Внимание!!!
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Незаконный отпуск осуждённого Сироткина, или Чужеродная кровь
Владимир Борисов
|
Форма: Рассказ
Жанр: Сказка Объём: 23241 знаков с пробелами |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
|
Незаконный отпуск осуждённого Сироткина, или Чужеродная кровь Сказка для доверчивых взрослых, не очень сведущих в делах медицинских и юриспруденции… Мне уже довольно много лет, и хотя большую часть из них я провёл, как сейчас принято говорить, в местах не столь отдалённых, тем не менее просторы родной страны я исколесил предостаточно — пускай и в тюремных, пульмановских вагонах. И куда только не бросала меня моя изменчивая фортуна! Средняя Азия, Дальний Восток, Украина и северная окраина страны — да разве упомнишь всё, когда у тебя на спине наколка в виде церкви с семью куполами и каждую из семи отсидок ты отбарабанил от звонка до звонка. Но история, которую я хочу рассказать, собственно, и не обо мне; но если бы я не оказался в нужное время и в нужный час, то она, эта самая история, никогда бы не произошла. Пришлось как-то чалиться мне в Челябинской пересылке. А там сам понимаешь: работать по закону нельзя, библиотека не работает, камеры переполнены. Ну чем заняться? Правильно — сидим, чифирь попиваем да всякие небылицы рассказываем. И как-то так, между делом, рассказал я братве про свою бабку: дескать, она самая что ни на есть настоящая колдунья, или, как её в деревне зовут, ведьма. Звать-то зовут, а как случится у кого из местных болезнь какая или, допустим, в жизни наступит сплошная чёрная полоса — так сразу к ней: «Помоги, бабушка, выручи». А той не жалко. Поворчит, правда, для проформы, но обязательно поможет. Ну вот, рассказал и забыл. А через день, под самый вечер — как сейчас помню, первого апреля — пришли за мной. Вся камера глазами провожала, гадала, небось: зачем Сиротку уводят, тем более без вещей? Я и сам был в полной непонятке. Пока шёл по коридорам, голову ломал, но виду, понятное дело, не показывал — фасон держал. Заводят меня в кабинет к самому главному начальнику Челябинской пересылки, полковнику. Конвой сразу же в коридор слинял, стоило тому — я имею в виду начальника — пальчиком шевельнуть. Дисциплинка. Я потихоньку оглядываюсь, к обстановке привыкаю. Смотрю, а полковник папочку просматривает и на меня всё поглядывает, словно приценивается. А на папочке фамилия моя аккуратненько так тушью прописана. Сам-то он уже явно не молодой мужик, но крепкий — явно качается или железо тягает для здоровья. Но глаза красные, словно невыспавшиеся, все в прожилках. И тут он заговорил. Я вздрогнул аж от неожиданности: такого баса я ещё не слышал. Ему бы в опере петь, а не в тюрьме начальствовать. — Ага, Сироткин Сергей Михайлович, он же Сиротка, вор, семь судимостей. Так, что ли? Я плечами пожимаю: что, мол, спрашивать, когда всё в папочке прописано. — Ну что, Сиротка, как тебе у нас сидится? Не обижают? Я опять плечами пожимаю, жду, что дальше будет. Полковник встал из-за стола, по кабинету прошёлся, сапогами поскрипывая, а потом подошёл ко мне вплотную и, дыша мне в лицо влажным, каким-то нездоровым жаром, спросил: — Ты про бабку свою в камере рассказывал — правду или так просто, ради красного словца? «Так, — подумал я, — а в камере-то стукачок объявился». — Да нет, гражданин начальник, бабка и в самом деле мощная. По крайней мере, я ещё ни одного человека не знаю, кому бы она помочь не смогла. Полковник снова мне в глаза смотрит, словно на допросе, сел напротив меня, губы кусает, а потом вдруг такое выдал, что я на время позабыл даже, где нахожусь и кто передо мной сидит. Родился он, значит, на Урале, в деревушке, что стоит на берегу речушки под названием Русская Течь, и жена его тоже местная девчушка была. Как свадьбу сыграли, так он в этот же год на заочный в юридический поступил. И всё бы славно у них было, но недалеко от деревушки комбинат стоял, запретка, «Маяк» назывался. И вот в 1957 году взрыв у них произошёл, авария какая-то. Это сейчас про Чернобыль любая собака знает, а в то время про радиацию-то и слышали немногие. А пятно радиоактивное, судя по всему, жуткое было — на многие километры вокруг расплылось. А что по воздуху не распространилось, так они, ухари эти с «Маяка», в речку спустили, без очистки даже маломальской. Ну а на следующий год он вызов в Челябинск получил, куда с семьёй и переехал. А вскоре сын у них родился, да вот беда — жена при родах померла. Может быть, судьба её такая, а может, врачи наши ушлые залечили — кто знает? Да и неважно это. Остался он один с пацаном на руках. Другой бы хозяйку по новой искать начал, а он нет — однолюб оказался. Но самое страшное, что парень хилым рос, болезненным очень. Отец его и к спорту привлечь пытался, и закаливать пробовал — ничего не помогает. Из-за радиации той, что в утробе матери он поймал, какие-то изменения в крови произошли. То ли рак крови плюс белокровие, то ли ещё что-то — одним словом, московские светила медицины, к каким полковник его возил, все как один смертный приговор парню вынесли. Максимум год обещали, да и то если как в теплице жить будет: ни стрессов, ни сквозняков. Знаете, кореша, я, как только всю эту его историю выслушал, так сразу же мысленно того стукача, который начальнику нашему про бабку мою рассказал, простил — пёс с ним. Всё-таки люди мы, хотя и в крутке содержимся. Откашлялся я, как после слёз, и спросил его: — Ну а от меня-то что вы хотите, гражданин начальник? — Знаешь, Серёжа, помоги мне, пожалуйста, походатайствуй от своего имени перед бабкой. Если поможет — слово офицера, любую твою просьбу выполнить попытаюсь. И ещё: когда мы один на один, звать меня можешь просто Олег Борисович или товарищ полковник. Веришь, от этого «гражданин начальник», да ещё в течение всего дня, зубы болеть начинают. Я согласился — мне не жалко. Одним словом, ребята, уже на следующий день тряслись мы в замызганном тесном купе поезда Челябинск — Кунгур. Ох и оттянулся же я, ребятки, за эти сутки на полную катушку! Полковник с собой полную сумку продуктов заготовил: курочка копчёная, треска, жаренная кусочками, лучок зелёненький, а самое главное — огурчики свежие. Как хрустнешь кончиком, так запах аж на пол вагона — даже неудобно делается перед другими пассажирами, которые всё больше яйцами вкрутую пробавлялись. Парнишка — сынок Олега Борисовича — прозрачный аж, кожа словно восковая, каждую жилочку видно. Всё в окно смотрел. А чего там увидишь? Хотя и весна, а снега ещё полно, и такая тоска в этом пролетающем мимо нас пейзаже — хоть волком вой. А глаза у этого парня (его, кстати, тоже, как и меня, Серёгой кличут) — огромные, зелёные и грустные. Смотрит на тебя, будто сказать что-то очень важное хочет, но молчит. Я, ребятки, видел смертников, по суду приговорённых, — так те убийцы были, души человеческие разменяли денег ради. А этого парнишку-то за что? За то, что у нашего долбаного правительства не хватило смелости обнародовать факты об этой аварии да жителей местных эвакуировать вовремя. Да-а-а. А двух охранников полковник в соседнее купе поселил — те тоже, как и мы, в штатском оба. Кунгур встретил нас жутким ливнем: струи, казалось, толщиной в палец, прицельно долбили по нашим спинам. Остатки зимнего снега такой дождь быстро слижет. До бабкиной деревни ещё вёрст сорок по лесным дорогам добираться, а тут дождь, как всегда, некстати. Таксисты как услышат про Большие Грязищи (деревня так называется) — в смех сразу: туда, разве что, по их словам, на тракторе проедешь. Ну, наш полковник куда-то сбегал, с кем-то переговорил, и представляете себе картинку: через час к вокзалу за нами танк подъехал. Взгромоздились мы на броню кто как смог. Танк струю выхлопного газа как дал — так весь этот кунгурский вокзальчик и скрылся в тумане. А этот бронированный жмёт и жмёт вперёд со всех своих, бог его знает скольких, лошадиных сил. Только грязюка чёрная во все стороны. Папаша-полковник хохочет во весь голос, Серёга, сын его, тоже вроде бы улыбнулся, только охранники недовольны — по рожам вижу, матерятся, костюмчики, надо полагать, жалеют. Одним словом, вскоре уже к бабкиному забору подъехали. Танкист рукой, на манер Гагарина, махнул и тут же умчался обратно, ну а мы вереницей, по колено в холодной весенней грязи, к бабке в дом потянулись. Ох, ребятки, какое же это блаженство — после камеры, нар, параши да рож ваших небритых — в родной деревенский дом войти. В печке дрова трещат, вдоль по стенам пучки разных трав сухие поразвешаны, летом пахнут, а на простенке между окошками ходики стучат. А воздух в избе то ли квасом пропитан, то ли тестом. А может быть, так свобода и должна пахнуть, а, братцы? Только я попытался к бабушке своей родной обратиться, как она меня тут же и оборвала: — А ну-ка, прижми хвост, внучек мой непутевый, дай сперва мальца осмотреть. Усадила она Серёжку на табурет, положила ему руки на голову и начала вокруг него, словно в хороводе каком-то, ходить. Ходит, бормочет что-то, а сама на полковника недовольно смотрит. Сердится. Потом присела на лавку, глаза закрыла и долго так молчала, что у Олега Борисовича нервы не выдержали. Кашлянул он в кулак и только хотел что-то сказать, как бабка его опередила: — Твоё счастье, милок, что по весне его привёз, а не то к осени пришлось бы домовину заказывать. Спасти его можно, но уж ты тогда должен верить мне безоговорочно и каждое моё указание выполнять не задумываясь. — Согласен, — коротко, по-военному бросил обнадёженный полковник. — Только уж ты, бабуля, постарайся: сын для меня — всё. Бабка ещё поскрипела (для форса, по-моему) и тут же — к этим двум шестёркам с приказом: — Срочно в сельмаг дуйте. Ящик водки купите и возьмите у Клавки (продавщица наша) пять пустых мешков из-под сахара. А ты, внучек, дуй к Кузьмичу. Помнишь, где живёт-то он? И скажи, что, мол, мне змеевик его стеклянный срочно нужен. Он даст… — Ну а ты, папаша, — она посмотрела на полковника, — иди вдоль нашей улицы, увидишь зелёную калитку, заходи в дом. Там Нина Степановна живёт — врач наш местный. Возьми у неё пачку тромбо-Асса, а если не будет — хотя бы аспирину, но принеси! Не боись, вылечим твоего сынка. Все разбежались выполнять бабкины поручения, а она без сил привалилась к тёплой бревенчатой стене и, закрыв глаза, затянула какую-то странную, древнюю песню. Кузьмич свой знаменитый змеевик из огнеупорного стекла выдал мне сразу, хотя по его блёклым глазам было видно, что ох как не хочется ему с этим единственным на всю округу чудом самогоноварения расставаться. Но страх перед бабкой-ведьмой был, видимо, всё-таки сильнее жадности. И пока я шёл по направлению к бабкиному дому, меня в спину сопровождали его всхлипывания: — Ты уж, Серёжка, с ним поаккуратнее, сам понимаешь, штука редкостная. Полковник пришёл чуть позднее меня, но по светящемуся от радости лицу и без слов было понятно: достал всё, что нужно. Дольше всех пришлось ждать эту парочку охранников, но ближе к вечеру приползли и они — в стельку пьяные, по уши в коровьем дерьме, но с ящиком водки, как и полагалось. Олег Борисович, как только их увидел, сразу пятнами от злости пошёл, желваки на лице заиграли и кулаки непроизвольно сжались. Озверел просто. А бабка ему спокойно так говорит: — Ты, Олег, не бесись. С этого дня они ничего крепче молока пить не будут, это я тебе обещаю. А сама в это время чего-то из бутылочки в два стаканчика капнула, водичкой разбавила и дружкам этим подала. Они и выпили без разговоров. И тут же их словно какая-то мощная сила из избы выгнала. Лбами дверь распахнули. Вернулись же они примерно через час с почерневшими, но совершенно трезвыми лицами. Бедолаги. А бабка тем временем мне новое задание выдаёт: — Слушай, внучек. Завтра поутру возьмёшь с собой этих двух архаровцев, пойдёшь в пещеры и забьёшь все пять мешков летучими мышами, но чтоб живыми, понял? — Да ты что, бабушка, я ж их с детства боюсь! Бабка слушать меня не стала, к полковнику обернулась: — Ну вот и ладушки. В субботу, помолясь, и начнём! Ранним утром, выпив на дорожку по стакану молока с тёплым деревенским хлебом, мы втроём с охранниками взгромоздились на уже ставшую нам родной, сырую от дождя броню танка. Господи, как же быстро привыкаешь к хорошему! Уже где-то через час, когда нам казалось, что от этой жестокой тряски молоко, выпитое утром, в наших желудках сбилось в крепкую сметану, танк остановился на большой поляне перед одним из входов в Кунгурские пещеры. На одеревеневших ногах, словно на ходулях, спрыгнули мы на толстую мягкую перину из опавших сосновых иголок и, широко, словно кавалеристы после дневного конного перехода, раздвигая свои онемевшие конечности, побрели к чёрному входу. Включив фонари и привязав на всякий случай к маленькому пеньку, торчащему возле пещеры, тонкую капроновую бечёвку, мы (не без страха), пригнув головы, вошли внутрь. Пещера встретила нас полной тишиной и странным приятным запахом деревенского погреба. Я с бобиной шнура шёл впереди, и в спину мне било два мощных луча от фонарей охраны, отчего прямо перед нами по влажным гранитным стенам пещеры постоянно двигалась чёрная, уродливая, похожая на громадную гориллу моя тень. Хотя мы уже прошли, судя по остаткам шнура, метров двести, летучие мыши нам пока не встречались. Вся пещера составляла из себя множество залов, соединённых между собой коридорами, иногда довольно низкими. Тогда нам приходилось вставать на карачки и с трудом продираться вперёд. Во время таких переходов к привычному хрипу курящих охранников за моей спиной примешивался отборный мат. Ещё бы: эти идиоты полезли в пещеры в своих цивильных костюмах. Представляю, во что превратятся их брюки к концу путешествия. Именно по такому низкому и узкому коридору мы сейчас и пробирались. Коридор кончился неожиданно, и так же неожиданно один из вертухаев заорал истошным голосом: — Брильянты, господи, брильянты! Он кинулся к стенам зала, в который мы только что вползли, и как сумасшедший начал гладить их, пытаясь голыми руками что-то из них выцарапать. Зрелище и вправду было ошеломляющее. Свет от мощных фонарей отражался в тысячах прозрачных кристаллов, торчащих из какой-то странной, похожей на застывшую манную кашу породы, бликуя и мерцая так сильно, что порой было больно глазам. Товарищ его оказался более выдержанным и, щёлкнув большим выкидным ножом (не зря в тюрьме служит), стал аккуратно и не торопясь выковыривать самые крупные и красивые кристаллы. Сначала и я, братцы, чуть не поддался этому всеобщему безумию, но по роду своей профессии мне часто приходилось иметь дело, пусть и с чужими, но всё ж таки брюликами — таких крупных алмазов я и в Оружейной палате не видел. Отобрав у шестёрки один из самых чистых кристаллов и наполнив складной стаканчик водой из фляжки, висевшей у меня на поясе, я (гад буду, не без волнения) опустил алмаз в воду. Охранники мои столпились у меня за спиной, дружно направив свет своих фонарей в стаканчик. Кристалл лежал в воде — аккуратный, красивый, но, к сожалению, прекрасно видимый. — Хрусталь, — с грустью констатировал я и выплеснул воду вместе с этим красивым, но тем не менее никчёмным кристаллом. Друзья за моей спиной впали в какой-то ступор. Тот, который с ножом, доставал один кристалл за другим из своего кармана, царапал его лезвием и уже с ярко-белой полоской на грани передавал другому. А тот, в свою очередь, аккуратно протерев царапинку обслюнявленным пальцем, кидал хрусталь себе под ноги. Видит Бог, мне их было даже жалко — я имею в виду, конечно, этих моих погрустневших охранников. — Ну всё, ребята, пора, — сказал я, и тут случилось непредвиденное. Ближний ко мне охранник неожиданно выхватил пистолет и с криком: «А, твою мать, это только хрусталь!» — начал палить из него по стенам подземелья. Откуда у него взялся пистолет, я так и не понял, но первая моя мысль была о том, что полковник не так уж и прост и всё-таки, наверное, мне доверял не полностью, раз вооружил охрану. Надо полагать, он всё-таки опасался побега с моей стороны. Вторая же моя мысль была… Нет, честно говоря, сформулировать я её не успел. Одно знал я почему-то совершенно твёрдо: в пещерах стрелять нельзя. Но он всё стрелял и стрелял. Когда обойма закончилась и вместо выстрелов стали раздаваться негромкие металлические звуки ударного приспособления пистолета, на нас навалилась вязкая, какая-то необычайная тишина. Но в эту тишину неожиданно вплелись далёкие, ни с чем не сравнимые звуки. Мы стояли посреди зала и недоумённо оглядывались, как вдруг… Из соседнего коридора в зал (я даже не могу подобрать подходящее слово) повалила кричащая, пищащая на все лады чёрная масса. Тысячи летучих мышей, видимо разбуженных выстрелами, летали вокруг нас, сбивая с ног, царапая наши лица и руки своими когтями. Громко крича, чтобы подбодрить вертухаев да и самого себя, я как смог организовал эту дурацкую в полном смысле слова охоту. Один из них держал наготове мешок, а мы просто стояли рядом и махали куртками на манер лопастей вертолёта, а ослепшие в свете мощных фонарей зверьки практически сами попадали к нам в руки. Не прошло и четверти часа, как возле наших ног стояло пять мешков, битком забитых летучими мышами, которые сдавленно пищали и копошились. Обратная дорога по подземным лабиринтам далась нам гораздо труднее. Тяжёлые мешки приходилось тащить то на спине, а то и волоком, пропихивая их перед собой, когда потолки коридоров опускались очень низко. Да, братцы, я так даже на малолетке не уставал. Когда мы выползли на заветную поляну перед входом в пещеру, нам открылась необычайно идеалистическая картинка: танкист, раздевшись до трусов и разомлевший на весеннем солнышке, спал на пригорке, а вокруг него сновали любопытные бурундуки. Я засмеялся. Через мгновенье мы все трое валялись на земле в припадке какого-то нервного хохота. Проснувшийся танкист недоумённо таращился на нас, чем ещё сильнее развеселил и меня, и моих подельничков. Вот так, корешки вы мои дорогие, я и переквалифицировался из вора-домушника в мелкого хулигана, врага родной природы и подручного деревенской колдуньи. По возвращении ждала нас жарко протопленная банька да кипящий ведёрный самовар с длинной, выведенной в форточку чёрной трубой, на которой лежали и отчаянно пахли маленькие пучки трав. А поутру началось наконец-то и само лечение. Серёжке, тёзке моему, бабка влила два с горкой гранёных стакана водки, а на возражения отца просто наплевала, что-то бормоча себе под нос о наркозе и лучшем определителе полной замены крови. Только тут полковник понял, что когда сын его проснётся, то это и будет означать, что вся его больная кровь, с растворённым в ней алкоголем, заменена. И несколько успокоился, даже улыбнулся так кривенько. А Сергей, сын-то его, по избе куролесит, охранников задирает, все полки посшибал — сразу видно, в первый раз к водовке приложился. А после подошёл к бабке, посмотрел на неё грустно, как он это может, и упал на пол лицом вниз. Если бы отец его не подхватил, всё, можно считать, что профиль бы он себе подпортил. Отнёс его отец на кровать, и тут всё завертелось… Бабка — что твой дирижёр: руками взад и вперёд машет, командует, а сама тут же ладони свои старческие, сухонькие водкой промыла и заодно змеевик этот редкостный ополоснула, хотя чего ополаскивать: хозяин, Кузьмич, значит, говорят, ежедневно самогон гнал, а это ж дезинфекция почище водки будет. Ну да ладно, это не моё дело. А моё дело, дорогие мои слушатели-сокамерники, — страшное было, кровавое. — Плесни-ка, паря, мне чифирку, что-то в горле пересохло. Ну вот, теперь слушайте дальше. Расстановка всех действующих лиц в тот момент была такова. Первый охранник доставал летучую мышку из мешка и передавал её второму. Тот, в свою очередь, передавал её мне. А я, сидя на печке на карачках, острым ножом рассекал бедную зверушку под самой её мордой и сливал кровь в чистое ведро, из которого она посредством резиновой трубки, переходящей в змеевик, и далее через иглу и посиневшую Серёжкину венку на предплечье поступала в спящий беспробудным сном алкоголика организм мальчишки. Из другой его руки через иглу, торчащую из вены, вытекала тёмная, почти чёрная, нездоровая кровь. Бабка сидела на краю кровати и наблюдала за процессом. А отец, притулившись в углу возле рукомойника, молчал, вздыхал, бормотал что-то непонятное и, по-моему, даже молился. Примерно через час бледное лицо Серёжки слегка порозовело, на щеках выступил юношеский румянец. Он потешно зачмокал губами и проснулся. Полковник бросился к сыну, прижал его к себе и замер, видимо прислушиваясь к себе, к своим ощущениям. Бабка не спеша вытащила из Серёгиных вен иглы, протёрла чуть опухшие места инъекций водкой, приложила к ним кусочки ваты. — Ну вот и всё, папаша, — сказала она, обратившись к Олегу Борисовичу. — Будет жить твой отпрыск, я своё дело сделала. Она устало привалилась к стене и закрыла свои старческие, какие-то тёмные, словно пергаментные веки. Полковник, не стесняясь присутствия посторонних, опустился перед ней на колени, плача и улыбаясь одновременно, и спросил: — Бабуля, бабуленька моя родная, ведьмочка ты моя драгоценная, чем я могу тебя отблагодарить? Бабка, взглянув почему-то сердито на меня, поманила счастливого отца к себе. — Знаешь что, Олег, оставь-ка ты сынка своего у меня на годик. Здесь на свежем воздухе да на козьем молочке сынок твой быстро соком мужским нальётся, окончательно оправится. А пока он у меня живёт, пускай и внук мой непутевый при нём побудет. Право слово, тюрьма от него никуда не убежит. Полковник встал, походил по избе, лоб свой огромный морщиня, а потом и пророкотал: — А ладно. Надеюсь, до рядового не разжалуют. Повернувшись к своим вертухаям, процедил: — А вы, орелики, если хоть слово где ляпнете — самолично удавлю, вы меня знаете. Те, бедолаги, аж в струнку вытянулись перед ним: «Как можно, товарищ полковник!» Через час за ними приехал всё тот же танк. А Олег Борисович после прощания с сыном и бабкой подошёл ко мне, чуть приобнял и тихо так на ухо мне пробасил: — Ну что, Сиротка, оставляю сына на тебя, ты уж его от местных ребят отбей в случае чего. Сам понимаешь, он у меня и не дрался-то никогда. А я вам продукты буду раз в две недели завозить. Пускай твоя бабушка хоть в старости поживёт и покушает по-человечески. Сжал меня ещё раз и заскочил на броню. — Да-а-а, ребятки, если рассказывать, как мы прожили этот год, недели не хватит. Серёжка здоровел на глазах. Мы с ним и на покос, и на танцы вместе ходили. Вот только на девок у нас разные вкусы оказались: мне больше нравились девицы в теле, чтобы было за что приятно подержаться, а он запал на маленькую и худенькую учителку местную — Маринку. Да так запал, что через два месяца и свадьбу они сыграли. Она уже в положении была, но слово есть слово: год прошёл, и вот я здесь. Камеру заполнила тягучая тишина, и лишь через несколько минут один из заключённых, с синим от многочисленных татуировок телом, смачно потянулся и бросил сквозь зубы: — Ты знаешь, Сиротка, если бы я не уважал тебя как честного вора, я бы сказал, что всё это брехня, с начала и до конца… Я перебил: — Если бы хоть одна сявка из вас сказала мне, что всё это брехня, я бы вас, мальчики, всех тут построил. Тем более… — Что «тем более»? — Синий явно провоцировал. — Тем более, — ответил я, — что сейчас самое полнолуние. И ещё: первый опыт по переливанию крови, чтобы окончательно убедить Олега Борисовича, бабка моя сделала на мне… Я подошёл к окну, где сквозь частую решётку виднелась матово-белая тарелка луны, с силой дёрнул за ворот куртки (аж пуговицы по полу заскакали) и, сдёрнув через голову майку, с наслаждением расправил огромные, перепончатые, с лёгким коричневым опушением крылья летучей мыши © Владимир Борисов, 2026 Дата публикации: 03.11.2026 22:11:38 Просмотров: 217 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |
|