Гламурный эскапизм в эпоху моли. Письма гнусного путешественника

Евгений Пейсахович

Форма: Статья
Жанр: Литературная критика
Объём: 19378 знаков с пробелами
Раздел: "Литературная критика"

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

1
Не-не, вы, дражайшие дрожащие, неправильно поняли. Тут всё буквально. Иногда реальность становится метафорой, но остаётся при этом реальностью, и парус одинокий в тумане моря голубом – в конце-то конца, всего лишь парус в тумане моря. Голубизну опустим, от греха подальше.
Такожде и съ молью. Года тому четыре (или пять, безъ разницы) въ сосѣднихъ съ обиталищемъ гнуснаго путешественника парковыхъ угодьяхъ боролись съ мухами.
На деревьях развесили ловушки с привлекательным, но смертельным для мух жидким ядом, и набивалось их в каждый такой желтоватый полупрозрачный (поначалу) мешок немыслимое количество. И висели раздувшиеся, почерневшие от издоших мух братские могилы, подобно спелым, хотя и совершенно несъедобным, плодам. Слегка могли покачиваться на ветру, но только совсем чуть-чуть, потому что отяжелевшими были от яда и мушиных трупов весьма.
Если это что-то вам напоминает, так это ваше воображение виновато, а не гнусный путешественник. А если ничего не напоминает, значит вы слепоглухонемые и, в большинстве своём, тупые обмылки.
Словом, хлопотливые работники парковых угодий смогли наглядно показать, какой должна быть настоящая люстрация.
Увы! Одной простой закономерности они не учли: свято мѣсто не бываетъ пусто.
В результате всех неимоверных усилий в парковых угодьях расплодилась пищевая моль. И распространилась на окрестности, включая и место обитания гнусного путешественника. И теперь в кухонных шкафах его рассыпаны сушёные нераскрывшиеся бутоны гвоздики, стоят открытые банки с табаком изысканного сорта «самосад» и ещё какая-то ерунда, а шкафы платяные старомодно воняют нафталином (так, на всякий случай). Сколько денег потрачено на липучие ловушки для моли, трудно сосчитать. А она всё прёт и прёт. В каждую щель. Обреченная на погибель, но уверенная в том, что я её жду и буду встречать цветами, крупами и разными вкусными сортами муки́. И компенсацию выплачу, если что-нибудь у них пойдёт не так, как в их генштабе планировали.
С трудолюбивыми муравьями всё намного проще: яд, который им предлагаешь, они тащат в муравейник, угощают им свою царицу, она же королева, она же, извиняюсь, матка. И всё. Вопрос решён. Пусть и временно, но в следующие раз с ними всё будет так же просто. Угощайтесь.
А с молью не так. Если и есть у них в спокойных и безопасных парковых угодьях какая-нибудь престарелая плешивая царица, мелкая крепостная моль предпочитает сама издохнуть, лишь бы госпоже было хорошо. А может, это у них от жадности: сам съем, никому не дам. И прилипает к плоской внутренней поверхности треугольной ловушки, которая столько всяких радостей обещала. И хоронят её (или его, без разницы) в мусорном ведре.
Отнестись к напасти, от которой не можешь избавиться, можно по-разному.
Моя ближайшая соседка, к примеру, говорит, что моли у неё нет. Ей, всего вероятней, перевалило за девяносто, но её бодрости можно только позавидовать. Она, наверное, ко всем напастям всегда так относилась и потому так хорошо сохранилась. Плюс зрение к старости лет никудышное – тоже очень помогает. Плюс окно можно не открывать, а жить с кондиционером, примерно как в оранжерее. Не впускать к себе гнусную реальность, и все дела. Фильтровать атмосферу. Кондиционер соседке, правда, приходится менять сравнительно часто (только на моей короткой памяти уже трижды), но гудит и сотрясается он в мои уши, а не в её. Со слухом у неё тоже так себе – вполне себе комфортный ущерб.
С умом подойти, так и любой ущерб можно себе на пользу обернуть, как тот безногий придурок, который хвастал, что на носках экономит и что варикозно расширяться у него ничего никогда не будет. Короче, счастье привалило. Жалко, что ему заодно и член не оттяпали – мог бы в хоре мальчиков петь.
Древние греки, к примеру, из любой трагедии делали трагедию. А зачем?
Может быть, не первым, но самым, и по сегодня, ярким представителем гламурного эскапизма был Джованни Боккаччо. Гнусный путешественник перечитывал его в течение жизни раза три или четыре. И может повторить. Но от сегодняшней чумы сбежать вдесятером на десять дней – ничего не даст. Бежать надо на годы, на своё краткое «всегда».
«Декамерон» упомянут к тому, что гнусный путешественник вовсе не считает гламурный эскапизм чем-то заведомо порочным.
Но стоило бы вспомнить и другого соотечественника Джованни Боккаччо – Чезаре Ломброзо. Тот между делом упоминал такое явление, как эпидемическое сумасшествие. Замечая, правда, что оно встречается чаще в высокогорных районах. В горах жили замкнутые сообщества, солидарно свихнуться там было намного легче, чем на равнине.
Гнусный путешественник рискует предположить, что современные средства коммуникации, с одной стороны, сравняли горы, но, с другой стороны, вздыбили равнину, целые огромные пространства превратили в замкнутое сообщество, где каждый охотно заражается ненормальностью, льющейся сверху. Через телевизор, в частности. Но и не только, само собой.
Нет-нет, не опасайтесь. Туда гнусный путешественник не полезет. Там так, извиняюсь, напёржено, что не вдохнуть. Пускай господа публицисты мучаются – это их хлеб, им за вредность доплачивают.
Гнусному же путешественнику вполне достаточно короткой прогулки по сайту, на котором его ещё не забанили. С другой стороны, можно и на те сайты сходить, где гнусный путешественник persona non grata. Можно, но смысла нет никакого. Там всё то же самое. Устойчивая метафора про каплю воды, по которой можно судить о мировом океане, была бы тут неуместна, но по малой части трясины вполне можно судить о болоте. В нём, конечно, и кочки есть, поросшие густой зеленью, и со съедобными плодами – но до них же надо в бахилах идти, слегой в трясину тыкать, постоянно рискуя провалиться, гудение гнуса слушать. Кому оно вообще надо?
В какие-то места у гнусного путешественника гати проложены. Но он ведь их когда прокладывал. В то время об эпидемии сумасшествия только разве что в шутку можно было бы рассусоливать. К тому же, теперь эти авторы молчат. Жалко. Но неизбежно. Просто потому что это нормальные люди. В ненормальных обстоятельствах. Бежали они от эпидемии или просто затаились, неважно. К ним я всё равно отношусь с уважением. Эти – не заразятся.
Но, как говаривал Ильич Первый, узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа.
Что же до авторов, на которых гнусный путешественник обратил благосклонное внимание, пусть пытливый (не путать с потливым) читатель его извинит – имён называть неохота. И совсем не потому, что кто-нибудь может обидеться (обижаться или нет – это личный выбор каждого, а гнусному путешественнику начхать). Неудобство же состоит в том, что тогда и от цитат придётся воздержаться. Во всяком случае, от содержательных. При цитатах надо автора указывать, а делать этого, как выше сказано, неохота.
Гнусный путешественник хотя и сам не чужд гламурного эскапизма (иначе угрюмо молчал бы), всё же довольно далёк от людей, которые вертятся, извиняюсь, как шкурка на кое-чём, лишь бы лишнего не бабакнуть. Они могут быть талантливы – сегодня это дела не меняет.
И ни к чему это не призыв, не поймите неправильно. Призывы вообще ни к чему хорошему не ведут. И не осуждение, ни в коем случае. Это отстранение себя от. Сепарация, если угодно. Возможно, слишком самонадеянная – но и это дела не меняет.

2
Одна и та же болезнь может принимать разные формы. От организма зависит.
У кого-то синдром гламурного эскапизма протекает спокойно, по-своему плодовито, пусть даже высот Боккаччо никому из нас никогда не достигнуть – Ренессанса как-то чо-то ни в котором месте сегодня не. В этих авторов хотя бы как-то сто́ит всмотреться. Так или иначе они всё ж таки отражают какую-то реальность, помимо своей собственной.
У других болезнь (здоровьем это всяко трудно назвать) протекает в стабильно острой фазе. Нормальный человек от такого быстро спятил бы, но им это не грозит.
Один – бездарный баснописец, другой – автор того, что он, по неясной докторам причине, считает афоризмами и абсурдизмом одновременно. Словоизвергают они каждодневно и неустанно. Лишить их этого удовольствия было бы не просто негуманно, а просто бесчеловечно, потому что таковое деяние повлекло бы за собой необратимые последствия (вплоть до летального исхода названных больных). Лекарства, конечно, есть в арсенале современной медицины, но они, по слухам, делают человека ещё тупее, чем он уже. Понятия не имею, как это возможно.
Человек гуманный стал бы уверять бездарного (до полного безумия) баснописца, что его дурацкие стишки исключительно талантливы, а автора афоризмов – в том, что он переплюнул Оскара Уальда, Бернарда Шоу и Станислава Ежи Леца вместе взятых. «Это так, если вам так кажется» (Луи Пиранделло).
Лишать человека его заблуждений значит разрушать его мир и его самого вместе с этим самым миром, какими бы дебильными ни были этот мир и этот человек.
Нет, это не мысль гнусного путешественника. Это концепция гуманизма, выстроенная вышеназванным Луи Пиранделло. Гнусный путешественник изложил её грубо и коряво, в чём искренне раскаивается.
Этого классика итальянской (и мировой) литературы заставил вспомнить другой самодеятельный прозаик (и, кажется, драматург), несравнимо более подкованный, чем баснописец с афористом. Синдром гламурного эскапизма протекает у него в достаточно спокойной форме – во всяком случае, по видимости.
Принципиальное отличие от чумного гламурного эскапизма Средневековья: гнусному путешественнику (пусть это останется субъективным взглядом) интереснее то, что написал Бокаччо, чем то, чего он не написал. В случае с подкованным самодеятельным прозаиком всё скорее наоборот. В его тексте внимание привлекают лакуны. Герой (или сам автор) приезжает куда-то получить наследство, и похоже, что самолёт (или поезд, неважно) сразу въезжает (приземляется) в наследуемое имущество. В квартиру. В тексте нет не просто топонимики, а даже какого-нибудь завалящего городского пейзажа. Не просто нет, а просто немає. Герой (или автор) даже куда-то выходит из квартиры, что-то покупает в магазине – но это только действие, нарратив без описания. Оно и понятно: бабакнешь лишнего – может с двух сторон прилететь. Не нужны автору эти хаймарсы.
Единственное на что он отваживается – дружелюбно общается с людьми, розмовляючі українською. Не сплутайте – вони говорять українською, а не він. И, на всякий случай, русскими буквами изъясняются. И пацанчик там – по-своему ключевой персонаж – говорит по-армянски. Словом, автор за дружбу народов. А кто-то против разве? Главное-то – первопричины же устранить, нет?
В частной, можно сказать, и предельно краткой беседе автор отрекомендовался как «только Наблюдатель». Именно так – с заглавной буквы. Что, собственно, и заставило гнусного путешественника писать в скобках «кажется, драматург». Несправедливо, наверно. Мало ли драматургов понятия не имеют, что наблюдатель не просто так пялится в пространство, что наблюдение (бездействие, если угодно) – способ изменить мир, изменить который как-либо иначе человек не в состоянии.
Наблюдение требует либо спрятаться за фото- (или кино- в данном случае неважно) камерой (Луи Пиранделло. Покойный Маттиа Паскаль), либо накрыться коробкой с прорезью (Кобо Абэ. Человек-ящик), либо, по крайности, надеть непроницаемо-тёмные очки и придумать себе номинацию (Макс Фриш. Назову себя Гантенбайн). Короче, наблюдателю нужна маска, и маска эта – способ изменения наличной реальности. И любому драматургу это, казалось бы, должно быть хорошо известно.
Впрочем, неважно. Текст совсем не плохой, просто для иных времён. Или из иных времён. Но не из мрачного будущего, а из светлого (так нашим поколениям сдуру казалось) прошлого.

3
Да. Обращение к прошлому – одна из форм протекания синдрома гламурного эскапизма. Не сам факт обращения, конечно, но отбор характеров, историй, фактов, доказывающих «как молоды мы были, как искренне любили» и прочая мутота. Злодеи, разумеется, нужны и там, но только для того, чтобы их если не победить физически, то превзойти морально.
Помню, был у нас такой преподаватель (М.А. Батин, по кличке Мастурбатин), очень преклонного возраста, который о сталинских временах говорил, сильно окая (очень, блин, сильно, даже для Урала): «Плохих людей было тогда много. Но хороших людей было тогда больше».
Утешительное враньё. И очень распространенное. И хрен с ними, с фактами – кому они нахрен нужны? Только жить мешают.
Этого забавного персонажа (хорошего – сильно окая – человека, хотя и беспричинно злобного придурка) заставил вспомнить другой текст, автор которого (вернее, авторесса – не авторкой же её звать, ей-богу) погружается в восьмидесятые годы прошлого века и обнаруживает там целое грёбаное скопище «хороших людей». Плохие люди там тоже есть, но их, ясное дело, меньше. Всего-навсего двое. И те присутствуют только, что называется, с чужих слов. А так – нет, не присутствуют. Не возьмём негодяев в наше светлое прошлое, не заслужили.
Впрочем, портретного описания в этом тексте никто толком не заслужил. Все – некие функциональные единицы, не пожалевшие скинуться по пятёрке (советской ещё, вполне себе полновесной), чтобы купить постраждалому (от двух безликих негодяев) однокласснику (тоже, впрочем, безликому) часы – такие же, каких он лишился.
Ну, положим, количество учащихся (господи прости, слово-то какое противное) и сумма денег как-то не очень стыкуются. Заявленная цена часов – 70 рублей. Собирают по пятёрке. Включая наставницу, блин, молодёжи. В советские времена семьдесят, поделённое на пять, равнялось четырнадцати. Как оно сейчас, гнусный путешественник не в курсе. Многое с тех пор поменялось.
Получается, считая, что с постраждалого денег, скорее всего, не брали, на поход класса в лес наскреблось четырнадцать человек (за постраждалого вложилась учиха). Не было таких классов в восьмидесятые. Разве что в глухих деревнях. Но глухие деревни и без того лесами окружены – какой смысл в таком походе? А в городе в один класс по сорок потных тупых рыл впихивали. Тридцать с довеском – это был уникально счастливый минимум. А учиха, вроде бы, мечтала сплотить коллектив (чо-то такое там написано, очень по-канцелярски советское). А сплотила меньше его половины.
Не, гнусный путешественник вообще против того, чтобы вмешивать в вымышленную авторскую реальность какие-то коррективы. Но, в конкретном-то случае, автор (-есса) претендует на реалистическое соотношение деталей времени, так что есть смысл хотя бы поудивляться.
Насколько можно понять (не из самого текста, но вне его), автор (-есса) находится вне известной виртуально-высокогорной страны, пораженной эпидемическим безумием. Но синдром гламурного эскапизма, он такой, он везде тебя достанет. Ни доходов тебе от писанины, ни цензуры, ни страха, что возьмут под белы руки и бросят в сырую темницу - и всё равно.
Как там Станиславский говаривал... Э-э-э... Не помню. Но, в общем, как он говаривал, так и есть.
Грустно. Безысходно.

4
Но дальше хуже. Нет, не потому, что тексты хуже, а единственно потому, что это поэзия. Ну, вы знаете, наверно – это когда всё в рифму и всё такое. Бессмысленное, сказать правду. Хоть и не всегда.
Поэзия одинаково подходит что для страстной публицистики, что для выражения трудно переносимых половых устремлений, тоже страстных. Что для агитации (В.В. Маяковский), что для лирики, по-настоящему тонкой и мрачной, если вообще мрачное может быть тонким (В. Ходасевич). Лирический поэт совсем не обязательно рохля и размазня, он вполне может быть и отчаянно храбрым человеком (Ник. Гумилёв).
Поэзия - это такая форма (или такие формы, точнее) литературы, где сочетание звуков может завораживать независимо от смысла. Рубленые формы агитки, характерные для поэзии В. В. Маяковского, можно, не без некоторой оторопи, обнаружить в немецкой поэзии времён Третьего Рейха. И они кого-то наверняка завораживали, и сами знаете, чем это кончилось.
Времена-то, между прочим, схожие, хотя в *едерации за такое утверждение можно огрести от властей по полной. Что, кстати, подтверждает схожесть времён и нравов.
Ну, и скажите честно: что делать в такой ситуации лирическим поэтам, если не предаваться либо эротическим мечтаниям (если самец или самка помоложе), либо сосредоточиться, как первый из упомянутых здесь авторов-прозаиков, на замкнутом пространстве квартиры (это, если не слышали и не знаете, такие норы, в которых обитают люди).
Оно чем хорошо – мысленно из этого замкнутого пространства можно устремляться куда угодно (кроме зоны боевых действий, конечно). Поэзия, она и создана для этого самого устремления. Лирическая поэзия – во всяком случае.
Если поэт хорош (или, во всяком случае, не плох), говорить о нём без цитирования категорически нельзя. Но это приличному человеку нельзя, а гнусному путешественнику всё можно, ему по барабану. Да и время сейчас такое, что забота о приличиях выглядит как минимум неприлично.
Разумеется, гнусный путешественник мог многое упустить в творчестве неназванного (не названного по имени) поэта. Он вообще избегает читать поэтические тексты, исключения единичны. Но в том объёме, который попался ему на глаза, категорически отсутствуют те же элементы, что у господ прозаиков, абрисно описанных выше. Топонимики нет.
Вообще-то, в русской поэзии топонимика – элемент привычный и широко распространенный. Из самого непреложно известного: Царское Село (отечество нам – там улыбаются мещанки); быть может, за стеной Кавказа; Ленинград, Ленинград (я ещё отыщу адреса); Тихорецкая Застава (вагончик тронется). Даже на недельку до второго вполне можно отправиться в Комарово. Ну, то есть на всех уровнях этот элемент поэзии существовал – от настоящей поэзии до легковесной попцы.
Но сейчас-то эпоха замысловатая – даже министр иностранных дел *едерации, как тот еврей из советского анекдота, спрашивает: а у вас нет другого глобуса? Он, кстати, тоже стихи писал. Ужасная дрянь эти его стишки.
География вообще стала особо опасной трясиной. У гламурного эскапизма, что бы это ни значило, есть рецепт: не замечай. Если ненароком всё-таки заметил, сразу начинай петлять. Помни: кроме собственно пространства, есть ещё пространство времени, там можно спрятаться и оттуда подмигнуть читателю современной лексемой – блокпостами, к примеру.
Слова податливы. Грёзы, лень благодушная, дар, томим, мятежность – там у него, у автора, не названного по имени, целый большой букет можно набрать из подобных, увядших ещё в позапрошлом веке, лексем. Уже больше века назад Роман Якобсон раздражался этим пушкиноподобием. И чо? Кому-то помогло?
Нет, гнусный путешественник не осуждает. Ни в малейшей степени. Отделиться от всего этого хочется – что да, то да. А осуждать – нет.
Гнусный путешественник из тех людей, у которых был хомяк. Он попал к нему уже не младенцем и прожил ещё долгую, по хомячьим меркам, жизнь – два с половиной года. За ним надо было убирать каждый день. Корм ему покупался самый дорогой и, если можно так выразиться, самый импортный. И всё же пару раз он прокусил палец своему спасителю и благодетелю.
Гнусный путешественник уверен, что бог, что бы это ни было, создал хомяков по образу своему и подобию. А человек – какой-то неудавшийся побочный продукт производства. Если есть в человеке что-то хорошее, то оно от хомяка – стремление забраться в нору свою и грезить там мятежностью бурь или вспоминать молодость и печалиться о краткости бытия. Ну да, человек не совершенен. Хотя бы потому, что он не хомяк (тот ничего не писал). Но зато когда человек чего-нибудь пишет, он никого не убивает и ничего не разрушает. Нехай пише.

© Евгений Пейсахович, 2025
Дата публикации: 29.12.2025 10:25:42
Просмотров: 76

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.