Песни нашей юности
Евгений Пейсахович
Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры) Объём: 26578 знаков с пробелами Раздел: "Архивъ. Проза" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
1 - Ты что, по-другому сказать не мог? Мол, вариантов много, но все они плохие, – из-под кромки Аликовой вытертой кроличьей шапки торчало опухшее ухо, будто выбивался язык пламени. - А я что – не так сказал? – он удивился с ленивым негодованием.. - Ты сказал… - я в точности повторил его слова. - А это что – не одно и то же? – возмутился он, поглядев на меня поверх сползших дальнозорких очков. - Ну как бы не совсем. Мне все равно. Таньке - нет. Не всё равно. Её право. - А! – Алик взмахнул зажатой в руке рукавицей с грязным брезентовым верхом, как Ленин кепкой. – Ничего себе право – по уху человека бить. Нечестно же так – я-то не могу же бабу ударить. - Тебе повезло, что не попробовал, - проинформировал я. – Иначе был бы сейчас в травматологии. - А ты? – непонятно спросил он. - Чего я? - Тебя она тоже бьет? - Ты что – совсем тупой? Ты овчарку у Виктор Николаича видел? Она ж своих не кусает. - Видел, - кивнул Алик, начав наконец натягивать трос антенны. – Так он ее в строгом ошейнике водит и в наморднике. Я нервно оглянулся, будто моя жена может оказаться рядом с нами на крыше. За такие речи она сделала бы Алика инвалидом. - Дома-то Танька никого не кусает, - объяснил. - Да, - вздохнул он, – лучше бы я тебе по телефону позвонил. - Лучше бы не матюгался, - поправил я. Без назидания, но с сожалением. Он попробовал рукой натяжение троса, и почему-то его мрачное настроение сменилось весельем. Без удержу. - Я, главное, стою такой, ха-ха, а она ка-ак даст – я думал, очки разбились, только искры, ха-ха-ха, - Алик навалился на трос, монтажный болт вылетел из не успевшего затвердеть цемента, и мой напарник повалился на крышу. - Как, понял, замыкание, ах-ха-ха-ха, на высоковольтной линии. Я слабо улыбнулся. Мне, на самом деле, было совсем не смешно. Моя жена намного младше меня, и иногда мне кажется, что у меня такая хулиганистая дочь-подросток и меня вот-вот вызовут к директору школы. Я отошел к кирпичному бортику крыши, сел на него и закурил. Городок коттеджей был окружен засыпанными снегом соснами, звук редких машин, проезжавших по дороге рядом, доносился сюда приглушенным урчанием, и других звуков, кроме разве еще шуршания сосен на ветру, не было. Если бы не наша возня на крыше с антенной и не дурацкий Аликов хохот, тут царила бы почти полная гармония. Пытаться сохранить гармонию рядом с Аликом – дело почти безнадежное. Он во всем найдет что-нибудь смешное – даже в том, что моя жена дала ему по уху. - Кончай ржать,- сказал я. – Мы тут уже полтора часа вошкаемся, а еще толком не начали. Пробей другую дыру и залей свежий раствор. - Да я в эту же загоню, - Алик кончил смеяться и с кряхтением поднялся. - Пробей другую дыру и залей свежий раствор, - повторил я. – Эту заровняй. И болт, кстати, другой возьми, а то опять начнешь его руками чистить. Алик недовольно засопел. Он считал – и правильно, в общем-то, считал, - что я слегка сдвинут на креплениях. Один раз, будто оправдываясь, я рассказал ему, как в местном оперном театре рухнул пожарный занавес – такая непомерной массы бетонная стена, сидящая в пазах над авансценой. Если бы ее не заклинило на полпути, кого-нибудь раздавило бы всмятку. - Но ее ж заклинило, ты говоришь, - Алик честно попытался обнаружить понятную для себя мораль в рассказанной басне, но у него не получилось. - А если бы был пожар? – спросил я. – Ее бы все равно заклинило – понимаешь? - Пожара-то не было, - безмятежно отреагировал Алик. - Ну, а если бы? – я и сам перестал понимать, для чего рассказал ему эту байку. - А ты же не в оперном работал, - вспомнил Алик. – У вас-то в театре ничего не