Новая и счастливая жизнь
Евгений Пейсахович
Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры) Объём: 8727 знаков с пробелами Раздел: "Такие рассказы" Понравилось произведение? Расскажите друзьям! |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
Из сб. Новая и счастливая жизнь 1 Если б она была способна молчать хотя бы в постели. Я бы вылизывал ее всю. По системе all included. Но она не. Только один раз, в полном уже отчаянии, попросил, чтобы помолчала. Она обещала. Ее хватило на пять минут. Может, на семь. Я уже высунул язык. Завис с высунутым языком, предвкушая. Стоя, не очень красиво, на четвереньках и выпирая вверх тощим задом. И тут она свистящим шепотом выдохнула: - Жень... Я свистящим же шепотом сматерился. Скатился с дивана и рванул в ванную. Полоскать распаленную морду и приходить в себя. В тот раз мы так и не кончили. Практически даже не начали. Не поссорились, не. Я сказал, что у меня свело ногу судорогой. Что она в этом не виновата. Нисколько. И что в ванную я побежал, чтоб уколоть ногу булавкой. А сматерился от неожиданной боли. Она поверила. В сортире на стеклянной полке под зеркалом валяется ржавая булавка. Которой уж никак я не стал бы колоть себе ногу. Не меньше недели она спрашивала, как моя нога. И я говорил: всё в порядке. Но, мол, лучше не рисковать, раз такое случилось. Это была правда. Раз такое случилось, лучше было не рисковать. Ей кажется, что у нас должна начаться новая и счастливая жизнь. И она хочет обсудить это со мной. Мне вполне достаточно закончить ту жизнь, которая есть. Её это почему-то не устраивает. - Жень... - говорит она. Моя жизнь кажется ей бессмысленной тратой времени. Мне, кстати, тоже. Она надеется изменить меня к лучшему. - Ты эгоист, - говорит она. - Ёптвоюмать, - говорит она. - Жень... - говорит она. Ей кажется, что если купить мне новую рубашку, у меня начнется новая и счастливая жизнь. И у нее заодно. Когда-то по подъездам ходили таджики и просили помочь одеждой. Мёрзли. Я отдавал им старые рубашки, и мне казалось, что как только избавлюсь от лишнего хлама, начнется новая и счастливая жизнь. Почему-то не. Нового хлама быстро набралось больше, чем было старого. Если купить новую рубашку, то потом, когда я отдам конец, ее надо будет выбрасывать. Или отдать тому, кто мёрзнет. Или - всего хуже - хранить. Одежный шкаф набит. Стоит его открыть - что-нибудь оттуда выпадывает. Мы едем в ближайший большой магазин, из тех, что когда-то назывались универсамами. Но теперь не. Она объясняет, как надо ехать. Я советую ей сесть за руль, но она не взяла очки. - Перестраивайся, - говорит она, - нам сейчас направо. Если озвучить то, что я думаю, ее охватит чувство боли и гнева. Она сначала накричит на меня, а потом заплачет. Поэтому я молчу. Хотя и не перестраиваюсь. На светофоре поворачиваю налево. - Женька! - кричит она. - Ты что - специально? Я разворачиваюсь на грязной площадке перед маленьким промтоварным магазином и еду через перекресток прямо. - Специально, да, - объясняю спокойно. - Направо мы бы минут пятнадцать поворачивали. Или двадцать. Направо хотят повернуть все. Но стоят под светофором и ждут, пока я проеду. День безнадежно испорчен. Каждый раз, когда я оказываюсь прав, день бывает безнадежно испорчен. Когда она за рулем, я сижу рядом молча. Она мне надоела. - Я тебе надоела? - спрашивает она вечером, хватая меня за руку и заглядывая в глаза. Если ждать ответа, есть риск получить его. Она это знает - и добавляет без паузы: - Я тебе утром овсянку сварю. Я не продаюсь. Но легко покупаюсь. - А как насчет помолчать? - спрашиваю. - В смысле, не сейчас, а... чуть позже... ну, ты понимаешь... Можно вместо овсянки. Её ответ меня не интересует. Я знаю, что больше не стану устремляться в неизведанное. Нет желания стать импотентом от ее свистящего шепота. В самый неподходящий момент. Всё равно всё будет не так, как хотелось бы. - Когда-то давно, - делюсь мемуаром, - меня выгнали из университета марксизма-ленинизма. Не знаю, чо это такое было. Как-то он существоал загадочно. Везде и нигде. То там, то сям. А я после работы хотел домой, а не лекции слушать. Надька смотрит на меня. Я молчу. Напрочь забыл, для чего начал говорить про какой-то там университет. Мысль пропала, не появившись. Мелькнула. Поторопился начать говорить - и она смылась куда-то. Вроде, здравая была мысль. Стараюсь уцепиться за сказанное, но соскальзываю в глубины времён. 2 Никуда политзачет не зачитывался, но зачем-то его надо было сдавать. Принимала зачёт моя круглолицая однокурсница в белой сорочке и черной юбке - Светой, вроде бы, звали. Простая. Три рубля одной бумажкой. Я сидел напротив нее. Через ровную университетскую парту - крашенный тускло-зеленой масляной краской деревянный стол. Девушка пыталась понять, издеваюсь ли я над ней лично или над святынями.Если над святынями – была готова простить. И сама бы похихикала, не заходя чересчур далеко. Заходить чересчур далеко и у меня никакого желания не было. Не расхлебаешь потом. - Где находится Португалия? - она хотела зачесть меня безболезненно. Поспособствовать. География враждебного мира не была свята. - В Южной Америке. Грудь её распирала сорочку, и бедра призывно ширились. - Ты уверен? - она пыталась сердито нахмуриться, подсказать благожелательно, улыбнуться - всё одновременно, и ничего у нее не получалось. На щеках её появился легкий румянец, и я понял, что можно договориться о встрече интимней, чем сраный политзачет. Так легко было ее и себя осчастливить. На время. Но не было где. Не мог я приводить домой то одну, то другую девицу – мать хотела бы подружиться из них с каждой. И потом каждую помнила бы и жалела. - Уверен, - кивнул я, поразмыслив и порешив, что утешать мне её незачем - рассуждать о Фернандо Пессоа, чтоб в итоге стащить с неё лифчик, а потом и трусы – о блаженство. Добавь я слово, взгляд, скриви губы в улыбке - она вздохнула бы с облегчением и надеждой. Но я не. - Точно? - она была готова заплакать. Я утвердил: - Точно. - Дурак какой-то, - удручённо сказала Света сидевшей рядом некрасиво-безликой подруге, когда я уходил. - Дура конченая, - удручённо сообщил я однокурснику, выйдя из аудитории в коридор с рассохшимся тёмно-красным паркетом. - Да, хы-хы, - согласился тот, пополнив тускло освещенное пространство дымом «Примы». - Наблюдается за ней такое. 3 - При чем тут университет? - Надька не выдерживает молчания. Она уверена, что природа не терпит пустоты и что пустоту можно заполнить словами. И обязательно нужно. - Университет? Почему ты спрашиваешь? - я искренне не понимаю, чего это она вспомнила университет. Или мои мысли читает? - Ты сказал, что тебя выгнали. Она слишком быстро выходит из себя. И вот-вот начнет орать - я это вижу. - Надь, - миролюбиво говорю я. - Извини. Забыл, про чо хотел сказать. Выгнали меня не из университета. Эта хрень, откуда меня выгнали, просто так называлась - университетом. Как-то же ей надо было называться. - Да ну тебя, - она злится всерьез. - Вечно ты со своими дурацкими шуточками. Но куда ж делась мысль, вот же ёлки-палки, старею я что ли. Была же какая-то мысль о чем-то. - Вспомнил, - я шлепаю себя ладонью по лбу. - Вспомнил, Надюха. - Ты меня очень обяжешь, если будешь звать Надюхой, - говорит таким тоном, что мне хочется уйти и больше к ней не возвращаться. - Господи, да ладно тебе, - я пытаюсь разрядить ситуацию. - Главное, вспомнил мысль. Которую забыл. В том дерьме, знаешь, в котором мы жили... мы только в сексе и были свободны. - Ну и? - она ждёт продолжения. А мне больше нечего ей поведать. Я пытаюсь надыбать хоть что-то разумное, но не получается. - Всё. А чо еще надо? - При чём тут, - спрашивает она сердито, - какой-то там университет, из которого тебя выгнали? Ты что - специально надо мной издеваешься? - Да, - сознаюсь расстроенно. - Специально. Не хочу, чтоб она на меня орала. Ухожу на лоджию, сажусь на экстремально неудобную низкую табуретку, которую давно пора выкинуть, и закуриваю, глядя в темное пространство. В темноте не видно, насколько всё грязно. И можно было бы, если б хоть капля фантазии оставалась, представить себе, как здорово тут будет утром. На улице, которая упирается в парк, за ним лес, рядом пруд, и там лодочная станция. Если не знать, что на границе парка и леса грязно сереет больница и приземистый куб морга с осыпающейся штукатуркой слепо всматривается узкими, под самой плоской крышей, тёмными окошками туда, где за редкими соснами горбатятся ржавые пирамидки с потерявшими цвет пятиконечными звёздами наверху. И на бывших парковых лужайках – платные стоянки, где суетятся живые, фырчат выхлопами в посеревшую неживую траву. Надька тоже выходит на лоджию и утешительно кладет ладони мне на плечи. И молчит. Минуту, и две, и три. - Надь, - говорю я. - Мы же так не много хотели. Всего-то навсего - новую и счастливую жизнь. © Евгений Пейсахович, 2014 Дата публикации: 13.02.2014 18:03:54 Просмотров: 2995 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |