Хроники деревни "Кречеты"

Иван Мазилин

Форма: Рассказ
Жанр: Просто о жизни
Объём: 112955 знаков с пробелами
Раздел: ""

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Хроники деревни «Кречеты»

1. Как хоронили «Ленина»

В деревне «Кречеты» чрезвычайные происшествия случались редко, потому как драки по пьяни, в основном приезжавшими на отдых горожанами, семейные ссоры, свадьбы да похороны чрезвычайными происшествиями никак нельзя назвать. А сегодня все же случилось…
Первой на месте происшествия, вернее нужно сказать, на месте преступления, осенним погожим утром оказалась старуха Михайловна с пустым бидончиком, что встречным, которых не наблюдалось, не сулило ничего хорошего. Путь ее лежал мимо сельсовета. И уже прошла было она мимо, но вдруг остановилась как вкопанная. То, что она увидела, потрясло ее до глубины души. Первое мгновение ей подумалось, что это просто какое-то наваждение, в ее возрасте, а ей уже перевалило за восьмой десяток, всякое может привидится. Она оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что весь привычный мир, эта широкая деревенская улица, дома с палисадниками, за которыми рябины да кусты сирени, верхушки которых уже обрызганы первыми лучами солнца, были на месте. В ближайшем дворе громыхнуло ведро о колодец, от этого неожиданного звука она вздрогнула, бидончик выпал из руки и покатился по гравию. И только теперь она поняла, что еще жива и даже не бредит. А значит то, что она увидела также реально.
Одной лицезреть увиденное показалось ей неправильным Решившись незамедлительно действовать, выругалась про себя как какой-нибудь босяк, тут же мелко перекрестилась произнеся «прости госпадя» и, подобрав бидончик поспешила сколь можно быстро созвать «сход». Не прошло и получаса, как возле сельсовета собралось больше десятка старух. Они долго молча стояли вокруг места преступления, пытаясь осознать содеянное. Некоторые уже начали скорбно жевать кончики своих платков беззубыми ртами
В скорости подошел Ванятка – добрый слабоумный мужик лет сорока с небольшим. Широкоплечий, скуластый, коротко стриженый. Его бескорыстными услугами пользовалась вся деревня. Он мог без видимых усилий наколоть машину дров или выкопать за пару часов до пяти соток картошки, не прося никакой оплаты. Его в деревне не обижали, жалели и платили за работу кто, чем и сколько может. Больше всего он обожал конфеты «ириски». А еще неплохо играл на трехрядке, на слух подбирая любую мелодию.
Его приход разрядил обстановку. Бабы вдруг все разом заговорил, кто-то даже попытался взвыть «Да как же мы теперь жить-то бу-удем-м-м…». Но это действо быстро пресекли. Бывшая зоотехник, а теперь уж лет двадцать на пенсии, Надежда Марковна подозвала Ванятку и попросила его быстренько позвать Матвея, тоже бывшего участкового и Григория Макарыча, как старейшего жителя деревни, не считая, конечно, бабы Марфы, которой уже за сто лет перевалило, и она уже не ходила и плохо видела. Как раз у нее и обитал Ванятка, помогал ей чем мог.
Ванятка обрадовался своему заданию и вприпрыжку побежал исполнять. Но деревенский телеграф работает быстрее, навстречу ему уже шел, слегка прихрамывая, Матвей Иванович, надевший по такому случаю старую милицейскую фуражку. Ванятке он только махнул рукой, мол беги дальше, и подошел к бабам.
- А ну, бабы, чего галдите, расступись. Что за хоровод устроили?
Картину, что он увидел, не повергла его в шок, как будто всю свою жизнь, он только такими делами и занимался.
- Значит так… следы затоптали – нехорошо. Ничего не трогали руками?
- Как можно такое трогать. У нас горе великое.
- Горе говорите? Ну-ну…
- Ну, а как же… горе-то какое, горюшко, стоял он себе стоял, никому не мешал. И вот на тебе… найти надо этого выродка, который это соделал, да всем миром и судить…
- Ша, бабы… - Матвей рукой сзади подлез под фуражку, почесал затылок, потом обвел взглядом баб
– Следствие закончено. Нашел я его уже, как вы выразились, выродка. Это мой племяш Серега, который теперь дрыхнет на моем же сеновале… и похоже не один, не лазил глядеть, потому он человек взрослый…
- Так арестовать и судить его надо.
- Ты, Вера Петровна, прокурор штоль? Остынь… Давай рассуждать. Что произошло? Не преднамеренно, а скорее по дурости, мой племяш на чужом квадроцикле, на свой, поди, пока не заработал, совершая… как это обзывается… драфт или дрифт… хрен его знает, в общем, задел этот памятник, что и привело к не поправивым последствиям…
Все-таки пора разъяснить ситуацию. То, что считалось памятником перед сельсоветом, теперь лежало разбитое на куски вместе с постаментом. Постамент около метра высоты и само изваяние в человечески рост. Когда он и кем был установлен, никто из присутствующих здесь старожилов не помнил. Скорее всего, еще до войны было дело. Когда-то вероятно он был белым, а постамент покрашен под гранит.
-… Теперь бабы, давайте включать думалки. Представляет ли сие изделие архитектурную ценность?
- Ты чо такое буробишь?
- Это же Ленин! Это же вождь!
- Это же наш Ильич!
- Все разом не галдите, бабаньки. Спрашиваю членраздельно - вы уверены, что это именно памятник Ленину? Приглядитесь внимательней. Памятник столько раз красили масляной краской от светло-голубой, бронзовой, коричневой и даже золотой, что он полностью утратил облик вождя. Вон, кстати, об этом можете спросить ковыляющего сюда художника Хризантемыча… тьфу ты… мать моя женщина, Христофорыча. Он хоть и примак в нашей деревне, но спец в своем живописном деле…
Тяжело с сипом дыша, опираясь на трость, подходил очень высокий, а потому немного сутуловатый старик, до странности похожий на Всесоюзного старосту Михаила Ивановича Калинина. Точно как у Калинина с растительностью на лице и кругленьких очечках. В деревне он появился лет десять назад. Поначалу писал еще какие-то этюды и даже окрестные живописные виды, но потом забросил живопись и теперь наслаждался ничегонеделанием под крылом вдовы Лукьянишны, чей домишко в самом начале улицы. Более о нем ничего не известно. О себе не любил рассказывать.
Матвей приосанился и попытался выглядеть представительно
- Вот, Дмитрий Христофорович, взгляните на это произведение искусства, вернее, бывшее произведение… на предмет стал быть художественной ценности. Нам надо знать ваше профессиональное мнение.
Христофорыч отдышался, кашлянул в кулак
- Во-первых, всем доброго утра.
Бабы вразнобой поздоровались.
- Во-вторых, вы товарищ милиционер… э… не знаю вашего звания.
- Старший лейтенант… бывший. Можно просто Матвей
- Ладно. Вы позволите мне взглянуть на… вот эту деталь?
- Вам можно.
Христофорыч поднял то, что было еще вчера головой памятника.
- Так-так-так… с первого взгляда, конечно, это не Вучечич, не Мухина и даже не Томский. Скорее всего, это неизвестный ваятель, можно сказать местный самородок. Что за лик мы здесь имеем, сказать трудно, но если снять все наслоения краски, тогда я смог бы определить, кого пытался изваять скульптор. Это трудоемкий процесс, надо отдавать на реставрацию, а это длинная история и шибко затратная. А так… на сегодня никакой художественной ценности этот кусок гипса не представляет. Скажу даже более – этот «монумент» мне и раньше, когда он был цельным, представлялся уродством, портящим общее впечатление от окружающей среды.
Нестройный хор баб заорал «Это наш Ленин! Это вождь мирового пролетариата! Это наша память! Нельзя его на реставрацию! Отдадим и больше не увидим! Точно сопрут…»
Матвей подошел к Христофорычу, посмотрел на него снизу вверх и мужественно пожал ему руку.
- Слышали все? Спасибо вам, господин художник за консультацию. И, уже тихо, добавил – вы уж, как-нибудь потихоньку отсюда линяйте, пока бабы вас не покалечили. Я за них не могу поручиться, потому как не представляю собой никакой власти. Я все же бывший
- Бывшими разведчики и милиционеры не бывают. Но я вам премного благодарен за предупреждение. Всегда к вашим услугам. Я пожалуй пойду… слиняю по-тихому.
Но на него и так уже никто не обращал внимания, потому как в конце улицы показалось «шествие»
Впереди шел парень лет тридцати с руками заложенными за голову. За ним с дробовиком наперевес гордо шагала Пелагея Никифоровна, жена Матвея. Отстав от них на полсотни шагов, шел, ухмыляясь в бороду, Григорий Макарыч, а вокруг него крутился Ванятка.
Первые секунды Матвей от этой «сцены» оторопел. Потом, набравши побольше воздуха, рявкнул
- Палашка, растуды твою качель, ты где взяла ружье?
Пелагею Никифоровну такой посыл ничуть не смутил, слыхала от мужа выражения и похлеще.
- Там, где ты его спрятал. Я пока еще жинка хоть и бывшего, но мента, а потому сыскать что-либо для меня не проблема. Кому надо, обращайтесь. Я вам вредителя поймала и привела, медаль мне полагается…
- Я тебе дома такую медаль устрою… А ружье твое не заряжено, у меня патроны еще три года назад вышли.
- А это еще неизвестно, кто кого и чем награждать будет. Ты лучше решай, что с Сережкой делать. Казнить али миловать.
Матвей оглянулся и увидев, что бабы, кажется, собираются это дело взять в свои руки - кто ищет поблизости крапиву, кто прут выдирает из изгороди, тут же решил это дело на самотек не пускать.
- Бабы, стоять! Ввиду отсутствия председателя правления, я для вас здесь судья, прокурор и… защитник. А потому для начала хочу провести допрос без свидетелей.
Подошедший Григорий Макарыч, на эти слова ухмыльнулся
- Верно говоришь Матвей. Допроси сперва родственника, хоть это и не полагается, ну а петельку да березу мы и так если надо найдем, верно, девушки?
Баб рассмешил, одним словом, разрядил обстановку. Подошел и стал рассматривать обломки. А Матвей отвел Сергея в сторону и взял его за грудки.
- Ты какого хрена квадрацикл у самых ворот оставил, а? Да и опусти ты, наконец, руки, неудобно тебе подзатыльники давать будет. Рассказывай.
- Дядька Матвей, я жениться собрался. На Наташке. Ее родители не против…
- Е-мое… И что, поэтому поводу вы решили совершить круиз на этой тарахтелке?
Мы поздно ехали… в дороге ну это… задержались. Наташка за рулем была, ну я пристал с поцелуями и…
- И «поцеловали» вождя мирового пролетариата.
- Я на себя всю вину беру. Понимаю, нет мне прощения. Сам хотел придти, а тут Пелагея Никифоровна с дробовиком выскочила и…
- Ты погодь, погодь… с Палашкой уж я как-нибудь сам. А тут я для тебя адвокат, защищать стал быть должон. Слухай, что скажу. Поди, перед бабами на колени упади, покайся, носом пошмыгай…
- Не буду я на колени становиться. Раз виноват, наказывайте по всей строгости закона…
- Ну, и дурак. Гордый, значит, ну-ну. Весь в брательника. Мать-то хоть здорова?
- Ничего, на ферме работает. Ей до пенсии еще два года.
- А невеста твоя?
- Вот, хотел познакомить… теперь отправил домой, но чую, где-нибудь поблизости в кустах сидит, видит небось все… переживает. Я ей запретил заступаться, да кто ж их женщин разберет…
- Это точно… Ну и чем твоя зазноба занимается?
- Механизатором работает. На комбайне, на тракторе, на чем хошь.
- Иди ты! А сам? Сам-то как? Поди года четыре к нам не ногой.
- Да, вот только что диплом защитил. Зоотехник теперь я.
- Во как! Другое дело. Вот за это хвалю. Ладно. Попробую я тебя защитить от самосуда.
- Спасибо дядька Матвей. А сколь могут мне в настоящем суде дать?
- За мелкое хулиганство и впервые… да еще нарушение ПДД… до года условно. Так что можешь жениться.
- Спасибо, обрадовали.
- А подзатыльник ты у меня все же схлопочешь… рука, понимаешь, чешется.
Вернулись к месту преступления. Григорий Макарыч встал перед бабами
- Давай, Матвей Иванович, начинай судебное заседание. Ты сейчас судья, прокурор или адвокат?
- Нет, Макарыч, судьей в этом деле должон быть ты. Думаю, бабы не против…
Бабы удовлетворенно отреагировали. Григорий Матвеевич только пригладил бороду. Обернулся к бабам
- А все деваньки наши стал быть, будут судом присяжных заседателей. Возражений нет? Лады.
- Ну, а я, того… буду, адвокатом… Так вот, как адвокат обвиняемого хочу доложить суду о новых, смягчающих обстоятельствах. Мой подзащитный ехал к своему дядьке с радостной вестью. Он только-только предложил руку и сердце своей избраннице и получил положительный ответ. Что для влюбленного по уши человека… это, стал быть, когда душа поет, я думаю, никому из присутствующих объяснять не нужно, все мы это испытывали. Покопайтесь в головах, вспомните. Так вот, находясь в таком вот состоянии… как это…
- В эйфории штоль?
- Во, в ёй. Непреднамеренно в ёй, в этой самой эйфории совершил наезд на памятник. Еще в его оправдание… племяш мой только что стал дипломированным зоотехником. Нужная профессия в сельском хозяйстве, а невеста его комбайнером работает. Оба они из Будановки. Так неужели же мы готовы разрушить молодую работающую на благо страны семью? Я считаю надо признать обвиняемого полностью оправданным. У меня все.
- Ну, Матвей, прям Плевако, зауважал. В сериале он, правда иначе…
Григорий Макарыч повернулся к бабам, пошушукался с ними и, получив одобрение, сказал
- Суд принял во внимание смягчающие обстоятельства и постановил: признать обвиняемого… кстати как твое полное имя?
- Кречет Сергей Михайлович.
- Признать Кречета Сергея Михайловича виновным в сносе памятника и приговорить в качестве наказания к 8 часам принудительных работ на благо родной деревни. Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Суд окончен.
Раздались несколько робких хлопков и кто-то из баб произнес
- Прям как в киньях про суд… Телек смотреть не надо…
- Ну, что, племяш, отмазал я тебя. Если на свадьбу не позовешь, я тебе…
- Дядька Матвей, так я с этим к вам и ехал.
- Ага, ночью…
- Ну, мы… по дороге…
- Ладно, отработаешь.
- Готов, хоть сейчас.
Григорий Макарыч остановил начавших расходиться баб
- Э, граждане-господа бабоньки. А с этими обломками как? У меня есть два варианта. Вот этого прощенного заставить кувалдой разбить на мелкие кусочки то, что осталось от Ильича, и имя засыпать выбоины на дороге. Вариант два. Отнести обломки подальше и прикопать. Какие есть мыслишки? Ты вот чего Любовь Михайловна призадумалась? Поделись.
Любовь Михайловна, бывшая учительница начальных классов, а потому старалась и в старости одеваться «по городскому»
- Бабы, дорогу подровнять это не плохо… а вот закопать… Хочу вас спросить. Бабы, кто из вас хоть разок за свою жизнь был в мавзолее на Красной площади
- Я была лет сорок назад.
- А я была, когда Сталина выносили. А мавзолей был на ремонте.
- А я в этом году, по весне, выстояла очередь. Вы знаете, что там, на верху, в Думе творится. Промеж коммунистами и либералами много уже лет идет спор – похоронить по христиански Владимира Ильича или как можно дольше держать его мощи… по другому-то увиденное мной назвать язык не поворачивается, на всеобщее обозрение. Я тут вот чего подумала… А что если мы наш памятник Ленину похороним, как подобает? Пусть он останется лучше в нашей памяти, в нашей душе. Можно будет, кому надобно придти на его могилку… А на этом месте можно будет поставить памятник например, первому председателю колхоза Кузьме Михайловичу… маршалу Жукову или Иосифу Виссарионовичу Сталину?
Над спинами баб вдруг вырос «Калинин».
- А я смог бы сделать эскиз и проект, причем совершенно безвозмездно. Нашел бы среди знакомых скульптора и спонсора…
- Э, Хризан… прости, Христофорыч, ты же хотел слинять по-тихому.
- А мне интересно стало, вот остался посмотреть, чем дело кончится.
И тут заговорили все разом, шум поднялся…
Матвей Иванович решил этот, как он про себя подумал «речевой понос», прекратить
- Бабы, минуту тишины. О том, что будет после, мы подумаем в другой раз, а сейчас поступило предложение похоронить останки памятника по человеческим обычаям и правилам. Кто «за» прошу голосовать.
Все баба замолкли и почему-то разом посмотрели на Григория Макарыча. Тот немного подумал, решив про себя, «чем бы дитя… старое», вздохнул и медленно поднял руку.
- Предложение было принято единогласно, а Ванятка рассмеялся и захлопал в ладоши.
- Люблю похороны, а потом поминки… там угощают конфетами.

Весь день прошел в приготовлениях, а на следующий день…
В полдень следующего дня, а это случилось в субботу, от сельсовета двинулась к кладбищу процессия. На телеге, по такому случаю запряженной парой лошадей стоял закрытый гроб, покрытый красной скатертью с бахромой. Сверху лежал вырезанный из картона герб Советского Союза. За телегой по двое вряд шли старухи и старики с красным флагом с траурной лентой, с венками из живых цветов.
Из города начали подъезжать отдыхающие. Увидев процессию, высовывались в окна машин и сигналили… Пробовал кто-то шутить, но Григорий Макарович так на них глянул, что они прикусили языки. Еще утром подъехали на «рафике» несколько мужиков работавших вахтовым методом на трассе в терминале толи «Валдберис», толи «Озона». Недолго подумав, и получив от своих жен добро, решили, что мужские руки в таком деле не помешают, присоединились к процессии.
А на пороге сельсовета осталась стоять Председатель Правления, накануне вечером приехавшая из областного центра с какого-то очередного совещания. Неодобрительно за всем этим наблюдала, скорбно поджав губы, потом махнула рукой и ушла домой.
Уже выйдя их деревни, Матвей, так и не снявший свою милицейскую фуражку, подозвал Ванятку и под гармонь вначале нестройно, но скоро окрепшими голосами зазвучала над полем песня
Ленин всегда живой,
Ленин всегда с тобой -
В горе, в надежде и в радости
Ленин в твоей весне
В каждом счастливом дне
Ленин в тебе и во мне.

2. ДЕД ГРИША
- Нюрка, язви твою душу… – не открывая глаз, закашлявшись, хрипло позвал дед, - Нюрка… вот когда надоть хрен дозовешься.
Хата отозвалась тишиной. Пришлось открыть глаза, кряхтя сесть, спустив ноги с кровати.
Солнце уже успело заглянуть поверх оконной занавески и улеглось прямоугольником на пестром половичке посреди комнаты. Проснувшаяся муха тщетно пыталась пробиться через пыльное стекло на волю, да через три дома, у соседей громко хлопая крыльями, басовито запричитал петух.
Минут пять дед рассматривал свои худые ноги, потирая внезапно сдавившую грудь. Потом перевел взгляд в угол, где почти под потолком висела икона в окладе когда-то золоченом, но теперь сильно потемневшем. Самого же лика так и совсем невозможно было разглядеть. Ниже и ближе окну несколько фотографий под стеклом и отрывной календарь. На другой стене три почетных грамоты сильно выцветших да красный вымпел «победителю соцсоревнования» с ликом двух вождей.
- Ты че приходила-то? Думаешь, я спал и не слышал, как ты копошилась в сенях? Али заскучала там без меня? Так и мне без тебя не сладко. Так уж, верно, скоро… вон, в грудях защемило нехорошо. Ты уж прости меня старого дурня, что матюгнул тебя понапрасну. Да знамо, что спросонья, но все равно нехорошо. Ну, хошь, я лампадку запалю под иконой? Не знаю, полегче тебе там будет с того, аль нет. Да и на могилку схожу. Вот прям сегодня же. Ну, виноватый перед тобой, с самой весны не был, заросла, небось, так я это поправлю. Но и ты понять должна – ноги у меня уже не те стали… эхх… да, вот еще… оказия - картоху пора копать опять же…
За тонкой стенной перегородкой на кухне заурчал и дробно затоптался на месте старенький холодильник «Север». Старик дождался, когда прекратится его «истерика», продолжил
- Не ворчи, старый. Будто я не помню, что у тебя внутри пустовато, так и это дело поправимо. Вчера вот пенсию доставили, да нонче и автолавка должна приехать, вот и устроим праздник, пополним запасы. Я бы тебя давно отключил в целях экономии электричества, только вот в погреб мне стало спускаться тяжеловато. Так что потерпи уж, недолго чай осталось и тебе свою службу нести, я ж с пониманием…
Нашарил ногами и влез в обрезанные валенки и зашаркал на кухню. Ополоснул лицо из рукомойника, вытираясь, взглянул в зеркало с местами ободранной амальгамой.
- Ну, что, дед, тут одной гребенкой твою бороду не порадуешь, здесь требуются ножницы, запустил в конец, скоро за пояс затыкать можно будет. Пора устраивать ликвидацию. Вот только поправим бритву и к делу. Куды ж это я ее положил? Да где ж ей и быть, как не в комоде…
Там же в комоде обнаружилась «заначка» в виде двух папирос «Беломора». Совсем праздник души.
- Вот мы чайничек поставим, остатки «трех слонов» заварим, яишенку соорудим, глядишь, и совсем полегчает.

Деревня эту в прессе обозначают не иначе как «вымирающая». Из сорока трех дворов, едва половина подают признаки жизни. И если летом еще приезжают отдыхающие с детишками, единственная улица да речка на задах наполняется криками, визгами детворы, по вечерам пьяными «разборками» взрослых. То теперь в конце сентября, несмотря на все еще ласковое солнышко и ясное небо, деревня впадает в оцепенение, словно уже теперь предчувствует дожди, осеннюю слякоть, снега и все «прелести» зимы в заброшенной деревне до которой, кажется, на всем белом свете никому никого дела нет. Летом-то сельпо в деревне работает чуть ли не круглосуточно, делая план по алкоголю, кондитерке да разным там «фантам и сникерсам» почитай на целый год, то теперь раз в неделю приезжает автолавка, с самым жизненно необходимым товаром. Покупая сегодня, оставляют записки с заказом на следующую неделю. Так вот и живут. Такой вот и порядок.
У закрытого сельпо с самого раннего утра на скамейке сидят три старухи, которым за восемьдесят. Вспоминают летние денечки, да кто приезжал, да что привозил, да какие новости слышали, из тех, что по телеку никогда и не скажут, чтобы не стращать разными бедами население…
- Эй, подруги, погляньте, это кто ж к нам такой направляется…
- Ой, и правду, бабоньки… и не узнать поди… впрямь щеголь какой… а вырядился-то, к пинджаку галстука тока не хватат…
- Ой-ой-ой, девки, жаних пожаловал, утирайтесь скорее, цаловаться будем… обжиматься будем.
- Григорий Макарыч, ты чегой-то бороду-то спилил? Неужто, и впрямь женихаться надумал? Так ты по самому что ни на есть, верному адресу пожаловал.
У деда, несмотря на возраст, слух и зрение отменное, очки напяливает только для чтения газет, так что еще издалека услыхал «восторженные причитания» бабок, ухмыльнулся про себя и даже попытался выпрямиться насколько спина позволила. Подойдя поближе, остановился, достал из кармана чуть помятую папиросу, щелкнул зажигалкой и гордо задымил.
- Привет и вам, девоньки. Принимайте в компанию.
- Да, сидай меж нами, Григорий Макарыч. Мы уж тебя с двух сторон пригреем, а там, глядишь, может и до греха недалече будет.
- Ой, бабки, да у вас, небось, все уже давно мохом поросло. Да и у меня жанилка на раз до ветру сходить осталась. А вот чего мне приятно вспомнить, понимаешь, так это вас, когда вы… как это… стриптизой, по улице с голыми задами бегали, да с тарзанки голышом в воду шлепались.
- Во че, старый вспомнил.
- А то. Когда с войны возвернулся, вы-то еще голопузые были. Что на прошлой неделе бывает что и забуду, а вас голеньких ой как, помню хорошо.
- Подруги, прям в краску вогнал, поразит. Ишь чаво он помнит… охальник…
- А ты вот чо скажи, Макарыч, третьего дня, что за тощий хрыч с аппаратом к тебе на «газике» приезжал?
- Любань… ты это, чего попроще. Третьего-то? Ну да, три дни вышло. Да, точно… Дык, я так и не понял, чего ему надо было. Ни тебе «здрасте», ни «до свиданья». Нелюдим какой-то. Побегал вокруг дома с аппаратом, пофотографировал с разных сторон и уехал. У них там, в городе, все на бегу делают, скоро уже и детишек тоже на бегу строгать начнут. И куды торопятся, спрашивается…
- Как куды? Политика така, вот и бегають.
- Верка, ну причем тут политика?
- Как причем, Макарыч, это чтобы войны не было. Мне внука сказывала, а она у меня шибко умная, кандидат наук и не по нашему может болтать шибко.
- Хенде хох, что ли? Так и мы можем.
- Не, с америкашками может обчаться.
- Это другое дело.
- Хорош базарить бабаньки, вон, слышь, лавка едет. Становись в очередь.
- Макарыч, тебя как самого старшего, мы завсегда вперед пропустим.
- Нет возражений… А это что за оказия такая?

По пыльной улице мимо стоящих возле сельпо стариков сначала проехала длинная фура, за ней еще пара машин, по бортам которых красовались буквы «ТV», следом автобус со шторками на окнах, и только потом подъехал фургон районной автолавки.
Из кабины, чертыхаясь, выползла колыхая своими мощными габаритами продавщица Райка.
- Вот ведь зараза какая, всю дорогу пришлось плестись за этим караваном. На кой хрен им понадобилось на наш проселок свернуть?
- Може какую кину сымать у нас будут, али что…
- Много ты, Любовь Михайловна знаешь. Если б кино, то мы в районе об этом знали бы. Эти с области, видать, нагрянули. Или если заблудились, так в конце деревни развернутся да обратно попылят. Ладно, всем мой привет и продукты в лучшем виде. Эй, а куда мой водитель сгинул? Григорий Макарыч, ты не видал, куда он рванул?
- Куда-куда, за сельпо побег, приспичило ему. Видать всю дорогу терпел…
- Ладно, подождем, раз такое дело.
Водитель, наконец, появился, на ходу застегивая ширинку, распахнул заднюю дверцу кунга, с трудом помог Раисе забраться на ее рабочее место и пошел дремать в кабину.
- Ну, кто первый, налетай тариться.
- Первый у нас Григорий Макарыч. Ему зараз отпущай.
Раиса внимательно посмотрела на деда, вдруг всплеснула руками, потом уперла их в бока и захохотала, звонко, с каким-то подвизгиванием. Глядя на нее, и бабки тоже стали подхихикивать. Ворона сорвалась с карниза сельпо и возмущенно каркая, полетела подальше от этого беспричинного веселья. Дед проводил ее взглядом, подождал немного и решил, что уже пора заканчивать «концерт».
- Как там… э… цирк уехал, клоуны при деле остались. Прям, хуже детей малых, смешинка им в одно место… понимаешь.
Отсмеявшись, Раиса вытерла невольно выступившие от смеха слезы и, стараясь сохранить хоть какую-нибудь серьезность, изрекла
- Макарыч, это еще неизвестно, кто здесь клоун из присутствующих. Я еще ничего, а вот кладовщики ржали долго и обидно, читая твой «заказ-роман». Да и потрудиться пришлось, с твоим заказом, даже в областной промторг пришлось гонца посылать.
- А чего смешного, чего смешного? Заказ как заказ. Что не имею права за свои червонцы?
- Имеешь, конечно, кто говорит. Только вот ты скажи, на кой тебе ляд устрицы да ананасы понадобились? Ананасы еще куда ни шло – привезла компот из ананасов в банке. А устрицы, уволь, их отродясь сюда не завозили.
- Ну, в банке, так в банке. Попробуем. А…
- Коньяк «Камю», два лимона, сервелат, оливки… что, Макарыч, решил зараз всю пенсию потратить?
- А «Беломор»?
- А вот папирос твоих не нашли. Ни «Беломора», ни «Севера». Но ты не горюй. Из древних запасов, считай еще обкомовских, достали тебе, учти, в качестве презента, аж две пачки «Герцеговина Флор»
- С какого мне… вдруг презент? Хотя, от подарка кто ж откажется. Тем боле, что эти папиросы товарищ Сталин курил. Вот это я хорошо помню.
- Так что это подарок от кладовщика областной базы. Он вроде бы тебя знает… вот ведь, забыла как фамилия его. Другим разом сообщу.
- Вот спасибо, вот так подарок, это ж надо же… благодари его, Раиса, от меня… это… многократно.
Всенепременно. Получай коробку, там все по списку… - опять прыснула смехом, - кроме устриц. С тебя на круг аж пятнадцать тысяч…
Дед расплатился, погрузил свое «добро» на тележку, сработанную из старой детской коляски, перешел через дорогу и сел на лавку автобусной остановки. Достал из солидной картонной коробки, пачку Герцеговины, зачем-то понюхал ее и положил обратно. Из внутреннего кармана пиджака выудил последнюю беломорину и задымил, поглядывая на автолавку. Дождался, когда три старухи-подруги отоварятся, издали махнул им рукой, подзывая.
- Макарыч, чего тебе? Давай швидче, и так заболтались. Вот у Надьки коза еще не доена…
- Я ненадолго. Я вот чего… - для чего-то поскреб затылок, - я это… вобчем, приглашаю вас ноне к вечеру в гости… на поминки.
- А кто помер-то, по ком поминки?
- Да, вот пока не помер… Я это… на свои поминки вас зову.
- Окстись, старый! Ты чего удумал!
- Да, больно мне хочется, услыхать, пока живой, как вы меня поминать будете, какими словами прощаться будете. Какими будете матерками оплакивать.
- А что, бабаньки, гулять, так гулять. Коньячку твого опять же пригубим, ананасом закусим.
- Коньяк лимончиком полагается. Так тоже имеется. Да еще настоечка своя на березовых бруньках с весны ждет…
- Как скажешь… ну что, подруги, мы согласные?
- А что? Еще и Ванятку с гармошкой прихватим. Хоть и дурачок, но кнопки жать может гладко… попоем…
- Вот и добре. Тогда слухай мою команду. Ты Вера Петровна на пироги с капустой мастерица, порадуй напоследок. На тебе Надежда Марковна грибочки. Уж больно они у тебя хрустные… деликатесы за мной…
- А мне чем тебя порадовать, Макарыч?
- А ты, Любовь Михайловна… ты вот чего… смастери-ка ты кутью.
- Макарыч, в самом деле штоль поминки устраиваешь?
- В самделее не бывает. Часам к шести жду.

Распрощались. Дед потянул свою тележку по дороге, стараясь не шибко колыхать на колдобинах. Но метров через пятьдесят оглянулся на удаляющихся старух, потом глянул в конец улицы, где начиналась какая-то суета возле остановившегося транспорта. Немного поколебавшись, свернул в проулок и пошел задами огородов к опушке леса.

Как почти все деревенские кладбища, погост деревни Кречеты являет собой вид печальный. Многие кресты покосились, вот-вот упадут, другие уже давно гниют в зарослях травы, несколько ржавых жестяных пирамидок с давно облупившимися звездами. Могилы, что подальше поросли кустами и молодыми деревцами – жизнь наступает. И только здесь, по самому краю, немного ухоженных могил.
- Здравствуй, Аннушка. Видишь, вот я и пришел, как обещался. Правда, струмент не захватил, так я к тебе не с хаты, а прямиком из сельпо… вишь вон, с коляской да с харчем… вышло так, понимаешь, но опять же не с пустыми руками... вона как заросло-то за лето. Но не расстраивайся, что смогу я так повыдергиваю, да крест поправлю. А рябинка твоя вон уже красная вся от ягод, верно зима студена будет… Ну вот, так вот и получше будет. Тут в коробке и для тебя кой-чего найдется. Сщас нашарю. Ну, вот… твои любимые. «Раковая шейка» да «Гусиные лапки». Я же помню… Баранку покрошу помельче, птицы небесные тебя тож помянут. А я… это ж сколько... да почитай годков семьдесят коньячком не баловался. Это как мы с тобой в Москве, в ресторане… вот ведь запамятовал, как назывался тот ресторан… недалеко от вокзала. Пили, помню, ты красное кахетинское, а я армянский коньяк заказал, смеялись еще, что от него клопами пахнет. А тут французский. Вот, решил попробовать. Ничего, на запах приятный. Я только пару глоточков, за упокой твоей души. Вот и ладно. Ты не волнуйся, спи себе спокойно, теперь уж скоро, недолго тебе ждать осталось… вот тут рядышком и прилягу, тебе под бочок…
Дед вздрогнул и обернулся. На его коляску с харчем совершалось нападение. Пока он занимался воспоминаниями, не услышал, как подкралась к его коляске деревенская коза Груня, белая, с черными подпалинами и небольшой плешью на боку. За ней волочилась длинная веревка с колышком. Коробка на коляске хоть и фанерная, но от этой вороватой скотины с наглыми и бесстыжими глазами всего можно было ожидать.
- Грунька, зараза… что снова убёгла? Пелагея опять тебя хворостиной учить будет, скотина ты этакая. Ладно уж, так и быть, тебя тоже угощу. Баранку будешь? Бородой то не мотай, а жри, что дают…
Ладно, Аннушка, пошли мы… там что-то назревает рядом с нашим домом. Так что как бы чего… понимаешь… Прощевай. Пошли, коза-дереза, пока волки не задрали…

Обратно дед опять пошел задами. Наискось от своего дома перелез через ветхий плетень в огород к Пелагее. Кое-как переправил свою тележку. Козу привязал к столбику плетня что покрепче.
Пелагею застал у калитки с большим интересом разглядывающей происходящее на улице. Она так увлеклась, что и не слыхала, как старик подошел сзади.
- Ну, так и что там нам день грядущий готовит? Докладай, Палашка.
- Фу, ты, леший, напугал. Чего крадесся, да шасташь по огородам?
- Ну, извиняй если спужал. Я твою Груньку можно сказать от верной смерти спас, вон прямиком с погоста пригнал. За огородом найдешь.
- Вот ведь паскуда какая, убегла опять. Боков своих не жалеет. Сам то что на кладбище делал, да еще с поклажей? Вроде не родительская еще… одиннадцатого сентября будет… кажись.
- Аннушку проведать ходил. То ладно, ты скажи, чего там у моего дома делается. И Матвей твой где?
- Хватился. Твой друган прям с рассвету четвертинку в карман, да в лес побег. Говорит, за грибами. Я ему говорю, крышу когда латать начнешь, дожжи скоро пойдут, а он все «успеется». Что мужик, что скотина совсем от хозяйства отбиваются, вожжей не напастись на них.
- Ладно, Пелагея, не шуми больно, Матвей у тебя мужик справный, ежели обещал – сделает. Чего у моего дома творится?
- Иди сам, да гляди… тож защитничек нашелся, бороду сбрил, так думаешь девки будут заглядываться? Срамота.
- А это как пойдет… А вот и оказия.
В это время через калитку во двор заглянула молоденькая особа лет двадцати пяти с копной золотистых волос.
- День добрый, хозяева.
- И тебе тоже, милая. Ты чья же будешь, красавица, и почему раньше тебя не встречал? Городская?
- Да, я с области. Корреспондент газеты «Губернский интеллигент» с заданием от редакции.
- Ясно. А звать, величать как?
- Величать пока рано, а зовут меня просто Галя.
- Просто Галя, и какое же у тебя задание, если не военная тайна?
- Не тайна. Ищу я Кречета…
- А у нас почти вся деревня Кречеты. Кого же именно?
Галя посмотрела в свой блокнотик
- А нужен мне Кречет Григорий Макарович.
Пелагея было раскрыла рот, но получив незаметный тычок в бок, скорбно поджала губы, махнула рукой и отправилась по своим хозяйственным делам.
- А что, милая, чем так интересен вам этот Григорий Макарыч, что прям из губернии? Но допреж объясни мне, что это вон у той хаты делается?
- Да вот, к Григорию Макаровичу телевидение приехало, а я за ними увязалась. Так сказать освещать событие.
- А по какому случаю телевидение? Да, ты, милая, не маячь за забором, заходь. Не боись, собак не держим. Вот на завалинке с тобой посидим рядком да и поговорим ладком, если не торопишься.
- А вы мне про Григория Макаровича что-нибудь расскажете?
- А что про него рассказывать? Вредный дед, все ему не этак, все ему не так. Но про него апосля скажу. А вначале ты мне поведай все-таки, по какому случаю телевидение приехало?
- По поводу предвыборной кампании губернатора области.
- Во как!
Хотел дед пятерню свою в свою бороду запустить для лучшего соображения, да вовремя спохватился. Даже крякнул с досады.
- Выходит, стало быть, деда будут агитировать в губернаторы идтить?
Галя не удержалась, прыснула смешком, прикрыв рот своим блокнотиком.
- Чего смешного сказал? Если кого и выбирать, то только как есть его одного. Он там, в губернии всем начальникам дал бы прикурить, чтоб, значит, работали бы как надо от зари до зари на благо народу. А то, вишь, каждый только о своем кармане думает… Ну, может и не каждый, но контроль и порядок над ними должон быть строгим. Чтоб знали, навредил чем, сразу к стенке… вот так. Тогда бы кто попало во власть не лез.
- Мысль хорошая. Но только приехали снимать рекламный ролик для Татьяны Николаевны Рощиной. А она вроде родственница…
- Внучка, ети ее в душу. Решила, стало быть, на деде рекламу сделать. И не спросила, захочет он ее видеть, али нет.
- И что не предупредила, что приедет сама?
- Ну, я бы знал… вся деревня бы знала.
- Выходит, сюрприз устроила.
- Да если бы предупредила, мы бы дорогу перекопали и противотанковые ежи поставили.
- Это за что же ее тут так могли встретить?
- Э, милая, вот тут тебе можно сказать подфартило – на «жареный» материал попала… Только вот что ты мне можешь пообещать?
- Попробую.
- То, что я тебе расскажу ты точь в точь пропиши в газету… конечно, если твое начальство допустит до печати.
- Обещаю.
- Ну, так вот. Был у меня сын. Председателем колхоза народ его избрал. Хороший колхоз был, все свое было – хлеб, молоко, мясо, да и государству что положено, сдавали это уж как полагается. Да только в аварию попал, прям в саму перестройку… Царствие ему небесное. Плохо когда дети раньше родителей уходят. То ладно, слушай дальше. Осталась у него вдова с дочерью. Дочь-то умненькая вышла, университет в столице кончила. Думали, что по стопам отца пойдет, хозяйство колхозное примет. Так и вышло… только по первости. А потом, собрала она сход, да и уговорила отдать в аренду заливные луга, что возле шоссе. Вона какие склады понастроили, всю землю споганили… Райские кущи обещала… молочные реки, кисельные берега. Мы лопухи то и развесили. Известно дело, вон какое время, куды нам своей башкой соображать, наверху виднее…
- Так у нас же демократия в стране – сами должны решать, что лучше.
- Э, девонька… так-то оно так… только вот мы и нарешали на свою голову… скот без кормов остался, под нож пошел, мужики за длинным рублем на стройку подались, да там и пристроились… кладовщиками или еще кем, уж не знаю. Молодежь в город вся поуехала, сладкой жизни искать. Развалился колхоз, одно название. А куда денежки за аренду уплыли, то никто не знает. Кто-то верно прикарманил. Вот ваша газета и занялась бы этим, а то мы ходили-рядили, так окромя пожимания плечами ничего не видели. Вона соседи наши из Будановки как поднялись, вместо изб коттеджи строят, почитай через одного машины заграничные имеют. А наш колхоз получше ихнего был… Вот такие дела. А все внучка моя, чтоб ей… развалила колхоз да в политику подалась. Если она и там дров наломает… нет, не будем за нее голосовать. Депутатом ничего хорошего для родной деревни не сделала, неужто губернатором что сделает. Нет веры нашей ей. Так ей и передайте… а дед… ну к которому она приехала в лес ушел за грибами, до темноты не возвернется. Верно знаю.
- Вот вы и проговорились. Ведь это вы и есть Григорий Макарович?
- Да неужто?
- А как своей внучкой назвали, так я поняла.
- Ишь ты как… Так это я тебе, милая, по большому секрету. Ты уж меня не выдавай. Так и предай Татьяне – кукиш с маслом ей заместо голосов наших и агитировать собой не буду. Вот так. А теперь красавица иди, а я пока сховаюсь до тех пор, пока не уедут. Удачи тебе, милая.

«Вот кто-то с горочки спустился, наверно, милый мой идет.
На нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет.
На нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет…»
В хате деда Гриши «хор имени Пятницкого». Запевает, конечно, Пелагея. К городским деликатесам почти и не притронулись. Коньяк открыли, понюхали и… А вот настоечка на бруньках хорошо идет. Матвей уже успел «набраться», но еще каким-то чудом держится на стуле, старается делать «умное лицо» и помалкивает.
- Да, бабаньки, голоса у вас еще те… как говорится – ремонту не подлежат, а вот ведь кака зараза – слезу все равно вышибают.
- Ты, Макарыч, сам себя послушай, хрипишь, как твой холодильник. Ты вот чего, скажи, новый-то холодильник почто во дворе оставил. Дождь пойдет, коробка размокнет. Да и телек… вон какой здоровый, тож пасется у заваленки… все ж подарок… не гоже как-то…
- Ты вот чего Любка на жалость-то к железякам не дави. На кой они мне. Вот помру може завстреча, свезете это хозявство в детский дом в райцентр, детям… им нужнее будет. А мне уж давно пора… задержался
- Что ты дед, все заладил «помру да помру»… никому не известно, кому скока отведено. Век твой не окончен.
- А вот тут, Любовь Михална ты пальцей в небо… Век мой седни отметился. Это по пачпорту я декабрист… а…
- Макарыч, ну и зараза же ты… мог бы и… а то «поминки-поминки» ишь че удумал… паразит.
- Не ругайся, Верка, наливай лучше полней рюмки. Закусывайте да еще поспеваем… Пелагея, ты вот чего… Матвея-то до хаты доставь, ему уже хватит, а сама возвертайся, у тебя все ж голос здесь самый молодый, побогаче будет на верхах. Без тебя петь не будем… без тебя никак…
«По диким степям Забайкалья, Где золото роют в горах, Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах»…
Утро ранее. Серый туман с речки крадется по огородам. Тишина такая, как будто вдруг весь мир оглох. Окно в хате Григория Макарыча распахнуто настежь. На столе неубранные остатки «трапезы». На дверце старенького шифоньера висит на плечиках гимнастерка с медалями гвардии старшины Кречета Григория Макарыча. В какую неизвестную даль ушел носитель этой гимнастерки никому пока не ведомо – у каждого свой час.

3. Ванятка
- Кто за мое предложение, прошу голосовать. Кто «за»?
В помещении сельсовета наступила полная тишина. И стало слышно, как с крыши звонко падают в лужи последние тяжелые капли только что прошедшего осеннего дождя. С заднего ряда, где сидели всего семь стариков, к потолку бесшумно поднимается дым от сигарет и махорки и тонкой струйкой вытягивается в полуоткрытую форточку.
Еще лет двадцать назад в этом зале мест на сто пятьдесят, могло набиться и поболе, сейчас же середина, а это с десяток широких и длинных лавок, пусто. На первом и втором ряду сидели чуть больше двадцати женщин, в основном пред и пенсионного возраста. На третьем ряду пристроился Ванятка, местный слабоумный мужик лет сорока. На невысокой сцене, как и положено: длинный стол, покрытый красной скатертью, с обязательным графином с водой и стаканом подле, трибуна с облупившейся местами краской и с едва заметным следом от герба СССР. За столом тоже не густо – счетовод Анна Анисимовна в очках с очень толстыми стеклами, отчего из зала ее выцветшие глаза смотрятся бельмами, да председатель Правления Раиса Максимовна, которую за глаза называли Горбачихой.
- Господа, граждане односельчане, что же вы, я спросила, кто «за». Поднимайте руки.
Ванятка встрепенулся и вытянул вверх руку.
- Ну, ты и молодец, Ванятка. Вот только тебе нельзя голосовать, поскольку этот вопрос тебя самого касается, судьбу твою на ближайшее будущее решаем.
Бабы зашевелились, оглянулись на Ванятку и стали переглядываться, словно решая, стоит ли голосовать, брать на себя ответственность за его судьбу. А с последнего ряда с места подал голос Матвей Иванович, бывший участковый:
- А не рано ли тебе, Раиса ставить такой вопрос? Отчего с народом не посоветовалась, сама за всех все решила. Ишь, вот ведь шустрая какая стала. Да такой вопрос с кондачка и не решить… а тебе бы только голосовать. - Встал с места, подошел к окну и выбросил в форточку окурок.
- Так я для чего вас собрала? Могла вас и не спрашивать, позвонила бы в Собес и дело с концом. Ты мне вот скажи, Матвей Иванович, скольких мы похоронили в этом году? Если так пойдет, то через лет десять совсем опустеет деревня «Кречеты». А Ванятка средь нас самый молодой, пятый десяток только разменял. Ну, и как ему тогда быть? Где ему жить? Может, ты возьмешь его на постой?
Матвей только крякнул, поймав строгий взгляд супруги своей Пелагеи Никифоровны, достал очередную «Приму» и сел на место.

Дело в том, что Ванятка, добродушный мужик, готовый за спасибо всем помогать, дров наколоть, огород перекопать, воды натаскать, обитал у старухи Марфы, которой было за сто лет уже, и она две недели тому назад как-то тихо умерла.
Первым почуял неладное Трофим Васильевич, когда проходил мимо ее дома. Из открытой двери хаты пахнуло трупным запахом. На крыльце сидел Ванятка и что-то мастерил из щепок.
- Ванятка, как дела, - осторожно спросил он.
- Хорошо дед Трофим.
- А как Марфа?
- Баба Марфа спит.
- И давно спит?
Ванятка почесал у себя за ухом, подумал
- Давно, должно пятый день спит и не хочет просыпаться. Я пробовал ее будить. Кашки ей сварил, как она любит, а она никак не просыпается…
- Да ты сам-то давно ел?
- Седни, хлеб только кончился.
- Ну-кася, пошли со мной. Моя бабка тебя накормит. Я мне надо по делам сходить.
- А у вас конфеты есть?
- Найдем… пошли.
После похорон, Ванятку поочередно кормила почти вся деревня. Но ночевать больше всего ему нравилось в пустующей избе Григория Макарыча. Перенес он туда свою гармошку и по ночам слышны были печальные ее всхлипы непонятных мелодий.

- Так что будем делать? Так и будет Ванятка в деревне по дворам скитаться? Ты что хочешь сказать, Любовь Михайловна? Может твой педагогический опыт может пригодиться. А может, и возьмешь его в первый класс?
Любовь Михайловна, бывшая учительница начальных классов, встала, зачем-то одернула теплую шерстяную кофту
- Зря вы так… Я, Раиса Максимовна, может быть, и взяла бы к себе Ванятку, да только к зиме сын мой забирает меня к себе в Тамбов. Дети у него малые, вот третьего ждут, так что будет мне кого учить… А я вот что подумала, может быть и правильно, что Ванятку надо отдать в интернат для душевнобольных. Нечего ему со стариками жить. Там он будет в коллективе, на государственном обеспечении.
- Знаем мы это обеспечение в психушке!...
- Ты, Надежда, там была? Видела, как они там живут? Или только у Чехова читала про палату номер шесть?
- Да, Люба, я не против, но только надо бы нам сначала самим побывать там, убедиться, что и как… и где это, далеко ли?
Надежда Марковна, вывший зоотехник, вставила свое слово:
- А вот Раиса Максимовна нам и скажет. Если за тридевять земель, то и не отпустим. Самим Ванятка нужон. Кто нам на гармошке тогда играть будет? А без гармошки что за песни?
Под общий смех, Ванятка дернулся было бежать за гармошкой, но был остановлен Трофимом Васильевичем
- Погодь, Ванятка, сядь, не до песен пока. Опосля… все опосля.
- Опять же… - это снова Раиса Максимовна, - вы сами видели, Что Марфа скопила. Анисимовна, ты все оприходовала?
- Тама одних советских рублей тысяч пятнадцать…
- Что в переводе на российские тыща с хвостиком… бумага – кто-то из стариков брякнул.
- Неважно. Росийских там тоже немало. Почти полмиллиона.
Трофим Васильевич, лысый как елочный шар, не удержался
- Анисимовна, а ты хорошо посчитала? Случаем горсточку не прикарманила?
- А ты молчи кудрявый! Я хоть и старая перешница, а дензнаки хорошо различаю. А мне своих хватает. И на жизнь Ванетке хватит. Да и пенсия у него все ж имеется… Обуем, оденем. Понемногу будем выдавать…
- Да, он все на конфеты потратит…
Ванятка радостно захлопал в ладоши
- Я люблю конфеты… сосательные.
- Ну, хватит вам… тоже нашли время. Давайте решать.
Вера Петровна, старуха уже за восемьдесят внесла свою лепту
- Ты погодь, Раиса. Мы тут гутарим, а надо бы и Ванятку спросить, захочет ли он сам куда-то ехать. Он дальше нашего леса да тракта не видел ничего.
- Но телевизор-то он смотрит.
- Когда ему? Он же ваши огороды обихаживает. Правда, мультики любит. Ванятка, какие мультфильмы тебе нравятся?
Ванятка до той поры только крутивший головой глядя в сторону говоривших, встрепенулся. Немного замялся и вдруг выдал
- Про Машу и Медведя. И еще фильмы про любовь.
- Ну, вот! Про любовь он понимает, а вы говорите… А где мы у нас ему невесту сыщем? Кто у нас из старух свободная молодуха? А… Раиса Максимовна? Сколь тебе до пенсии?
- Ну, хватит вам… охальники. - Матвей Иванович остановил начавшийся галдеж и смех – Ванятка, подь-ка ко мне.
Ванятка вскочил с места. Не пошел по проходу, а начал прыгать через пустые скамьи.
- Ты скажи мне, Ванятка. Ты видел по телевизору большие дома, города, где много людей, много машин разных.
- Красиво.
- А хотел бы ты своими глазами все это… и еще много разных диковин посмотреть?
- Хочу. Только недолго. А потом снова в деревню. Здесь все я знаю и мне здесь хорошо.
- Вот так, господа-товарищи. И не надо никаких голосований. Пущай едет… а если будет ему плохо там, мы возьмем его обратно и что-нибудь придумаем.
- Нет, Иваныч, для порядка надо проголосовать… внести в протокол.
- Ну, если так, то я первый «за».
Следом за ним подняли руки и остальные. Только Трофим Васильевич не стал поднимать.
- Трофим, ты что ж, против всего коллектива?
- Да нет… только мы со старухой поговорили, и решили взять над Ваняткой… как это…
- Опекунство, штоль?
- Да, опекунство. И никаких денег Ваняткиных нам не нужно, чай не нищие какие. И еще в силе мы, мне шестьдесят пять, старуха на пять годков меня моложе. Вроде сына нам будет… своего-то Бог не дал…
И опять настала тишина в зале. Призадумались старики, каждый о своем… Прервала молчание Пелагея Никифоровна
- Ну что, односельчане, как бы это… пристыдил нас вроде бы Трофим… али как? Черствые мы стали, своих в люди отдаем…
Матвей аж поперхнулся дымом
- Ты, Палашка, говори да не заговаривайся. Мы своих не бросаем. То, что о себе больше думаем, то верно, а в остальном… не права ты, в обчем. Надо Ванятку выводить в люди, жизнь-то у нас одна… не гоже у нас его как в КПЗ, в «обезьяннике» каком держать. Глядишь, вдруг поумнеет там. Не все же в интернате такие… може есть, с кем подружится можно… А нет… ну, об ентом я уже говорил… пущай едет, а там посмотрим.
Тут не выдержала Вера Петровна
- Ты Матвей, по поводу «обезьянника» шибко загнул, а в остальном конечно прав. Если мы его любим… или жалеем, что почти одно и то ж, то отпустить Ванятку все ж требуется. Я так мыслю.
Все одобрительно закивали головами, а кто-то из мужиков даже хлопнул себя по коленам. А Раиса Максимовна подвела итог
- Ну, все, бабы. Завтра звоню в Собес. Подаем заявление. Если за ним приедут, я поеду вместе с Ваняткой. Еще попрошу Любу со мной поехать.
- Я не против.
На том и порешили.

Это сколько же прошло после того собрания? Полтора… нет, пожалуй, два с половиной года. За это время была в Кречетах была только одна печаль. Этой зимой, в начале еще, Вера Петровна пошла за водой, да у колодца упала, стукнулась головой об сруб и через несколько часов отошла. Да… к Первомаю прошлогоднему еще у сельсовета появился новый памятник, взамен порушенного. Бюст товарища Сталина. Дмитрий Христофорович постарался. Уж где он добыл постамент из настоящего гранита, не говорил, только плечами пожимал да посмеивался в бородку, а сам бюст выпросил у знакомого скульптора. Тот несколько лет у него в мастерской пылился. Толи заказчик отказался, толи еще что. Одним словом, малой кровью обошелся деревне этот памятник.
А после Дня Победы, это уже стало быть нонешнего, когда дачники разъехались отдыхать на производстве от праздников, приключилось вот что…
Да, еще надо бы добавить. Пару раз за это время Раиса Максимовна ездила к Ванятке в интернат. Рассказывала, что такого и в советское время не видела. «Нам бы так жить – в чистоте, да в уходе». Занимаются с пациентами психологи разные, даже на экскурсии возят. Ну и трудотерапия конечно. В совхозе «Вымпел» работают, ну там кто и что может. И за работу им еще и платят прилично. Ванятке там понравилось, а это главное.
А вот теперь о сегодняшнем дне. Погода стоит на редкость теплая, солнечная. Все деревня благоухает цветущими сиренью, черемухой, яблонями, вишней и прочей растительностью.
Где-то ближе к полудню через деревню проехало, громко сигналя, небольшое грузовое такси, груженое до верху Машина проехала из конца в конец всю деревню, развернулась и проехав до сельсовета остановилась. Из машины вышли - мужчина в элегантном костюме темно-синего цвета, белоснежной рубашке без галстука, в лаковых туфлях и темных очках от солнца. Следом появилась светленькая дамочка средних лет тоже элегантно одетая в джинсах, сиреневой кофточке с коротким рукавом, в туфлях на высоких каблуках и тоже в темных очках в оправе из двух сердечек. Но и это еще не все. Шофер открыл объемистый багажник, начал доставать и прямо на дорогу выкладывать какие-то ящики, коробки, свертки…
Естественно это действие не оставило никого равнодушным. Со всех дворов, побросав все свои дела, кастрюли убрав с огня, инструменты сельхоз назначения на грядках, поспешили посмотреть на это «явление» все наличное население деревни.
Придя с обеда в сельсовет Раиса Максимовна увидела такую картину. Шофер уже закончил разгрузку, перекинулся с мужчиной парой фраз, лихо развернулся и уехал. А на обочине дороги остались куча коробок и ящиков и приезжая парочка. Любопытные старухи стояли в почтительном расстоянии, не зная, с какого боку подойти.
Раиса Максимовна на крыльце сельсовета заслонилась ладонью от солнца, бьющего ей прямо в лицо, нарушала молчание
- Ну-ка, ну-ка, это кого ж и каким ветром к нам занесло? Да еще и с багажом. Подходите, знакомиться будем.
Мужчина пошел к крыльцу. Не доходя пяти шагов, снял очки, сунул их в карман и широко улыбаясь, растопырил в сторону руки
- Баба Рая, своего не признали?
Раиса Максимовна всплеснула руками и вскрикнула
- Нешто, наш Ванятка к нам явился? А расфуфырился-то, и не узнать. Иди обниматься.
Что тут началось. Бабы разом «заголосили», кинулись обнимать и целовать своего Ванятку. А старики подходили степенно, дожидаясь своей очереди обнять и пожать руку.
От прежнего Ванятки осталась только широкая до ушей белозубая улыбка, да руки, которые еще непривыкшие к новой одежке.
- Бабуськи мои родные, я теперь не Ванятка, а Иван Михалыч. Вот. Ну, хватит, хватить обжиматься, всего обслюнявили. Лучше помогите багаж занести в сельсовет – гостинцы мы вам привезли.
Матвей Иванович не удержался, спросил
- Это кого ж ты Ва… Иван Михайлович с собой привез?
- Дядя Матвей, потом скажу. А пока, спутницу мою зовут Анечка. На людях совсем не говорит, сильно заикается, потому к ней не приставайте. Анюта, что ты стоишь, иди помогать открывать коробки.
Подарков оказалось очень много. Каждый старательно кривоватыми буквами подписан, потому и не вызвал суеты. Бабкам достались платки да шали расписные, кому-то теплые пальто, всем какие-то чудные садово-огородные инструменты – всех поименно помнил Ванятка. Не обошел вниманием и стариков, оделил газонокосилками и прочим электрическим инструментом, а Матвею Ивановичу достался электрический самокат. Ему, дескать, с дальнего конца деревни хромать до сельмага не придется. Матвей не удержался, спросил
- Это ж, какие деньжищи за все это отвалил. Откель столько?
- Дядя Матвей, я сам заработал за два года.
- Ишь ты… радый я за тебя. Выходит, вылечили тебя в интернате?
- Не совсем, но сщас много могу и понимаю. Вот, Анечка меня учит читать и писать. Пока не очень получается, но я стараюсь.
Одно теплое пальто осталось лежать на лавке. Узнав, что бабу Веру похоронили, Ванятка сел на лавку подле пальто и чуть не заплакал. Анечка подошла сзади погладила его по голове, и он как будто снова ожил, посветлел лицом…
Уже через пару часов перед сельсоветом стоял длинный стол и лавки. Бабки уже успели примерить обновки и появились принаряженные с дарами своих хозяйств. Помятуя поминки Григория Макарыча, Ванятка привез с собой всяких деликатесов. Бабулям сладкого винца, старикам что покрепче. А во главе стола поставил бутылку коньяка «Камю».
Когда уже хорошо посидели, выпив за встречу, за здоровье всех, живых и за память покинувших этот свет, основным вопросом осталось, каким же образом произошло… можно назвать, конечно, чудом, но язык не поворачивается, что из «Иванушки дурачка» появился добрый молодец? Раиса Максимовна этот вопрос и задала. На что, Ванятка по привычке почесал себя за ухом и сказал
- Поначалу было мне очень трудно, по ночам чуть не ревел. А потом ничего – привык. В колхозе трудились. Я сначала на сеялке прицепной работал. Потом… Арсентий, тракторист меня рядом с собой на трактор посадил… учил где, что и как. Месяца три зимой. А весной, мне доверили трактор. Пахал. Я следом за Арсентием ехал, говорят, у меня очень хорошо получалось. Потом уже и одному доверяли. Потом в интернат приехал молодой врач. Паша. Моложе меня лет на десять. Вот он мне и предложил свое лечение. Сказал, что я здоров как это… в принципе, только у меня была какая-то травма в детстве, и меня замкнуло… перестал развиваться…
Бабки переглянулись меж собой. Вся деревня знала об этой травме, но договорились держать язык за зубами. Старики же только вздохнули и потянулись за табаком
… И эту травму он предложил мне… как бы это… разомкнуть что ли, не знаю. Он меня несколько раз усыплял, но при этом я все слышал… дальше не помню, только после мне стало казаться, что я будто проснулся…
Трофим не удержался и брякнул
- Ну, ты вроде как Илья Мурамец, что тридцать три года сиднем сидел, а потом вдруг богатырем стал…
- Я, дед Трофим только начал читать по складам былины. Мне до Ильи Мурамце далеко.
- Главно нАчать, а потом углУбить – согласился Трофим и почему-то покосился на Раису Максимовну. А она только покачала головой и в свою очередь спросила, взглянув на Анечку
- Иван Михайлович, а как у тебя на личном фронте?
Ванятка вдруг сильно покраснел, встал, положил руку на плечо Анечке, будто спрашивая у нее разрешения. Анечка только кивнула и засмущалась.
- Дорогие мои бабули и дедули, я… мы с Анечкой поженились. Полгода назад. Вот.
Матвей встал, поднял свою рюмку и крикнул «Горько». Его все поддержали. Пришлось и Анечке вставать и целоваться с Ваняткой. Когда все немного успокоились, Ванятка уже сидя сказал
- Нам комнату отдельную дали, свое хозяйство заводим. Пока Анечка только со мной говорит… у нее тоже где-то внутри, какой-то «замочек» есть, но мы оба постараемся этот «замочек» отпереть и тогда мы непременно приедем снова к вам на постоянное жительство. Вот только детишек у нас не может быть, врачи сказали. Но мы решили, как только у нас станет все нормально, мы непременно из детского дома возьмем двоих… - Анечка дернула его за рукав – да я так говорю, троих ребятишек. Дом большой построим. И снова в наших «Кречетах» появится новая жизнь.
- Вот это и будет правильно. А теперь неси свою гармошку. Еще попоем за нашу жисть.

4. Христофорыч

Вторую неделю деревню «Кречеты» поливают дождем сизые тучи. Конец октября. Последние листья скользят под ногами на размокших дорогах. Да и кто теперь куда пойдет? Разве что высунет нос глянуть, не видать ли просвета в облаках, да и снова в тепло…
Дом Матвея Ивановича большой добротный, теплый. Строился на большую семью. Когда-то в нем звучали детские голоса, да только теперь разлетелись голоса эти по всему свету, по праздникам открытки с поздравлениями шлют да проездом в отпуск на пару дней кто заглянет. Только фотографии в рамочках по стенам напоминают о былом.
В бытность, когда Матвей только начал работать в милиции участковым, отгородил часть одной комнаты под «служебный кабинет». Для солидности поставил большой письменный стол с ящиками для дел, стул да узкую кушетку, на которой он «думал о работе». На стене висит подробная карта деревни и прилегающих окрестностей и портреты Дзержинского и тогдашнего министра МВД Нургалиева, вырезанные из обложек «Огонька»
За тонкой перегородкой Пелагея Никифоровна жена Матвея смотрит очередную серию, как выражается Матвей, «вопли-сопли». Сам же он в своем «кабинете» сидит на кушетке и растирает больную ногу. В непогоду она побаливает сильнее. На пустом столе сидит и неотрывно наблюдает за действиями Матвея старый кот Тимоша. Кажется, он все понимает и читает мысли хозяина. А мысли эти довольно грустные…
«Вот, проходит жизнь, поди самый краешек и остался… Тебе-то что Тимоша, дальше вот той карты ты и не бывал нигде, и верно и нет у тебя других желаний, как пожрать да поспать. А из развлечений одни мыши да пташки. А мне бы еще хотелось на мир посмотреть. За границей побывать… ну там, в Париже, аль в Испании… своими глазами увидеть, а не только по школьным учебникам да по «Клубу путешествий». В Америку не хочу, враги они наши… как-то так. А вот… погодь-ка, а енту самую Америку-то кто открыл? Еще что-то помню - Колумб… блин, Христофор!»
Матвей вдруг забыл о больной ноге, вскочил и завопил
- Твою ди-ви-зи-ю!
Тимоша тоже вскочил, решая удирать сразу или можно погодить.
Мелькнувшая мысль обрела реальные очертания.
Пелагея, убавив звук телевизора, стукнула в стену
- Ты с кем там воюешь?
- Не твого ума, Палашка… - отозвался Матвей
- Ну-ну… умник… - проворчала Пелагея и прибавила звучание своих «воплей»
А Андрей решительно «ликвидировал» кота со стола, залез в нижний ящик, достал поллитровку «Cтоличной», заныканую на крайняк, сунул ее в карман и пошел в сарай.
В сарае любовно погладил свой электрический самокат, которым до сих пор попользовался на зависть односельчанам пару раз, потом открыл самодельный шкаф, в котором хранились, как он сам выразился «элементы боевой молодости». Быстренько надел милицейские брюки, китель с погонами старшего лейтенанта, влез в резиновые сапоги и только полез за фуражкой, как на пороге появилась Пелагея, укрытая с головой плащом.
- И куда ты, старый, намылился?
Андрей вздрогнул от неожиданности.
- Куда-куда… по бабам. Тебе-то чаво? У тебя телек, вот и пялься в него…
- Ну-ну… обратно не пущу, так и знай… ходок.
- По делу я иду, по делу. Треба навестить ночующую… тьфу ты… вот ведь зараза какая… спящую ячейку.
- А твоя «ячейка» знат, что у тебя внуки скоро школу будут заканчивать?
- Будет знать, если спросит…
- Ну, смотри, после «спокойной ночи, малыши» явишься, моей еще бабки рубЕль тебя будет ждать.
- Как получится. Да на дело я иду, на дело, ясно? И при исполнении…
- Твои исполнения закончилась аж пятнадцать лет назад
- Менты бывшими не бывают.
- Ишь, вырядился. Ты тода еще и ружо прихвати.
- Патронов нема
- А твоя «ячейка» это знат?
- Обойдусь без кровопролития.
- Вот куда ты в дождь? Простынешь, лечить не буду.
На это Матвей показал ей горлышко бутылки и, накинув на себя плащ-палатку, легонько подвинув жену плечом от порога, вышел под дождь. В след услышал не мысленное для женского пола ругательство с вывертом.
Но у него уже запела душа - «Наша служба и опасна и трудна»… Одним словом, Матвея Ивановича «понесло» навстречу подвигу.

Дмитрий Христофорыч Долгов в деревне «Кречеты» появился лет эдак двенадцать назад. Назвался художником. Примечателен был не только своим ростом, но и поразительным сходством с Всесоюзным Старостой Михаилом Ивановичем Калининым, чей портрет старички, коим за восемьдесят помнили еще по школьным учебникам. Пустила его на постой еще не старая вдовушка Наталья Лукьянишна. За спиной селяне посмеивались и пророчили ей сожительство и даже скорую свадьбу с этой «колокольней» потому Дмитрий Христофорыч был под метр девяносто, а Наталья же была ему чуть выше пояса. Ее в деревне недолюбливали – по пустякам постоянно ссорилась с соседями и вообще вела довольно скрытный образ жизни. Да и хата ее, которая ей досталась после смерти мужа лет уж двадцать назад, была по меркам деревни очень большой, в два этажа. Стояла она на въезде в деревню, но не как у всех, в одну линейку, а была отделена от улицы приличным садом и глухим забором, и чтобы заглянуть за него, нужно было вставать на цыпочки.
Дмитрий Христофорыч занимал у нее большую комнату, на втором этаже с большим окном и с выходом на крохотный балкон. Именно этот вариант и понравился постояльцу – свет для художника очень много значит. Скоро из постояльца он превратился в постоянного жильца.
По началу, он еще пару лет ходил с мольбертом на этюды, благо живописных мест в деревне и окрест довольно много, и даже писал большую живописную картину с речкой «Талька», с лугом за ней и опушкой дубового леса. Куда потом эта картина делась, никто не знает.
Через пару лет с мольбертом его уже не встречали. Выходил он только до сельмага и сельсовета, она же почта. Со всеми здоровался, но как-то… сухо что ли, в разговоры не вступал, если и отвечал то «да» и «нет». Ну, к нему и не приставали – не хочет человек обчаться, ну, и Бог с ним. Но после случая с порушенным памятником Ленину у сельсовета, когда он неожиданно принял активное участие в восстановлении справедливости, и почти за свой счет соорудил новый памятник, но уже товарищу Сталину И.В., все поменялось. После этого сельчане его шибко зауважали.

В деревне калитки никто не запирал. А тут… Матвей торкнулся было в металлическую дверь в заборе – закрыто. Подумал про себя «Окопался, вражина… все равно достану». Но не лезть же через забор, высоковато. Стукнул пару раз по железу и тут увидел кнопку звонка. Надавил и держал, пока не услышал шлепающие по лужам шаги
- Кого нечистая на ночь глядя несет?
- Наталья, отворяй, полиция.
- Ты штоль, Матвей Иванович? – открыла дверь Лукьянишна, зябко кутаясь в кофту, под зонтом и в резиновых ботах, - заходь быстрее, не лето…
- А ты штоль наряд полиции с автоматами ждала? Постоялец твой дома?
- Так не вызывали мы никого. А Дмитрий Христофорыч, где ж ему быть… вона на мансандре свет жжет. Проходь в дом скорей, да свою одежку на веранде повесь, пусть стечет. А чой-то ты при параде, Иваныч?
- Так надо.
Матвей только зашел в дом, как со второго этажа раздался голос Христофорыча
- Это кто же звонок чуть не оборвал? Кто у нас, Наташа?
- Это Матвей Иванович, участковый.
- Ну, так чай накрывай гостю, я через пару минут спущусь…
«Не иначе улики прячет… но и мы не лыком шиты» - подумал Матвей – мы издалека начнем, а уж потом «расколем»».
Наталья Лукьянишна накрыла чай и ушла к себе, а со второго этажа спустился в длинном темном махровом халате Христофорыч. Без очков, он уже был меньше похож на Калинина. Христофорыч заметив «наряд» Матвея, ухмыльнулся про себя
- Нуте-с, давайте пить чай. Чего стоим, присаживайтесь к столу. «В ногах правды нет» и как добавил один поэт «но правды нет и выше». Матвей Иванович, я вижу, что вы не просто так на огонек заглянули, а дело какое есть. Ну, о деле, если таковое имеется, мы уж после чая поговорим.
«Усыпляет бдительность… известный прием» - подумал Матвей, вслух же сказал
- Да, дело-то пустяшное, можно и позже… даже и не сегодня. А так… хотелось с вами поближе познакомиться. Раньше все было не с руки, как-то не получалось.
- Ну, вот и славно. Вы варенья побольше кладите, да на крендельки налегайте, у Наташи они особенные…
- Благодарствую. Вы, Дмитрий Христофорыч…
- А давайте мы с вами на «ты» перейдем. Мы вроде бы одного возраста, можем и просто по имени.
«Так, воспользуемся другим приемом» - подумал Матвей, достал и поставил на стол бутылку «Столичной»
- Ну, Дмитрий, для этого нужно ну, и… закрепить нашу встречу. Благо, погода шепчет.
Христофорыч улыбнулся, погладил свои усы и, оглянувшись на дверь, тихо сказал
- Для такого дела нам, пожалуй, лучше подняться ко мне наверх. Похоже мы надолго. Не будем мешать отдыхать Наташе. Сейчас пошарю в холодильнике, что у нас есть к такому «чаю».
Поднялись на мансарду. Матвей ожидал увидеть много картин на стенах или какой-нибудь компромат на жильца, но ничего такого не нашел. Правда, в углу стояло несколько повернутых к стене рамок с картинами. На столе куча бумаг, отметил - не документы, пара стульев и кровать.
- Вот такое мое прибежище – сказал Христофорыч, сдвинул бумаги на край стола и сервировал нехитрый «банкет».
- Вот ты, Дмитрий…
- Можно короче – Димыч.
- Не солидно как-то, вроде бы не пацаны. Ну да ладно. Вот ты художник. В Испании небось бывал.
- Проще сказать, где я только не бывал. Почти всю Европу исколесил. Все же я действительный член-корреспондент Академии художеств. Мог себе позволить. Да и когда только обучался еще, тоже приходилось.
- А это как член-корреспондент? Это вроде к прессе…
- Попроще говоря – академик. Давайте сначала поднимем хм… «бокалы» за более близкое знакомство.
- Это с нашим… с академиками, понимаешь, не приходилось…
Выпили, захрустели малосольными огурчиками. Матвей решил, что пора…
- А вот скажи, Дима, что за отчество у тебя такое - Христофорыч? У тебя что, корни испанские?
- Матвей, ты чего? Христофор это греческое имя. Означает «Несущий Христа». В России давно используются. Христя, Христоня, Христоша и даже Тоня. Мой отец, Долгов Христофор Петрович, был в свое время известным зодчим, церкви, соборы строил.
«Это надо же, как я пролетел - подумал Матвей - или все же, это только маскировка? Еще проверим…». В слух же сказал
- Значит, говоришь, церква возводил, православный значит был. А сам ты как? Ну, к церкви? Или по второй сначала, за родителей наших. Мой-то вот крестьянствовал.
- Да и мой дед тоже из крестьян. Выпьем за помин наших предков.
Молча выпили. Задумались, каждый о своем. Но вдруг, Христофорыч улыбнулся
- Вот ведь какой интересный разговор у нас намечается. У Федора Михайловича Достоевского есть, за точность цитаты не уверен – «Как сойдутся русские мальчики, немного выпьют и тут же первым вопросом у них «Како веруеши, али вовсе не веруеши».
- Не читал… как-то не до этого было.
- Ну, еще есть время почитать. Очень полезное, надо сказать, занятие. А про веру я так скажу. Бог есть и это не требует доказательств. В этом даже атеисты, про себя, разумеется, не сомневаются… как жизнь прижмет, креститься начинают… Что до меня, то я верую в Единого Создателя и в Сына его воскресшего Христа. Вот только в церкви сам был, может полсотни лет назад еще с отцом. Да, для моей веры и не нужны посредники, кои в церкови служат, потому твердо знаю, что Бог во всем, и во мне в том числе. Приступая к новой картине и даже к этюду, всегда про себя прошу у Создателя благословения. Про тебя я не спрашиваю, если захочешь, сам скажешь, а нет, твоя воля.
- Дима, отчего ж, я вроде бы атеистом воспитан, а как увижу красивый закат или еще что красивое, невольно подумаю, «Господи, хорошо-то как». Одного не понимаю, как можно тот же красивый закат на фотографию или картину перенесть? В них эта самая «Господи» пропадает.
- Тонко подмечено. Вот за это мы по третьей и выпьем. За красоту мира, что нас окружает.
- Возражений нет.
После третьей Матвею неудержимо захотелось закурить и это незамеченным не осталось.
- Матвей, я уже пятнадцать лет не курю, но тебя понимаю. Ты можешь дверку на балкон открыть и подымить.
Матвей достал свою «Приму», открыл дверь на балкон и жадно затянулся сигаретой. Дождь, кажется, стал стихать и стал виден берег речки и горизонт с вечерним закатом, лучами последними подсвечивающими тучи. И эта картина его почему-то сильно взволновала. А еще он подумал – «Ну не может быть, чтобы такой человек, с такими мыслями, которые и его самого, правда не так складно, но посещают, шпионом быть, не сходится все». И вдруг его словно током шибанула неожиданная мысль. Он скомкал окурок в кулаке и, не зная, куда его деть, сунул в карман. Повернулся и взволнованно изрек
- Дима, захотелось мне вдруг часовенку поставить вон там, на взгорке, на берегу речки нашей. Бабки-то наши в церковь по праздникам в Будановку шесть верст топают, а тут им рядом…
- Матвей, замри… чуток постой так.
Христофорыч уже сидел за столом с доской на коленях. На доске закреплен лист бумаги и Христофорыч быстро углем делает набросок. Это «чуток» растянулось минут на пять, во время которых у Матвея его восторг немного угас. Наконец, Христофорыч бросил уголь, отложил доску с наброском и удовлетворенно откинулся на стуле
- Пока хватит, Матвей. Садись наливай себе, а я больше не буду.
- Пить одному не сподручно как-то. Дима, я тут что хотел сказать…
- Я все слышал. И очень рад, что тебя посетила такая мысль. Ладно, так тому и быть тридцать грамм… не больше. За будущую церковь.
- Я говорил о часовенке.
- И за нее тоже. Не знаю, разрешат ли только церковь здесь поставить, жителей для прихода в деревне маловато. Но есть одна идея как из города привлечь людей на ПМЖ. Домов заброшенных много, участки большие, поди по полгектара каждый. Поделить и разрешить дачное строительство с правом прописки. Как-то так. Можно тогда и с газом подумать.
- Ух, ты! Мы бы сами до этого не додумались. Надо собирать сход.
- Ты погоди с собранием. Для начала стариков, да мужиков-«заробитчан», что на терминале пасутся, надо подбить на часовенку. Вот на тебя, как на представителя власти, пусть и бывшего представителя, это дело и возлагается. Еще один вопрос, что у тебя с ногой? Только не говори, что «бандитская пуля» как один мент в каком-то дурацком сериале не уставал повторять.
- Да нет, лет пятнадцать назад пошел в лес, который как свои пять, замечтался, да в овраг и загремел. Ногу сломал, часа три выбирался… плохо видать кость срослась. А я в свою очередь тоже спрошу. Как академик из Москвы к нам попал?
Христофорыч немного подумал, потом положил локоть на стол, в ладонь пристроил бородку
- Наверно устал. Устал кому-то, да и себе самому что-то доказывать. В Академии люди разные хорошие и не очень, каждый со своими мнениями, часто противоположными. Одним словом суета сует. Так я взял и всю свою недвижимость детям и внукам оставил, а сам решил пешком по России, с котомкой за плечами.
- В народ, стал быть, как Лев Толстой?
- Похоже. Только деревня мне эта чем-то приглянулась, сам не пойму чем. Думал немного поживу и дальше, а оно вон как вышло – больше десяти лет живу… - и без паузы вдруг спросил - А теперь Матвей и ты мне ответь, по какому делу меня посетил товарищ старший лейтенант полиции?
- Я хотел…
- Матвей, ты погоди отвечать. Я попробую угадать. По тому, как ты вошел в дом, да и еще по некоторым признакам, да полунамекам почувствовал я, что ты меня в чем-то подозреваешь. Это правильно – бдительность и в мирное время важна, тем более, когда идет СВО. Но я сильно надеюсь, что я сумел рассеять все твои подозрения. Угадал?
И тут Матвей сам «раскололся». Хотя не до конца.
- Дима, я зашел узнать, ты на временный учет вставал?
- А надо?
- А как же? Если что с тобой, не дай Бог, случись, а в деревне не знают, кто ты и откуда… ну, и прочие сведения. Кто будет отвечать? Скажут, не досмотрели.
- Логично. Только я наверно здесь на ПМЖ останусь. А насчет прописки, если таковая нужна, ты у Председателя Правления…
- У Раисы Максимовны
- Узнай у Раисы Максимовны. Заодно от своего имени провентилируй вопрос по поводу образования из деревни СНТ.
- Это?
- Теперь деревня под властью района, а Садовое Некоммерческое Товарищество, обладает своей властью распоряжения землей и строениями. Приток жителей требуется.
- Готов послужить родной деревне. А бревна для часовни мы уже теперь начнем готовить.
- Стоп. Давай договоримся. Часовня будет кирпичной, из облицовочного кирпича темно-красного. На железобетонном фундаменте. Все материалы я беру на себя, средств у меня хватит. Проект тоже мой. За вами бетонные и кладочные работы…
- Даже, если старики не смогут, то я сам… один…
- Нет, Матвей, здесь обязательно должен быть коллективный труд, чтобы потом каждый мог сказать, это моя часовня, я ее строил.
- Нет, хороший ты мужик, Дмитрий Хрестофорыч… хоть и академик.

Домой Матвей возвращался уже поздно. Полнеба уже очистилось. Засмигали умытые дождем звездочки. На душе было как-то трепетно и тепло, толи от выпитой водки, ну чего там, двести пятьдесят грамм всего – дробина, толи еще отчего, непременно радостного и невыразимого словами. Почему-то припомнились русские мальчики с их «како веруеши…». Надо бы у Любовь Михайловны попросить книгу писателя Достоевского. У нее наверняка есть, все ж как-никак сельская интеллигенция…
Шел, предвкушая, что вот, по весне, начнется общественная работа, по которой соскучились руки. А еще бережно нес свернутый в трубку свой портрет, написанный самим академиком живописи, ставшего теперь его другом.

5. Бобыль

После случая со «спящей ячейкой», что-то в деревне изменилось. Виной ли тому, вернувшееся тепло последним отголоском лета в середине октября, толи ставшее уже необычным после многолетнего перерыва, появление на улицах деревни Христофорыча с мольбертом.
Он быстро шагал по деревенской улице, вдруг останавливался, устанавливал свой мольберт и начинал быстро-быстро делать зарисовки хат, деревьев с голыми ветвями, луж на дороге, сидящих на завалинке греющихся под осенним солнцем старичков. Потом также быстро сворачивал свое «хозяйство», снова быстро топал своими длинными ногами дальше, до следующей внезапной остановки…
А еще прошел слух, что он пишет портреты всех желающих и, дескать, тем, кто ему позирует, за час платит аж триста рублей. Слух этот распространяла жена Матвея Ивановича, Пелагея Никифоровна, а желающих водила показывать, разумеется, в отсутствии мужа, «портрет» Матвея, написанный академиком живописи, и теперь в рамке висящий на стене на самом видном месте,.
Когда Матвею доложили о действиях его супруги, было очень похоже, что они шибко поссорились и Пелагея «прикусила язык». Но было поздно…
Когда Христофорыч в очередной раз вышел на этюды, Матвей подошел, поздоровался. В ответ услышал неопределенное мычание, поскольку в зубах у Христофорыча в это время была кисточка. Наконец, кисточка ушла в руку и он обернулся.
- Матвей, до меня дошли слухи… через Наталью…
- Дмитрий, я уже Палашке хвоста накрутил.
- А ты знаешь, я в долгу у тебя.
- За шо?
- За то, что ты меня разбудил. У меня снова появилось желание творить. Благодаря твоему визиту. Как-то так. И то, что селяне болтают, в этом я вижу большой смысл. Так что не в службу, а в дружбу… по своему разумению составь-ка мне список тех, кто желал бы позировать мне. Захотелось мне вдруг создать галерею местных старичков. Но больше двухсот рублей за сеанс не дам. Предупреди.
- А потом что, отправишь эти портреты на выставку в столицу?
- Ошибаешься мой дорогой друг, галерея эта будет висеть в сельсовете, вместе с живописными видами деревни, которую, чует мое сердце, в ближайшем будущем ждут большие перемены к лучшему.
- Вот ни хрена себе… деревенская картинная галерея!
- Да вот еще что… в деревне есть столяр хороший?
- А как же. Трофим Васильевич у нас и столяр и плотник. Почитай все рамы оконные, наличники да двери, его рук дело. У него и мастерская с разными струментами имеется.
- Это который лысый? Так он наискосок от меня проживает. Я, пожалуй, сам к нему зайду, хочу заказывать у него подрамники и рамы для картин и портретов. Не хочу на стороне заказывать.
- Он все могет. И крышу да маковку для нашей часовенки ему можно тоже доверить – соображает.
- Ну, вот и отлично. А теперь извини, я продолжу творить… Да, твой портрет в цвете, тоже будет, а то у тебя только эскиз на скорую руку…
- Благодарю… от палки Палашкиной он меня спас тогда.
Матвей попрощался и пошел окрыленный еще одним заданием. А Христофорыч закончил свой очередной этюд и уже собирал свой «струмент», когда в конце улицы появился старик, которого прежде он не встречал. Христофорыч чуть не присел от радости. Вот этот типаж! Ну, прямо «Лесовик» из сказки, прям Дух Леса.
«Лесовик» оказался действительно весьма живописен. Росту среднего, широк в плечах, крепного телосложения. По виду около семьдесяти. Одет в старый ватник, лоснящийся до эффекта блестящей кожи, брезентовые штаны заправленные в «кирзачи». Под ватником вязаный, неопределенного цвета, местами заштопанный белыми нитками свитер. На голове ушанка с торчащими в стороны «ушами». За спиной вещмешок
Но самое примечательное было лицо, обветренное и обожженное солнцем. Волосы совсем седые до плеч, борода веером по грудь, густая и тоже седая, но еще местами чернеющая. На лице крупный и рыхлый нос «картошкой», брови густые «домиком» вздернутые на лоб, между ними две волевые глубокие морщины, придающие носителю некоторый страдальческий вид, но глаза с сетью морщин в углах живые, веселые и чуть с прищуром…
«Лесовик» подошел, слегка отстранил Христофорыча от мольберта и стал почти вплотную рассматривать этюд. Ни тебе здрасте, ни…
- Вот тут, - длинный палец его ткнул в этюд – тень надо бы погуще положить, а небо больше выбелить треба, все же осень
Христофорыч слегка оторопел и почему-то стал оправдываться как ученик
- Да, я хотел… вот только начал…
«Лесовик» повернулся к нему. Склонив к плечу голову, взглянул, снизу вверх на Христофорыча, хитро улыбнулся и протянул руку
- Николай. Про тебя все знаю, сороки натрещали. Пишем, значит? Ну-ну. Моя хибара вон там, самая последняя. Жду завтра к вечеру, погутарим. Самогон не пью, не приноси. А сейчас, я спешу, автолавка ждать не будет.

Христофорыч почти угадал. Николай Васильевич Кречет, полвека уже работал лесником, а потому в деревне его видели очень редко. Лесное хозяйство его было очень большим – пять километров, почти до села Будановки, в длину, да в ширину не менее четырех километров. Через этот лес была только одна торная дорога на Будановку. Где-то в самой чаще леса у Николая Васильевича была еще заимка, где он и обитал с весны до первого снега, появляясь в Кречетах только пополнить запасы, да поправить грядки в огороде.
На следующий день, как только солнце стало клониться к закату, Христофорыч, так, на всякий случай захвативший с собой мольберт, без труда нашел «хибару Лесовика».
Дом оказался очень старый, слегка покосившийся, почерневший, крыша мохом пошла, а у трубы появилась ветка какого-то растения. Два оконца со ставнями, расписанными когда-то цветами, теперь же с сильно облупившейся краской. Участок, огороженный плетнем, давно не кошеный, заросший.
Николай что-то ладил под навесом за домом, стуча по небольшой наковальне молотком. Сегодня он был без ватника и свитера, волосы заправлены в «хвостик». В трениках с заплатами на коленях, застиранной тельняшке, на плече, свободном от загара красовалась едва заметная наколка из двух парашютов. Заметив Христофорыча с мольбертом, ухмыльнулся, кивнул ему и, не отрываясь от работы, махнул рукой
- Иди в хату, я скоро…
Христофорычу пришлось чуть пригнуться, чтобы не стукнуться о притолоку. Электрической проводки не заметил, равно как и выключателя. Но под потолком висела и чуть горела керосиновая лампа «летучая мышь». Печь с плитой, на которой в чугунной большой сковороде что-то шкворчало. У окна два крепких табурета, стол без скатерти, на столе банки солений – грибов, огурцов, помидоров. Два граненых стакана и большая бутыль зеленого стекла. Напротив узкой кровати вся стена завешана рисунками. На них как бы прослеживалась жизнь одной особы женского пола – от девушки с длинными распущенными волосами в длинной белой рубашке, выходящей видимо из бани, до старушки в каком-то черном явно траурном одеянии. Рисунки были так себе, на уровне начинающего художника. Не было сомнения, что на рисунках была одна и та же женщина. Кого-то она напоминала, но Христофорыч никак не мог вспомнить, впрочем, он и не старался…
Но не это больше всего поразило Христофорыча. Над кроватью, почти под самым потолком висела длинная полка, на которой выстроились 200 томов «Всемирной литературы». Где-то уже ближе к сто шестидесятому тому, из книги торчала закладкой деревянная школьная линейка. Там же заметил несколько альбомов мировых художников и три-четыре учебника по живописи, по корешку одного узнал и свою книгу «Начальные уроки рисования»
На пороге появился Николай. Прибавил фитиль в лампе, стало светлее.
- Экономлю на электричестве. Так сказать, «назад к природе». Нуте-с, первое знакомство с моей берлогой ты уже произвел, переходим ко второй фазе. Кстати, я почему-то так и подумал, что ты придешь со своей треногой. Помню, как ты хищно глядел на мою физию. Что очень захотелось запечатлеть? Может быть чуть попозже. А пока на правах хозяина, приглашаю к столу. Спаивать не буду, обещаю, но… вот ты знавал Григория Макарыча?
- Да, встречались.
- Так вот в сём сосуде, - показал на бутыль - по его рецепту настойка на берёзовых бруньках. Медицинский спирт, родниковая вода и собственно бруньки. Выпьем за знакомство, Дмитрий… э…
- Просто Дмитрий.
- Отлично. Сейчас откроем банки… Ах, ты, едрена вошь, чуть не спалил закусь - С плиты снял сковороду и поставил на стол. Крышку открыл. – Утка тушеная с яблоками и картошечкой по собственному рецепту. Сейчас плошки, вилки достанем и приступим.
Выпили, закусили грибочками.
- А теперь можешь заваливать меня вопросами. Я про тебя почти все знаю, ко мне в лес захаживают бабки, вроде наружного наблюдения, много чего выбалтывают, любая разведка обзавидуется. Что про меня, то я, говорят, в лесу родился, мать по ягоды пошла, хорошо не одна, с подругами. Так что меня под березой и приняли на свет. Выходит, я лесной человечек. Правда, не всегда таким был.
- Коля, ты мне вот что скажи. Вот эти тома, ты их все прочитал? Я, например, с четверть от этого количества к стыду своему не читал.
- Пока на сто пятьдесят шестой книге. Одолеваю помалу. Тут дело вот в чем…- помолчал немного - Был у меня друг армейский, Виталик Шустов… В Афгане побратались. Он с какого-то будуна с литфака со второго курса в солдаты добровольно… много чего мне рассказывал. Так что, давай, в память о нем, и за всех погибших и покалеченных в той сраной стране, выпьем.
Выпили молча, закусили утятиной.
- Так что с Шустовым потом?
- Ты вон бедрышко бери, налегай. А с Витей… с осколком рядом с сердцем потом недолго жил. После похорон его, мне от него посылка пришла вот с этим собранием. Завещал он мне его… от корки до корки. Вот, читаю. Просвещаюсь. Школу-то кое-как… да и какая школа в селе, когда дел в колхозе непроворот… А школа в колхозе у нас тогда была средней, мальцов было много. Теперь-то в этой школе и сельсовет, и почта, и клуб хмм… для кому за… Это теперь… ну да сам небось видал.
- Коль, а вот эти твои рисунки?..
- Об них позже, лады? А мы еще по пол стакашке дерябнем и тогда за дело. Я уже все продумал. Композицию, свет… ну и прочее. Ведь ты же за этим пришел, понимаю.
- Пожалуй, я больше не буду. Крепкая у тебя настойка. Рука будет плохо слушаться.
- Ну, гляди. Академику виднее… а я приму на грудь.
Пока Христофорыч устанавливал мольберт, Николай сходил за дровами, хотя у печки были еще поленья. Лампу снял из-под потолка и поставил на большой сундук. Дверцу печи оставил открытой, чтобы огонь давал дополнительный подсвет, а сам сел подле на низенькую скамейку.
- Вот, господин художник, натура готова. Можешь командовать. Извини, парадного камзола в моем гардеробе обнаружить не удалось. Рисуй, как есть.
Христофорыч сделал свою треногу пониже, приставил рядом табурет, сел. Посмотрел, потом отодвинулся чуть ближе к двери.
- Коля, ты прислонись-ка левым боком к стене. Угу… волосы распусти, справа прядь пусти на грудь. Так сойдет… Колени к себе ближе и повыше. На колени руки сложи. Нет, не «в гребенку», а рука на руку. Голову чуть ниже… это много… и чуть на меня… Отлично.
- Неподвижно сидеть?
- Желательно. И можешь пока разговаривать. Рассказывай, что хочешь, но когда скажу «стоп», замри и задумчиво так смотри на огонь. Нет, не так, глупо выглядишь… просто смотри. Удобно сидеть?
- Вполне.
- Тогда приступим. Рассказывай, о чем хочешь.
- Ты, Дима, спрашивал о рисунках, что у меня за спиной? Оценку не спрашиваю, сам знаю, что они никудышные. По твоей книжке пробовал рисовать, но видать руки у меня «крюки», не шибко приспособлены. Ладно, я не об этом… Сказать тебе почему я бобылем стал? Не был женат, да и родных у меня не осталось.
- И как ты совсем без женщин? Целибат принял?
- Ну, почему… раньше, когда невмоготу было терпеть, в Будановку по ночам к одной вдовушке захаживал… может раз в месяц… Как говорится, без любви и обязательств… но это теперь в прошлом… Дальше расскажу о том, о чем еще никому никогда не рассказывал. Ты первый… Пожалуй, начну с самого начала.
Во втором или третьем классе, сейчас не вспомню, появилась у нас в классе новая учительница, только из института по распределению к нам. Молоденькая такая, было ей тогда двадцать один или два. Ну, я в нее сразу, с первого взгляда влюбился по уши. Казалось мне, что кроме нее я видеть больше ничего не хочу. Ходил за ней по пятам как… щенок какой. До дому провожал каждый день. Ну, правда не рядом шел, чуть поодаль. Знаю, что это нормально. Все малыши в своих первых учителей влюбляются… после мамки, конечно…
Что я тогда вытворял… и смех и грех. Письма вздумал ей писать любовные. В сказках разные нежные слова выискивал. Вроде, «Краса моя ненаглядная», «Свет очей моих»… Теперь вспоминать забавно, а тогда с таким упоением и туканьем сердца писал. Ну, и подбрасывал ей незаметно. Не знаю, читали ли. Когда летом уезжала в отпуск, такая тоска на меня находила. Считал дни, когда этот ее отпуск закончится. Конечно, она замечала, что я к ней неравнодушен. Только головой укоризненно качала, а я краснел до затылка. Итак год за годом не проходила эта моя влюбленность. Да… это уже в восьмом классе под новый год было… тогда она уже у нас преподавала только историю, подловил момент, когда она была одна, ну и признался в любви… что-то лепетал, не помню уже…
- Стоп. Замри, смотри на огонь. Хорошо. Еще чуток… все, можешь продолжать.
- Посмеялась она тогда надо мной. Не обидно, но как-то так… будто ей самой неловко стало. А я возьми и ляпни, что мол, готов на ней жениться, через полгода, когда шестнадцать исполнится. Но даже если она не согласится, чтобы не случилось в жизни, я буду любить ее вечно, до самой гробовой доски… Вот какие воспоминания нахлынули… будто вчера было все. Дима, я, пожалуй, еще выпью. Я запомнил, как сидел, ты не волнуйся, будет точь-в-точь.
- Коля, мне-то что, это ты так сильно разволновался. Ладно – пауза. - А про себя Христофорыч подумал «Ну и как такой романтизм можно передать на холсте? Тут одним старанием не отделаешься».
После небольшого перерыва, в который Николай полный стакан настойки хватанул, а потом еще свернул и закурил большую самокрутку с табаком собственного производства. Наконец устроился в прежней позе
- Ладно, погнали дальше. – и вдруг весело рассмеялся – вспомнил… В то время у нее уже был жених, тоже из приезжих. Константин. Такой тощий очкарик. Мы его глистом звали. Преподавал у нас математику. Как же я его ненавидел, ты бы знал. Похоже, что моя любимая ему про меня все рассказала. Он как вызовет меня к доске, так посмеиваться начинает. Я готов был его только за это убить… ну и тоже… то дохлую кошку ему в гардеробе в валенок суну, то еще какую пакость выдам. Х*лиганил, одним словом, но ни разу не попался на месте преступления. И как же я радовался, когда его перевели… или сам ушел, не знаю, в другую школу в областной центр. А она… каждый раз, когда встречалась со мной, всегда губы поджимала чтобы не рассмеяться. А в глазах такие веселые искорки бегали… с ума сойти, не встать… А однажды… зимой было, увидал случайно, как она из бани в одной длинной рубашке, прилипшей к телу выскочила на мороз и в сугроб… я думал в обморок грохнусь. Не помню сколь тогда стоял, схватившись за плетень чтобы не упасть…
Потом школа кончилась, на выпускном вечере, в коридоре школы подкараулил ее. Сам не понял, как получилось. Только я обнял ее и поцеловал в губы. Думал все – сщас по мордам получу. А она только тихо так сказала «Не надо так, Коля. Ничего не выйдет у нас с тобой». У меня и руки опустились. Стою дурак-дураком и слов не могу никаких найти. А она только отрицательно покачала головой, шепнула еле слышно «прости», и ушла… И опять все лето без нее промаялся.
Потом, осенью уже, в армию меня и еще троих пацанов вся деревня провожала, все нас целовали, обнимали. Вот тут и она ко мне подошла и поцеловала сама на прощание, посмотрела на меня такими грустными глазами и шепнула только, «береги себя». А я ей в ответ «дождись меня, слышишь»… Опять мотнула головой. Мол, нет, «не надейся» и ушла не оглядываясь…
Христофорыч уже давно не рисовал, просто сидел и слушал невольную исповедь Николая-Лесовика и вспоминал, свою жизнь, были ли в его жизни подобные моменты? Наверное, были, только он в суете жизни успел их хорошенько забыть…
-… Через полтора года вернулся, год Афгана посчитали за два, а она уже замужем, и уже в положении. Меня на курсы в областное лесничество определили на три месяца, а потом поставили сюда лесником… Вот уж… не могу и сосчитать сколь годков…
Николай замолчал, подкинул в печь пару поленьев и уставился на огонь. И столько в его взгляде было невыразимой печали, что Христофорыч вдруг снова схватил карандаш, боясь упустить этот момент, начал быстро рисовать…
Николай же тяжело вздохнул и продолжил.
- Думал все, кончилась жизнь. Тут еще мать с отцом схоронил, друг за другом ушли. Подумал тогда, что и мне пора… только все решал, повеситься или утопиться. Было и такое дело. Да только как раз в это время я и получил тяжелую посылку от Вити. Начал читать ну и увлекся. Читал и все больше и больше удивлялся. Ёлы-палы, это ж сколь за века писатели наворочали. Что ни роман, то все про любовь да про любовь. И много про безответную любовь. И жили же как-то. А я как же? Я что, дурее их? И разом постановил для себя - жить должен, за себя, за Виталика, за книги им завещанные, за всех пацанов, что не успели по настоящему, полюбить. А моя любовь безответная никуда не делася, вон живет себе, детей рожает, мужик у нее работящий. И совсем не важно, что с тобой у нее ничего не получилось, она же рядом… Главное, что я люблю ее по-прежнему. Ведь любят не за что-то, а вопреки всему. Вот такая у меня мысль появилась. Или вычитал где… неважно и это, в конечном счете. Главное, что я радуюсь. Радуюсь, что люблю эту женщину, мой лес, любую погоду. Лесу-то я могу говорить о своей любви сколь угодно… могу орать, но лучше шепотом, интимнее что ли выходит. Главное, поверишь ли, лес… он-то мне всегда отвечает взаимностью. По-разному – то шепотом листьев, то скрипом стволов, а то «морзянкой» дятла. Это ли не счастье? – Николай посмотрел с хитрецой на Христофорыча - А тут еще в деревне поселился художник, и вроде как по слухам тоже, как я одинокий, бобыль стал быть. Подумал, чем же я-то хуже? Заинтересовался живописью. И пошло-поехало. Вон, альбомы накупил – Ван Гога, Гогена, Пикассо… Вот тогда я и начал пробовать рисовать. Поначалу каракули совсем детские выходили. Книжки недавно купил… твою книжку промеж прочем. Потом что-то потихоньку стало получаться. Но, как говорится, нет предела совершенству. Кто там из художников на склоне лет начал творить, не помнишь?
- С ходу не вспомню. Так, Коля… эскиз я закончил, не покажу, и не проси. Жди, когда портрет закончу. А если у тебя зуд творческий не угаснет, смогу тебе давать уроки по рисунку, а потом уж и…
- Согласен. Но при одном условии. К тебе на уроки ходить не буду, через всю деревню переть не с руки. Ко мне сюда тоже не стоит. Болтать начнут – что может быть общего у академика с бобылем лохматым, которым только малышей пугать бабайкой. А вот по весне покажу-ка я тебе мою заимку. Вот где простор для художника. Шишкину, Репину такие пейзажи и не снились. Вот там и покажешь свой мастер-класс.
- Коль, последний вопрос. Если не секрет, на рисунках твоих…
- Хреновый я пока художник. Ты эту женщину, которую я до сих пор люблю больше своей жизни, знаешь. Это…
- Постой, постой. Посвети-ка поближе… так-так-так… ага. Все понятно. Это Любовь… кажется Михайловна. Угадал?
- Вишь, ты только угадал… а я хочу научиться так, чтобы не угадывали, а узнавали с первого взгляда и восхищались. И будь спокоен, я этого непременно добьюсь.

Портрет Бобыля, Христофорыч закончил только к весне. За это время он успел написать с десяток портретов стариков и старушек, несколько видов деревни, а портрет Николая никак не хотел получаться. И только весной, рано утром, когда солнце только заглянуло в его мастерскую и осветило краешек портрета, Христофорыч вдруг схватил узкий мастихин, смешал на палитре краски и двумя пастозными мазками завершил работу.
Повернул потрет к солнцу, сам отошел к окну и себе самому сказал «вот теперь в нем есть не только Бобыль-лесник. В этом портрете теперь есть Любовь… и моя тоже, наверно».

6. Часовенка
Весна в этом году наступила ранняя, дружная. Уже к середине марта снег полностью сошел. И деревня вышла из зимней спячки.
Хотя спячкой это было сложно назвать. Незаметная глазу работа кипела. Раиса Максимовна всю зиму обивала пороги областных чиновников с документами и пробила таки решение о реорганизации деревни. Теперь деревня стала иметь статус СНТ «Кречеты». На общем собрании ее же и избрали Председателем этого Товарищества. Сельчане, у которых приусадебные участки были по гектару и более (кто их мерил), сами ограничили себя площадью в тридцать соток. Заброшенные дома и участки, отошли в общий фонд. Земельный фонд получился приличный, примерно 500 участков по 10 соток. Вот эти участки и стали основой СНТ.
У Христофорыча проект часовни тоже готов. Неизвестно, сам ли он его делал или же использовал свои связи, это неважно. Главное, что подробные чертежи и расчеты уже были в одной папке, а смету по материалам посчитала на своем стареньком арифмометре Анна Анисимовна. Получилось дороговато, Христофорыч схватился за голову, на такую смету он явно не рассчитывал, но старички его успокоили, обещая потрясти своих детей и внуков, так что «спонсорских» средств на благое дело оказалось более чем достаточно.
Неожиданностью стало и то, что внучка Григория Макарыча, Татьяна Николаевна Рощина, на выборах в губернаторы области не прошла, но стала вице губернатором, что тоже большая должность, обещала сделать хорошую дорогу и вообще помогать, чем сможет.
Да, вот еще. Редакция газеты «Губернский интеллигент» обещала рекламную компанию СНТ, что тоже немаловажно.
Так что перемены начались…

На берегу речки «Талки», на пригорке побросав все домашние дела, собралось полдеревни. На площадке, где будет стоять часовенка, колышками обозначен периметр будущего фундамента, и уже вовсю работает техника.
Маленький экскаватор с ковшом, в его кабине Наталья, жена Сергея из Будановки. Сам же он дремлет в кабине старенькой полуторки, из кузова которой торчат металлические прутья. За работой наблюдает Матвей Иванович, стоящий поодаль в гордой «наполеоновской» позе. Только вместо треуголки у него милицейская фуражка. Про себя размышляет «Да, мы бы с мужиками корячились целый день, а этой крале, этой новой родственнице Наталье, похоже, шутя понадобится около часа».
- Наташка, а Наташка, слыш, этот твой слушается тебя, не шалит? – это из толпы Надежда Марковна, острая на язык баба, перекрывая звук мотора, крикнула.
- Не-а, всякий агрегат, любит ласку да смазку – смеется Наталья, похлопывая по рычагам.
- Да я не про твой трактор, а про вон того, кто в кабине спит. А ты чем его смазываешь?
- А… ну, этот-то уже полгода без смазки трудится, особливо по ночам. Борщ со сметаной ему в бак заливаю, и еще кой-чего… но в меру.
Бабы захохотали, а Матвей на них цыкнул
- Ша, бабы. Ответственная работа, не отвлекать хиханьками да хаханьками. На день ребятишки по собственной инициативе отпросились из Будановки. Поди, там тоже скоро пахать будет нужно.
Наталья на секунду глушит мотор
- Дядя Матвей, да мы ж свое наказание отрабатываем. Сергей тогда на себя вину принял, а за рулем-то я была. Теперь вот вдвоем исправляем. Да и так бы приехали, соседям помочь. Арматуру вон привезли для фундамента, наш директор выделил. Закончим часа через три, а там батюшка Михаил обещался подъехать, освещать место будет.
- Батюшки-святы, бабоньки, да чего ж мы стоим-то. Хотя б приодеться по такому случаю. Побегли.
Бабы в рассыпную, а Матвей тоже встрепенулся
- Елы-палы, арматура арматурой, а опалубку с чего лепить? Я побежал за досками, да за Трофимом. Вы уж тут… - не досказал своей мысли, заковылял в деревню

Управились до обеда. Осталось только залить бетон. Но бетон заказан только на послезавтра. А пока все разошлись по домам обедать. Само собой Сергея с Натальей Матвей повел к себе.
Пелагея Никифоровна, жена Матвея с обедом постаралась на славу и даже поставила на стол чекушку. Сергей пить отказался, Матвей, помня, что еще предстоит встреча с попом, отказался тоже, чем ну оченно удивил хозяйку. Еще подумала про себя «уж не заболел ли».
Во время обеда, женщины успели «обсудачить» все новости двух деревень. Под конец Сергей переглянулся с Натальей и произнес
- Дядька Матвей, спасибо за обед. Тут у нас к вам небольшое дельце. Наслышаны мы, что собираетесь организовать садовое товарищество…
- Что значит, «собираетесь». Уже на деле существует СНТ. На днях вот приедет с области землемер, будет участки определять – с гордостью заметил Матвей. - А что за дельце?..
- Да вот, решили мы вступить в ваше Товарищество. Хотим свой дом построить. С родителями конечно совсем неплохо, но…
Пелагея Никифоровна хмыкнула - Но свое-то хозяйство… это… свое хозяйство… правильно?
- Палашка, погодь… дай сказать. То, что надумали, это хорошо. Тут я вам помощник. Пишите заявление и считайте, что уже вступили. Тока как же быть с вашей работой?
- Матвей Иванович, это все просто – вклинилась Наталья, - мы сможем к осени машину купить… подержанную немного, но на ходу. А зимой по сугробам на квадроцикле. Так нам отсюда полчаса и на работе. И еще… пусть Сергей скажет.
- Дядька Матвей, я бетономешалку привезу, раствор мешать, вот, батя на прокат дал. С Даниловским карьером договорюсь по песку. И еще смогу привозить цемент и другие материалы для часовни. В свои выходные, конечно. Можете на нас рассчитывать
- Ой, да ребятишки! Ай да молодцы! Узнаю своего брательника, спасибо ему. Вот за вас, да за ваших родителей, я, пожалуй, стопку все же выпью…
Пелагея даже облегченно выдохнула

После обеда все снова сошлись на «стройплощадке». Ждали отца Михаила. Нарядные бабы, каждая с узелком или корзинкой с подношением батюшке, притащили с собой и пару внучат совсем маленьких и писклявых. Бабы стояли и судачили своим кружком, а мужики поодаль дымили как паровозы. Михаил не заставил себя долго ждать, скоро подъехал на «Ниве». С ним его сынишка, малец лет семи. Вслед за его машиной от деревни прибежали любопытные – пара коз, теленок и несколько собак. Прибежали и встали в один ряд. Матвей подумал - «еще не хватает кур да гусей, для полного парада»…
Отец Михаил возглавил приход в Будановке лет пять назад. Молодой, около сорока лет, с реденькой бородой и сильной плешью на затылке. Росту среднего и средней же упитанности.
Как только он вышел из машины, бабы ринулись было к нему под благословение, но он их остановил
- Милые мои, погодьте. Все в свое время. Я даже еще в мирской одежке. Дайте оглядеться - подошел к фундаменту, одобрительно покачал головой, потом оглянулся вокруг, вздохнул полной грудью – Господи, какая же благодать! Лепота! Ширь-то какая. И кому же пришло в голову именно на этом месте часовню поставить?
К нему подошел Матвей, зачем-то снял фуражку и стал крутить ее в руках
- Так, по осени еще вон со второго этажа того дома увидел эту картину природы и захотелось мне вдруг…
Отец Михаил пожал ему руку
- Желание твое понятно, лучшего места трудно и придумать. – И вдруг спросил – Крещеный ли? Почему в церкви я тебя ни разу не видел? Я почти всех прихожан чуть ли не всех по именам помню…
- Матвей я. Наверно, крещеный в младенчестве. А так… все в делах мирских да в заботах… некогда.
- Ладно – улыбнулся широко – поставишь часовню, после поговорим.
Отец Михаил пошел к своей машине. Сынок помог ему облачиться. Потом достал крапильную чашу, налил из бутыли в нее воды. Достал крапило и кадило. В кадило насыпал ладан и поджег. Батюшка взял в руку крапило, и стал ходить вокруг будущего фундамента, читая молитву. Сынок его шел рядом, в одной руке держал чашу со святой водой, другой махал кадилом, при этом успевал корчить рожи и показывать язык козам. Батюшка заметил это и, не прерывая молитвы и орошение площадки крапилом, отвесил ему подзатыльник. Бабы только поджали губы и, крестясь, тоже начали что-то нашептывать. Краем глаза Матвей заметил, что кто-то из мужиков тоже крестится и кланяются, на что Матвей с плохо скрываемой иронией про себя подумал - «Ну, что с них взять… бабы. Мне-то всего этого не нужно. Я-то знаю, что Бог во всем, и во мне тоже. Бог это Красота и Любовь… как сказал Христофорыч. А я с ним согласен на все сто».
Наконец, отец Михаил закончил свой ретуал. Бабы по одной стали подходить для благословения, целовали крест и руку, а его малец собирал узелки с корзинками и относил их в машину.
Матвей с удовлетворением заметил, что меж баб не было ни Любовь Михайловны, ни Раисы Максимовны. Но тут же, уже с удивлением заметил, что Трофим Васильевич и дед Саныч по прозвищу Тихий, тоже подошли к благословению.
Когда отец Михаил закончил благословлять, то подозвал к себе Матвея.
- Вижу, Матвей, что ты далек от церковности, но позволь мне тебя и в твоем лице всех твоих строителей, всех, кто будет помогать в этом благом деле, благословить. - Осенил его трижды крестом…
А Матвей вдруг почувствовал к нему симпатию, а в уме мелькнуло «Вишь вот, у каждого своя работа». Вслух же произнес
– Благодарю, отец Михаил – и как-то неловко протянул сильно помятую тысячную купюру – на Храм Божий примите…
- И тебя благодарю. И жду хоть по большим праздникам в церковь.
Матвей же подумал - «Меня в церковь… ну, это вряд ли, как сказал бы товарищ Сухов».
Уже садясь в машину, отец Михаил махнул рукой
- Когда поставите часовню, зовите освящать. А что нужно для утвари часовни, привезу.
На том и расстались. А Матвей глянул в сторону дома Лукьянишны, увидел Христофорыча стоящего на балкончике второго этажа, рисующего очередной свой «шедевр».

Прошел месяц. На стройплощадке появились все нужные материалы, паллеты с кирпичом и цементом, гора песка, бетономешалка, доски для лесов…
Каменщик в деревне был один, Иван Александрович по прозвищу Тихий, или просто Саныч. Прозвали его так за то, что мог вообще не разговаривать, а только кивать да усмехаться. На все же вопросы за него всегда отвечала его жена Надежда Марковна, дородная баба смешливая и сильно болтливая.
Саныч же - старичок-сморчок, маленького росточка, щуплый с редкой сединой на голове и курносым маленьким носом. Но в деревне его шибко уважали, все печи в деревне были его руками деланы.
И еще была у него одна причуда. Закончив очередную печь, предлагал хозяину подняться к трубе и выпить сто грамм, иначе, мол, дымить шибко будет печь. И действительно, пробовали затопить печь без подъема на крышу, печь дымила, да и только. Но стоило подняться к трубе хозяину дома и принять сто грамм, как в трубе начинался гул от тяги и дым шел, как ему и полагается. Как он проделывал этот «фокус», неизвестно – секрет мастера. Пробовали мужики его напоить да разговорить, выведать этот самый секрет, да только ничего не вышло – чем больше он пил, тем больше «бычился» и так до полной отключки.
Сегодня с утра решили начать кладку. Санычу пришли помогать подсобниками три мужика. Само собой Матвей, Трофим и… Христофорыч в качестве наблюдателя. Замесили раствор.
Саныч долго и внимательно рассматривал чертежи. Потом почесал затылок, взял в руки мастерок, молоток каменщика и отвес, встал посреди площадки и вдруг воздел эти свои инструменты к небу
- Господи, слава тебе! Услышь раба свово Ивана да благослови на труд во имя Своя! Да нерушимой будет воля Твоя в сем будущем творении!
Такого обилия слов от Тихого Саныча, никто никогда не слыхивал. Потом Саныч достал из кармана серебряную монету, похоже, еще царскую, положил под юго-восточный угол часовни, накрыл кирпичом. Протянул от угла бечевку до следующего восточного угла и тоже положил кирпич.
- Раствор… - коротко приказал Саныч. И кладка часовни началась. Других слов кроме коротких команд до окончания строительства никто от него больше не услышал.
Процесс пошел. До обеда было уже выложено два ряда в основании часовни. Трофим ушел, как он сказал, кумекать над рамами для двух оконцев и коробкой для проема двери. Христофорыч отправился по своим делам. После обеда подсобником остался Матвей. В другие дни, подсобники постоянно менялись, но Матвей старался каждый день бывать на строительстве.
Забегая вперед, скажу, к Пасхе, а она пришлась на последний воскресный день апреля, стены часовенки были возведены уже под крышу.
А накануне Вербного Воскресения на сельсовете появилось красочное объявление
«Завтра в 9 часов утра состоится торжественное открытие художественной выставки произведений, художника Долгова Дмитрия Христофорыча. Вход свободный»
К девяти часам следующего дня на крыльце уже стояли: Раиса Максимовна, Анна Анисимовна, Матвей Иванович и сам Христофорыч. Решали, стоит ли натягивать красную ленту, чтобы потом ее торжественно разрезать. Но Христофорыч, нервно мерящий широкими шагами фасад сельсовета, на это только махнул рукой
- Лишнее это. Демократичнее надо, ну, без этого… и… без лишних слов, ни к чему.
А Раиса Максимовна улыбнулась и участливо сказала
- Дмитрий Христофорыч, да не волнуйтесь вы так. Думаю, что не первую же свою выставку открываете…
- Выставку в деревне первую. Волнуюсь потому, что все, что здесь представлено, очень хорошо известно всем селянам, каждый день своими глазами видят эту… натуру.
Наплыва зрителей что-то не наблюдалось. Наконец, Матвей догадался
- Елы-палы… надо было часам к двенадцати созывать народ. Из Будановки наши богомольцы после всеношной, или как там это зовется, тока к шести утра пришли. Чай утомились. Попозжа повалят. Верно, говорю.
И точно. К полудню потянулись бабки нарядные, многие с веточками вербы. Мужики сапоги до блеска начистили, пиджаки надели и даже кое-кто «по городскому» галстук нацепил. Перед входом цигарки да сигареты свои затушили, бороды пригладили…
Одним словом, набилось порядочно народу.
В зале все скамейки сдвинуты, освободив пространство. По стенам висят картины в несколько рядов, чуть не до потолка.
Долго в полной тишине, слышно только шарканье ног, «зрители» переходили от картины к картине. Пока, наконец, кто-то из баб воскликнул
- Батюшки, это я штоль? А я ишо ничего, ишо можно деда свого бросить да молоденького завлечь…
- Ага, а твой дед-то в портрете тож кращий молодец, от тебя не отстанет.
И понеслось… Пошли разговоры с шутками да прибаутками. Каждый, чей портрет здесь висел, старался стать рядышком, чтобы услышать «о похожести изображения с оригиналом»… Только и слышно было тут и там «Ну, прям как живой»…
У Христофорыча, до той поры стоящий у окна и теребящий свою бородку, отлегло, «приняли, значит…»
Помалу успокоились и вдруг обратили внимание на Любовь Михайловну, тихо плачущую возле портрета «Лесовика» Николая Васильевича.
- Любань, ну ты чего? – Вера Марковна подошла и обняла ее за плечи – сколь лет прошло…
На портрете сидел у открытой печки, «Лесовик». И не важно, что он был в выцветшей тельняшке, все равно это был «Дух Леса». Подсвеченные огнем из печи, лицо и глаза на портрете излучали столько печали, доброты и любви, что невольно заставляли волновали сердца зрителей.
Неизвестно сколько бы стояли все, молча у этого портрета, да только вдруг в дверях показался сам «Лесовик» Николай в привычном для всех одеянии, в ватнике да в кирзачах. Зашел и сразу пошел к своему портрету. Все расступились.
Николай подошел к картине, придирчиво ее осмотрел, чуть не уткнувшись носом. Потом повернулся к заплаканной Любовь Михайловне, ласково улыбнулся
- Михайловна… Люба… это всего лишь портрет. Будем жить дальше, да? - нашел глазами Матвея – Иваныч, я там доски привез дубовые для крыши да для луковки, распорядись.
Потом подошел к Хрестофорычу
- Что могу сказать… молодца, неплохой портрет. Закончишь с часовней, дай знать, помнишь уговор, на заимку поведу, как обещал.
Уже темнело, когда действительный Член-корреспондент Академии Художеств России Долгов Дмитрий Христофорыч медленно шел к себе, вдыхая всей грудью запахи деревни – дымка от печей, навоза, первой скошенной травы и еще чего-то совсем уж непонятного, но отчего у него начинала кружилась голова. Шел, широко улыбался и шептал про себя - «надо же… это надо же…»

- Троша, а Трош… ты меня любишь?
Трофим чуть не поперхнулся молоком из бутылки. Откашлялся и уставился на жену.
- Ты чо, старая, на солнце перегрелась? Аль приспичило вдруг?.. Так не получится же… уж забыл, как это самое делается.
Середина мая. Полдень. Солнце палит по-летнему. Жена Трофима Валентина Тимофеевна принесла обед мужу на стройку. Пристроились у южной стены часовни, на солнышке.
- Троша, тьфу на тебя, я не о об ентом. Я тебя просто спросила, ты меня любишь?
- Сорок лет, поди, не спрашивала, как бы само собой было, а чего вдруг сщас?
- Я чего… а ведь мы с тобой не венчаны.
- Вот ты про что… так когда тода было? Тогда в Будановке и церковь-то в разрухе была
- Так может еще не поздно?
- Под венец, штоль? Людям на смех? Седина в бороду… Сколь той жизни осталось, как-нибудь и без этого доживем.
- Не, Троша, вот ты достроишь часовню, ну и как строитель ее… отца Михаила можешь попросить, обвенчать в ней нас… ну, как-то спокойнее мне будет на том свете.
- Ты еще меня переживешь, куда спешишь?
- А потом… потом, когда мы оба там будем?... если там не встретимся? Тогда как?...
Трофим Васильевич доел последний кусок хлеба, допил молоко. Отряхнул крошки с колен, встал
- Ну, вот чего… я подумаю. Може, ты и права. Вот закончу крышу, да крест установлю, вот тогда. Только не знаю, венчают ли в часовне? Может только в церкви можно… посмотрим. Все, ступай, мне работать надо. Да, вон уже и помощнички идут…

Долго возились со стрельчатой крышей, с «луковкой» и крестом, потому как прежде ничего подобного не делали. Но за неделю общими усилиями справились. Леса строительные, наконец, разобрали и сами обомлели от открывшейся во всей своей красе часовенки.
Христофорыч несколько раз медленно обошел кругом часовни, одобрительно кивая головой. Потом отошел метров двадцать, посмотрел прищурившись. Матвей ходил за ним следом и внимательно смотрел на его реакцию.
- Ну, что? Что господин художник, представляет ли художественную ценность сие строение?
- Да, мой друг, очень живописно вписывается в пространство. Честь и хвала вам всем. Можете считать, что жизнь свою прожили не зря. Наверно и я с вами тоже.
- Ты, погоди, Христофорыч, вот лет через пяток постараемся и церкву построим. Осилим. Здоровья бы только хватило. Так что, можно звать служителя божьего освещать наше творение?
- А сам как думаешь?
- По мне так… я больше о народе. Вроде бы как надо…
- Ну, так и зови. И… что ты так на меня смотришь?.. Я тоже при этом буду присутствовать. И лоб крестить буду. Вон, Путин в церкви на все праздники лоб крестит… а мы что ж? Такая у нас традиция. Мы же в России православной живем. И, что ж, на такую-то красоту-то да не перекреститься!..

© Иван Мазилин, 2025
Дата публикации: 07.11.2025 08:44:36
Просмотров: 73

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.