падало. - Потому и не падало, - обозлился я, - что я там работал. А из наших антенн половина свалится, если ты их так крепить будешь. - Ладно, Жека, ладно, - будто бы согласился он, но с тех пор ничего не изменилось. От моих объяснений вообще ничего не меняется – иначе моя жена не дала бы Алику в ухо. 2 С год назад я случайно встретил вечером на троллейбусной остановке ее тренера, Андрюху. Стройный, изнурительно сероглазый, одет прилично – во всё какое-то пенсионерски мягкое, но не бедное. Правда, из-под вольно спадающих штанов торчали у него армейские ботинки, вносили дисгармонию. Я ухватил Андрюху за лацкан его синтетической шубы и начал ябедничать на Таньку, обвиняя при этом, естественно, не ее, а его. Жизнь полна таких моментов, в которые начинаешь думать, что неведомые силы решили позабавиться. Не успел я доябедничать, из темноты появилась темная шатучая фигура, которая при приближении оказалась пьяным мужиком в коротком драповом пальто и армейской – сукно, овца - шапке. Увидев нас, он громко и агрессивно обматерил пространство. Андрюха шарахнулся в сторону так шустро, что я чуть руку себе не вывихнул. И вполне мог оторвать пышный лацкан Андрюхиной шубы и рухнуть на утрамбованный гражданами пассажирами грязный снег. - Пошли, пошли отсюда, - повторял Андрюха, - пошли. - Ты что – спятил? – раздраженно спросил я. – Он еле на ногах стоит. Пьяный, услышав наши голоса, просёк, что спутал нас с кем-то, и мирно побрел обратно во тьму. - Ты знаешь, что сейчас Танька сделала бы? – поинтересовался я. – Сэнсэй хренов. - А ты знаешь, что было бы, если бы я его ударил? – ответил он вопросом на вопрос.- Я, между прочим, буддист – мне убивать религия запрещает. - Ты же омоновцев тренируешь, - возмутился я так, что начал орать, что со мной редко случается. - Я же им про Будду не рассказываю, - объяснил Андрюха. - Ну, хорошо, - согласился я. – Таньке-то ты можешь про Будду рассказать? - Могу, - кивнул он и как-то не в тему спросил. – А тараканы у вас дома есть? - Чего? – удивился я. – Какие еще тараканы, нет у нас никаких тараканов. - Будут, - пообещал он. – Буддисты никого не убивают, даже тараканов. - Чо – и комаров? – расстроился я. - И комаров, - подтвердил он. - Ладно, тогда не рассказывай, - согласился я. – Скажи ей хотя бы, что драться нехорошо. - Это она сама знает, - предположил Андрюха. Не очень уверенно. 3 Алик стал пробивать еще одну дырку под болт, а я решил спуститься просверлить стену. - Мужики! – позвал хриплый голос снизу. – Мужики! Я выглянул за бортик крыши и увидел поношенный и давно не бритый экземпляр в засаленной чёрной болоньевой куртке и вытертом, хуже Аликового, кроличьем треухе. - Чо надо? – не очень любезно поинтересовался я. - Десятку дай, - прохрипел экземпляр. – Не хватает. Я решил, что десятка – не слишком большая цена для того, чтобы отделаться от этого пожилого дядьки, неведомо как забредшего в район коттеджей. Я скатал купюру в шарик и бросил вниз. Он даже не попробовал поймать бумажку, а выудил ее из снега и потопал по дороге к воротам, не сказав спасибо. - Да, - удивился Алик, - ближайший магазин-то тут - идти и идти. - Подвезти его предлагаешь? – раздраженно спросил я. – Я за этот месяц разным опойкам милостыни раздал… Затрахали. Когда мне надо было выпить, я ни у кого ничего не просил. - По-разному бывает, - миролюбиво заметил Алик. - И он нас как будто за своих принимает,- проворчал я. – Пойду дырку в стене сверлить. - Ты скоро как твоя жена будешь, - пробормотал Алик мне вдогонку. – Как что – сразу по уху. Мы уже подключили антенну к телевизору, и Алик проверял и настраивал ее, когда на дороге появился дядька в болоньевой куртке, предбывший проситель. - Готовь теперь ты десятку, - сказал я Алику. – Ему, похоже, снова не хватило. - Ну, а что, - сказал Алик, - по морде теперь ему бить? - Моя жена с тобой не знакома, - терпеливо объяснил я. – Она не знает, какой ты добрый, незлобивый и отзывчивый. Хотя и нудный. Я лично перед тобой за нее уже извинился. И ей скажу все, что думаю. И закрой эту проклятую тему, пожалуйста. - Ладно, Жека, ладно, - миролюбиво сказал Алик. – Не буду больше. - Мужики! – донесся хрип снизу. – Мужики! - Дай ему по морде, - посоветовал Алик. Я посмотрел на покрасневшего от ветра Алика и решил сказать вечером жене, что понимаю и одобряю ее. - Чо тебе? – я выглянул через бортик крыши вниз, на топтавшегося по снегу опойку. Тот молча расстегнул верхнюю пуговицу куртки и показал торчавшую из внутреннего кармана бутылку. - И чо? – спросил я. - Выпьем, - хрипло предложил он. - Нам работать надо, - я постарался быть доброжелательным. – Пей сам на здоровье. - А я чо-то, это, замерз, - оживился Алик, отпустив верньер и начав усиленно дышать на руку. - А напарник вообще не пьет, - сказал я мужику. – Трезвенником стал. С утра ходит как по голове ударенный. - Ты ж десятку давал, - опойка негнущимися пальцами с трудом застегнул верхнюю пуговицу. - Подарок, - объяснил я. – Инвестиции в здравоохранение. Выпьешь за наше здоровье. - Человек пехом пер по такому морозу, - осудил меня Алик. – Лучше б ты ему сразу по морде дал. - А кто его об этом просил? – я пожал плечами. – Хочешь – можешь спуститься поцеловать его. - В уста сахарные? – уточнил нудный Алик. - Да хоть в задницу. - А ты свою жену в задницу целуешь? – не угомонился он. - Нет, - отозвался я, стараясь не раздражаться. – Я ее по морде бью. И если ты скажешь еще хоть слово, я и тебя тоже ударю. - А я, - Алик, слава богу, опять принялся крутить верньер, - хотел бабу себе завести. А она говорит – мол, квартира у тебя кошками провоняла. Ну, провоняла, конечно. Так что мне теперь, из-за какой-то бабы кошек прогонять? Из всего проблему делают. Надо чу-уть-чуть приподнять и слегка повернуть. До меня не сразу дошло, что он имеет в виду. Я представил себе, как он чуть-чуть приподнимает по очереди своих кошек и слегка сворачивает им головы, чтобы расчистить жизненное пространство для бабы. - Ты мне поможешь, может? – спросил он, видя, что я не двигаюсь с места. Мы чуть-чуть приподняли, слегка повернули антенну и, не меньше чем через час, спустились с крыши, таща с собой инструмент и неизбежный производственный мусор. Алик считал, считает и будет считать, что мусор после установки антенн убирать не надо. У него и в квартире все пространство завалено хламом – ему, Алику, так уютней. Поругавшись с ним из-за мусора пару раз, я стал возить в фургоне веник, чтобы продемонстрировать бескомпромиссность. И перед уходом с крыши мы стали наводить порядок, какого до нашего прихода там не было. - Никто все равно не оценит, - каждый раз говорил Алик одно и то же. Я не знал, что ему отвечать, кроме дежурного: иди в жопу. Мне еще надо было отдать пару бумажек хозяину коттеджа и взять его подпись. Самые простые операции занимают больше всего времени. В конечном итоге, когда мы выехали, уже начинало смеркаться. 4 За воротами топтался мужик в болоньевой куртке. В сумерках, да еще и из проезжающей машины можно было увидеть, кроме тёмной согбенной фигуры, разве что мелькнувшие в свете фар белки глаз. Да я и не смотрел на него, а Алик то ли сердцем почуял, то ли научился видеть в темноте у своих кошек. - Тормози! – заорал так неожиданно, что я тут же вдавил педали сцепления и тормоза в пол, наш фургон занесло, и он заглох, встав почти поперек узкой дороги. Над бедной машиной за ее долгую жизнь еще и не так издевались, и она, видимо, научилась в подобных случаях моментально глохнуть. Возможно, в прямом смысле глохнуть - чтобы ничего больше не слышать. Алик выскочил из кабины и начал орать, радостно выставив руки вверх и в стороны, как дети на утренней зарядке: - Салат! Салат! Это я, Алька! Для меня это был удар. Привычный, правда. Я понял, что завтра придется работать с другим напарником, потому что Алик запьет, закономерно и неизбежно. Я вздохнул, сматерился, завел фургон, выправил его на дороге и слегка сдал назад. Мудрость, в конце концов, состоит в том, чтобы принимать неизбежное как оно есть. Алик так радостно обнимался с небритым грязным мужиком, что я не особо удивился бы, облобызай он уста его сахарные. Уже когда они залезали в фургон, распахнув задние двери, я вспомнил, что когда-то давно, еще в детстве, был у нас в школе такой хулиган по кличке Салат. - А это Жэка! – заорал Алик, тыча в меня пальцем. – Помнишь его? Он в «бэ» учился. - Здорово, Салат, - приветливо кивнул я, повернувшись к ним. – Извини, я тебя с крыши не узнал. Я бы, конечно, и в упор его не узнал бы, а если бы и узнал, то прошел бы мимо, но не сообщать же ему было теперь об этом. Они обсуждали прошлое, будто оно имело значение здесь и сейчас. А я обреченно думал о грядущем завтра, когда мне придется объяснять добрейшему Виктор Николаичу, что Алик снова запил и что одному мне антенну на крышу не затащить. А добрейший Виктор Николаич опять будет обзывать меня дураком за то, что я терплю Алика, и предлагать его уволить, зная заранее, что я не соглашусь. Эта сцена повторялась уже столько раз, что мы оба выучили все слова наизусть, как актеры учат свои роли. Единственным выходом было бы нам с Виктор Николаичем уволить друг друга и оставить Алика пьянствовать в его удовольствие. - Жена вчера родила, - донесся до меня голос Салата из салона. Я чуть было не брякнул «От кого?», но вовремя удержался. - У-у, поздравляю! – не отрывая глаз от темной заснеженной дороги, я изобразил на лице радость. Смысла что-то мимически изображать не было никакого – Салат не мог из салона увидеть мое радостно сияющее лицо, но я все равно изобразил оживленную радость. Или радостное оживление. Убедительно сказать «У-у, поздравляю!», не меняя выражение лица, довольно трудно. - Так давай к ней заедем, - предложил я. – Она где у тебя? Даже сквозь шум двигателя, гудение печки и Аликову болтовню я услышал, как Салат тяжело вздохнул, будто у него не родился кто-то, а наоборот умер. - В центре, - ответил он. Я подумал, понял, но удержался от комментариев. Он имел в виду центр города, а там был один-единственный роддом – целое научное учреждение, куда отвозили рожать только тех, у кого были серьезные проблемы. Возможно, жена Салата была в таком возрасте, когда рожать заведомо проблематично. Хоть и во всяком возрасте – не без проблем. 5 До роддома мы доехали минут за двадцать-двадцать пять. За то время Алик с Салатом успели приветливо высосать бутылку водки, которая так и хранилась нераспечатанной у Салата за пазухой, пока мы его не подобрали. Алик возбудился, будто это его жена в муках родила чего-то особенное, раньше никогда не виданное. Несмотря на мои вялые протесты, он напряг меня остановиться у магазина и сбегал еще за бутылкой, раз такое праздничное дело. - Какая палата? – поинтересовался я у Салата, нагло паркуясь на служебной стоянке. - Сто седьмая, - он ухитрился не сказать это нормально, а как-то неуверенно выдохнуть, будто ему не очень хотелось увидеть свою жену. - Значит, первый этаж, - я порадовался, что Салат сможет пообщаться с женой, не задирая голову кверху и не размахивая бессмысленно руками. Мы пролезли в дыру в ограде больничного парка и стали разглядывать бумажки с номерами палат, приделанные к окнам с внутренней стороны. Я не обратил ни малейшего внимания и на то, что Салат понятия не имеет, где находится эта палата. Он отхлебывал из купленной Аликом бутылки и шел с нами с такой же охотой, с какой первоклассник идет в кабинет школьного врача на прививку. Пока ехали, я вспомнил, что в школе Салат был агрессивной шпаной и бил Алика не один раз. Подозреваю, этого самого Салата Алик тогда ненавидел. Конечно, за тридцать лет все это потеряло значение, но я и теперь не могу представить себя на Аликовом месте. Я и через тридцать лет не стал бы так дружелюбно обниматься с говнюком, который дал когда-то мне по морде, а я ему не ответил. Я ответил бы через тридцать лет. Впрочем, хорошую сторону во всем можно найти. Сегодня утром Алик получил от моей жены по уху – завтра полезет с ней обниматься. Плохое, впрочем, тоже можно найти во всем. Полезет обниматься – получит по уху еще раз. Мы подошли к освещенному окну палаты, и Салат ткнул пальцем в лежащую на кровати толстую тетку: - Вон она. В палате было еще две женщины в одинаковых суконных серых халатах, будто их из старой школьной формы пошили. Одна из них увидела нас за окном и что-то сказала. Жена Салата повернулась, и мы увидели, что она кормит младенца мощной грудью. Раз ей принесли младенца, значит, роды прошли благополучно, и я успел ещё раз порадоваться за Салата - почти готов был объяснить ему, как хорошо обстоят дела. Но не успел удариться в объяснения. Женщина, держа у груди белый сверток с младенцем, медленно и тяжело встала, подошла, не поправив ни задравшуюся полу, ни растрепанные волосы, к окну и заорала так, что мы услышали через двойную раму окна. Отчётливо. Куда Салату надо пойти и кто он такой. В палату вбежала сестра, будто ждавшая за дверью, и бросилась к Салатовой жене. Салат молча повернулся и потопал по тропинке в снегу обратно к дыре в заборе. Я подергал Алика за рукав. - Чо, Жэка? - Скажи, если знаешь, мог я её знать? В отекшем лице пожилой тетки с младенцем на руках мелькнуло что-то смутно знакомое, но лучше бы я у Алика ни о чем не спрашивал. - Мог, наверно, - ответил он. – Она, правда, помладше нас, но жила где-то недалеко от тебя. Ирка Волкова. Тяжко было поверить. Ирка Волкова была первой девушкой, к которой я прислонился. Буквально. В трамвае, плотно набитом плотью. По суровой необходимости, не по злому умыслу. Мне, наверно, было лет шестнадцать, а ей, значит, четырнадцать или пятнадцать. Формы у нее уже тогда были всё при всем. Талия взыскующая. Призывная. Про остальное думать было страшно. Я завибрировал внутри, и реальность поплыла, так что пришлось ухватиться за поручень. Отодвигаться не хотелось. Утверждение, что ни с одной девушкой я ничего подобного никогда не испытывал, было бы, ей-богу, безупречно правильным. - Да-а! – протянул Алик. – Это, понял, Жэка, - он озадаченно почесал затылок, сдвинув на лоб шапку, и сказал, будто прочёл мои мысли, - песни нашей юности. Я отвез их в пропахшую кошками Аликову берлогу. По пути мы заехали еще в один магазин, откуда Алик вышел с двумя глухо брякающими пакетами. Тяжёлыми. По дороге домой я несколько раз начинал нервически хихикать над своим гуманитарным порывом. Сделал, можно сказать, доброе дело для человека, даже имени которого не мог вспомнить. Был Вовой или Славой, Витей или Сережей – я или не помнил, или не знал вовсе, а спрашивать у Алика или, тем более, у самого Салата было неудобно. В конце концов, богу известны имена, и если на меня нападет раскаяние, я скажу просто: прости, господи, эту мою нелепую выходку с рабом твоим Салатом. 6 Дома, прямо в прихожей, меня встретила дочка Машка, державшая перед собой двумя руками за бока орущего черно-белого котенка. Она вопросительно смотрела на меня, ожидая. Я молча взял котенка у нее из рук, поднял его за шкирку и бесцеремонно осмотрел пространство между задними лапами. - Кот, - доверительно сообщил я. – Где ты его взяла? - В подвале, - сказала она, и у меня появилось сильное желание влепить ей затрещину или взять сразу за две косицы с вплетенными синими лентами, приподнять и тряхнуть. - Что ты там делала? – я постарался не показывать раздражение. - Его искала, - объяснила дочка, удивляясь моей непонятливости. - А твой брат где был в это время? - Он забоялся идти, - сообщила она. – Там темно. Он у двери стоял. Это было похоже на правду – что пятилетняя Машка не побоялась, а Пашка, ее более здравый тринадцатилетний брат, остерёгся. Да и что он, в общем-то, мог бы сделать в худшем случае – разве что убежать. Звать на помощь давно уже стало бессмысленным. Люди охотно боятся друг друга, и никто никому не поможет, даже ребенку. В подвале тусуются наркоманы, и взрослые дядьки не рискуют спускаться туда, даже среди бела дня. - Если ты, - как можно более внушительно сказал я дочке, - еще хоть раз не то что зайдешь в подвал, а даже просто подойдешь к его двери, - я сделал вахтанговскую паузу, чтобы увеличить эффект, - я выброшу этого твоего кота прямо в окно. Поняла? Машка испуганно потянула руки, чтобы взять у меня котенка, но я поднял его над головой. - А сейчас, - я грозно нахмурился, - ты пойдешь и вымоешь лицо и руки с мылом. Поняла? Хорошо вымоешь с мылом. И не будешь трогать кота. Завтра я свожу его к врачу, потом посмотрим. - К Вере Николаевне? – попробовала догадаться дочка. Я с трудом сообразил, что так зовут нашего участкового педиатра. - Нет, - я отрицательно помотал головой. – Я свожу его к ветеринару. - Ветринар, - сказала Машка, вытаращив глаза. – Это такая большая собака. - Нет, - успокоил я ее. – Большую собаку зовут сенбернар. А ветеринар – это такой врач, который лечит зверей. - Айболит? – догадалась дочка. - Точно. Айболит. Я свожу его к Айболиту, чтобы он дал ему шоколадку и поставил бы градусник. А до этого ты его даже пальцем не трогаешь – поняла? Вдруг у него лишай. Тогда и у тебя будет лишай. И тогда тебе, - я задумался над тем, что, собственно делают, когда у человека лишай, но так ничего оригинального не придумал, - тебе будут ставить уколы вот таким вот шприцем, - я развел руки, и кот, которому и без того надоело висеть, растопырив лапы, обиженно мяукнул. – И еще тебя всю вымажут зеленкой, - я решил, что нагнетание ужасов не помешает, - больно-пребольно. Помнишь, как тебе палец зеленкой мазали? - Этот, - Машка с готовностью показала мне вытянутый вверх средний палец, который не очень давно порезала. Получился непристойный жест, но я не стал ничего объяснять ей – сама до всего дойдет со временем. - Марш мыть руки, - сдвинув брови, приказал я. – И лицо. С мылом. Она вздрогнула и унеслась по коридору в ванную. Я посадил котенка на плечо, и он тут же замурчал мне прямо в ухо и затрясся, как трактор на холостом ходу. У меня, конечно, и в мыслях не было выбрасывать его в окно. Я как-то сразу понял, что он будет никаким не дочкиным котом, а моим. Я не буду стеснять его свободу – пусть бегает по подвалам и трахает грязных кошек. Или нет, там сидят страшные наркоманы, которым захочется свежей кошатины. У Алика достаточно кошек для моего кота, если, конечно, напарник не хочет, чтоб его уволили. Хватит либеральничать с пьяницами. Мы с моим котом будем суровы и бескомпромиссны. За свою короткую кошачью жизнь он перетрахает столько кошек, сколько девушек у меня не было за мою длинную человечью. Расплодится и размножится весьма. У его беспородных ублюдков будут настоящие родословные, хоть бы даже для этого пришлось выдумывать несуществующую породу. Котят Алик продает - значит, родословные ему придется сочинять, беспородных никто покупать не станет. Нам с котом все равно, что за породу он придумает – хоть уральская пестрая, хоть гагаузская борзая. Это проблемы Алика, а наше дело маленькое – кошек трахать. Кот не будет работать, добывая в поте морды своей колбасу насущную, а на его молитвы – скрипучий требовательный мяв – я буду отзываться немедленно, спуская ему с небес куриные шкурки и косточки. Я буду возвращаться со своей собачьей работы, зная, что есть кому на меня намурчать. А ведь каждому надобно, чтобы было кому на него намурчать. Люди редко мурчат друг на друга – в основном, когда сношаются или готовятся это делать. Кошки мудрее и откровенней – в периоды случки они враждебно орут друг на друга, зная, видимо, заранее, чем все кончается. - Она притащила какого-то грязного котенка и зовет его Еремой, - сообщила жена, выходя в коридор из комнаты. - Потрудись не называть моего кота грязным, - нахмурился я. – Это меня обижает. Котенок, будто что-то понял, замурчал еще громче. - Понятно, - вздохнула Танька, увидев, что котенок дремлет у меня на плече. – Когда я хотела большую собаку, ты был против. - Теперь и кот будет против, - заметил я. – Нафига ему большая собака? Ему и маленькая не нужна. - Понятно, - она еще раз вздохнула. – Сделать тебе яичницу? Я остолбенел. От Таньки давно уже можно было ждать чего угодно, кроме того, что она начнет чего-нибудь готовить. Сделать яичницу – для нее было подвигом любви. - Конечно, сделай, - я постарался, чтобы это прозвучало так, будто ничего удивительного в ее порыве нет, будто это самое обыденное в жизни дело – делать мне яичницу. - Я обидела утром твоего напарника, - сказала она, и до меня, наконец, дошло, что она чувствует себя виноватой, а яичница – форма извинения. - Так ему и надо, - сказал я. – А если он будет обижаться, сделаешь ему яичницу тоже. Чтоб знал, как обижаться. - Если он завтра зайдет, я извинюсь, - пообещала она. - Он не зайдет, - вздохнул я. – Он запил, от обиды и боли. И пропьет не меньше недели. Я уже сидел на кухне, ковыряясь в яичнице, недожаренной и пересоленной, и кот сотрясался от мурчания у меня на коленях, когда дочка прибежала, размахивая вымытыми руками. Наверно, хотела проверить сохранность котенка. От взрослых, и правда, не знаешь, чего ожидать, - возьмут да и выбросят животину в форточку. - Как день прошел? – спросила Танька. Она все еще чувствовала себя виноватой, иначе и не спросила бы. Мы давно уже не рассказывали друг другу, как проходят наши дни, – проходят, и ладно. - Сделал доброе дело, - хмыкнул я. – Свозил счастливого папашу в роддом, полюбоваться на жену и ребенка. - И что? - Немолодая молодая мать послала его в грубой форме, - поделился я. - Хорошо, что тебя рядом не было. Неловко как-то женщин бить, кормилиц, елки-моталки. - Я женщин не бью, - жалобно сказала она. - Да уж, - согласился я. – Тебе, наверно, приходит в голову простая мысль, что нашим детям с такими людьми жить всю жизнь. - Примерно, - кивнула Танька. – Неужели мы когда-то такими же были? - Не, никогда, - заверил я. – Ты, правда, моего напарника по лицу ударила, спасибо, что не ногой. Она посмотрела на меня так раскаянно, что впору было обняться и вместе заплакать: – Я же сказала, что извинюсь. - Боже упаси, - я помахал ладонью, примерно как президенты машут провожающим с трапа самолета. – Если ты перед ним извинишься, получится, будто бы ты зазря ему в ухо врезала. Надо его, наоборот, еще раз ударить, и посильнее – тогда получится, будто он и в первый раз за дело получил. - Ты так хорошо все объясняешь, - она подперла рукой подбородок и уставилась на меня, как первоклассница на любимого учителя. – Тебе бы в школе работать. - Там платят мало. А у твоих детей потребности растут быстрей моих возможностей. - У моих? У твоих, значит, не растут? - Что ты имеешь в виду? - обиделся я. – Мои дети что – глупей твоих? - Пап, а пап, - протянула дочка, склонив голову ухом поближе к котенку, - а что он поет? - Песни, - толково объяснил я. И, вспомнив себя лет тридцать назад в набитом битком трамвае рядом с Иркой Волковой, вздохнул и добавил: – Песни нашей юности. © Евгений Пейсахович, 2014 Дата публикации: 27.01.2014 10:47:03 Просмотров: 3241 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |