражительный. Понимать способен он был только свои личные горечи и обиды, а нас, своих детей и мать нашу он как бы и не видел. Да, это уже был и не человек вовсе, а какой-то отработанный человеческий материал. Видно было, что вернулся он к нам уже ни жить, а доживать около нас. Со временем всем нам стало жалко его.

Сотворил он всех нас в промежутках «между боями за "светлое будущее" нашего государства, но видели мы его только мельком и в результате чувствовать его как отца толком никогда и не чувствовали. Да, это было именно так! Потому, что не в подцензурном кино это было - «Жди меня, и я вернусь" – а в не подцензурном реале.

И вот вспомнил я сейчас, как рассказывал мне отец о том, как перебрался он ещё в тридцатые годы из деревни в Москву. Приехал в столицу, чтобы учиться здесь. Однако, пришлось работать ломовым извозчиком, а жить у тетки своей на квартире. Домой он всегда приходил поздно, а тетка у него была… Она, если он приходил домой позже одиннадцати, не пускала его ночевать. Так он и ночевал всегда на половичке для ног около входной двери, а утром опять шел на работу. И все мечтал почему-то выучиться на генерала. «А для чего?!» - думалось тогда мне. Смешно все это было как-то для меня. Хотя, вот сейчас все это мне понятно, конечно. Вы ж понимаете.

Да он и сам-то, я думаю, родился не от дворян каких-нибудь там небитых да просвещенных, а тоже от какого-нибудь выросшего на половичке для ног и мечтающего о том, чтобы стать генералом.
Вот-вот, всё это-то как раз и есть то самое наше родное и близкое нам. Все мы выросли на этих грядках и все думаем об образовании ни ради самого образования и своего развития как личности, а чтоб стать "генералом". По крайне мере среди тех, кого я знаю, да рядом с кем живу, другого я что-то не вижу. Ну, а уж если у такого «мечтателя» не сложилось все это в жизни, так начинал он пить. Что и произошло с моим отцом. Он запил.

И кончилось все это для него очень даже плохо. Однажды, оставив после себя записку со словами «простите вы мне мою некультурную старость, простите меня глупого за все», покончил он жизнь свою самоубийством. После чего полезло тогда вдруг из меня то, что в школе еще я все как-то не мог понять этого Пушкинского Евгения из поэмы «Медный всадник».

Вот эти гневные речи его из «Медного всадника».
– «Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! —
Шепнул он, злобно задрожав, —
Ужо тебе!..», которые в школе еще, все как-то не трогали меня. То есть, чего это он так надрывается-то? У Императора нашего Российского такие дела! Окно в Европу ну и все такое прочее, а он тут со своей Парашей! Да и вообще!

Так рассуждал я до самоубийства отца своего, а тут вдруг все во мне как бы прояснилось. Ну, то есть, я как бы проснулся и поумнел. И стал все, что тут у нас в Государстве происходит, понимать по-другому. То есть, кто здесь за что служит, и что с такими, как я и мой отец, гипнотизеры всякие ради «нашего» как бы «светлого» будущего, вытворяют. Ну, вот, как если бы Пушкин все это про нас тогда еще написал. Только при Петре первом там были такие ловчилы как Князь Потемкин да прочие же, а тут директора всякие да люди с партбилетами в карманах.

Одним словом, я ещё после смерти отца своего стал все это - «Сегодня мы не на параде, Мы к коммунизму на пути» - воспринимать как дьявольскую издёвку над нами. Ну, а с приятелем мы потом долго ещё пировали на ту сотню. Он даже себе картонный фильмоскоп купил для просмотра мультиков и прятал потом его в лопухах в овраге, пока его там кто-то ни спёр у него. А тётка его тогда так и уехала, никому, не сказавши о пропаже у неё денег. Толи племянника пожалела, толи со счета в деньгах сбилась.

Да, а тот «Пармезан» с хлебом, что спрятали мы тогда в кустах, пропал. Толи собаки его утащили, толи какие-нибудь такие же, как и мы с приятелем, любители деликатесов. Приятель мой был доволен таким обстоятельством, и долго потом хохотал над этим, а я очень жалел. Хотел этим сыром ещё сестёр своих и брата угостить, чтоб и они узнали, что есть не только плавленый сыр «Дружба», но ещё и вот такой.

Да, было время, и был тогда у нас на площади большевика Ивана Журавлева театр имени «Моссовета», но теперь театра этого там уже нет. И давно уже. При Н. С. Хрущеве ещё театр этот стал обузой для финансов министерства культуры и переехал он тогда в самый что ни на есть центр столицы нашей, в сад «Аквариум», что у «Маяковки». А само здание передали Московскому электроламповому заводу. Под Дом культуры как бы для них.

Да от названия завода этого потом и все названия у нас там пошли - улица «Электрозаводская», станция метро «Электрозаводская», платформа Казанской железной дороги «Электрозаводская». Да и мы все уже, имея в виду ещё и ул. Гольяновскую - заодно уж! - стали называться "голь электрозаводская". Одним словом, прощай театр и культурная жизнь, ибо раньше-то от нашего дома до театра было ещё не очень далеко, а что потом стало! А поезжай-ка ты в центр! Но для рабочего подростка, живущего на окраине «культурной» Москвы, посещение театра, находящегося в центре столицы, казалось тогда чем-то из ряда вон выходящим. Во-первых, все это очень далеко, во-вторых, не во что было одеться, - так чтоб людей не пугать. Ну а в-третьих, это, конечно же, из-за денег. Всегда их, почему-то на это культурное, находящееся где-то там, не хватало…

======================
Примечание

1. * Николай Тихонов.
Русский советский поэт, прозаик и публицист, общественный деятель. Герой Социалистического Труда. Лауреат Международной Ленинской «За укрепление мира между народами», Ленинской и трёх Сталинских
Родился: 22 ноября 1896 г., Санкт-Петербург, Российская империя
Умер: 8 февраля 1979 г. (82 года), Москва, СССР

2. *Официально появление твердого сыра в нашей стране связано с именем великого самодержца Петра первого, который завез этот молочный продукт из Голландии, массово популяризировал и наладил широкомасштабное промышленное производство его. Наверное думал, что так мы уже будем почти что европейцами.



© Слава Лук, 2022
Дата публикации: 04.05.2022 15:28:17
Просмотров: 21

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 5 число 75: