Философия в парадной

Марк Андронников

Форма: Эссе
Жанр: Размышления
Объём: 92935 знаков с пробелами
Раздел: "Афоризмы, эссе"

КРАСОТА

Красота — импульс к творческой созидательной деятельности. Это вневременная категория, не только эстетическое качество. Это выше чем понятие, больше чем ценность. Ценности имеют обыкновение обесцениваться, Красота же вечна. И она будет проявляться, покуда бытие существует. Красота — это воплотившийся идеал, это совмещение сфер земных и небесных. Философ Владимир Соловьёв проповедовал, что «Красота — это преображение материи чрез воплощение в ней другого, сверхъестественного начала». Красота существует сама для себя, хотя и служит другим. Она нужна нам, ей же не нужен никто. Безжизненная луна прекрасна, хотя по её поверхности и не блуждают философы и художники, способные воспеть её виды. Так же и закат прекрасен независимо от того, нравится нам он или нет, опускается он над берегом моря или выжженной пустыней.
Но что есть Красота? Даже чисто внешние её атрибуты, явственно проявленные, плохо поддаются формальному определению. Безусловно привлекательны для глаза гармония линий, правильность форм и их симметричность. Однако порой они безжалостно нарушаются, а впечатление в целом столь же сильное, как от идеальных пропорций. Красота не приемлет точной классификации, ускользает от рамок и стандартов. В искусстве лучше всего это понимали символисты. Как писал Чулков: «Красота больше закона». Хоть и безличная, она имеет много ликов. С равным успехом может проявиться и в хаосе, и в гармонии. Вид заросшего сорняками запущенного сада может произвести столь же сильный эстетический эффект, что и тщательно поддерживаемый цветник. Красота неуловима и тем не менее существенна.
Если попытаться установить основные её черты относительно человека, то можно отметить, что всегда и во все времена ценились гармонично сосуществующие стройность, говорящая о молодости, и округлость форм, подтверждающая здоровье. Бюст Нефертити, греческие статуи, индийские барельефы доказывают, что эти стандарты не менялись с течением времени. Изменяются способы и средства поддержания красоты. Корсеты, просуществовавшие несколько веков, служили тому же идеалу — тонкой талии и высокому бюсту, что почитается и сейчас. Менялась лишь мода на обрамление естественных красот. Без культуры тела, без современных стандартов личной гигиены за красивых женщин могли сойти особы, быть может, мало привлекательные на современный взгляд. Но это не от того, что, якобы, господствовало иное представление о прекрасном. Попросту других красавиц тогда не было, а из существующих выбирали наиболее привлекательных, то есть, на наш взгляд, наименее дурных. Современные обладательницы титула «секс-символа» и в прошлом, в любую из эпох (за исключением, разумеется, опустошённых войной и эпидемиями), были бы оценены и популярны. Особенно на фоне своих соперниц, замалёванных свинцовыми белилами недотрог с изуродованными корсетами телами.
Это лишний раз подтверждает, что Красота искусственная всегда уступает естественной. Искусство всегда проигрывает Природе. Красота божественна, покуда к ней не прикладывает руку человек, покуда не лезет со своей меркой. При попытке её переложения, требуется сохранение и передача слишком многих нюансов. Очарование женщины — это её глаза, улыбка, полутона, бродящие по лицу, взмахи ресниц, совмещённый с феромонами запах духов. Таким образом чисто внешнее проявление женской красоты расплывается по многим факторам. В то время как картина или художественный снимок лишь более или менее успешно, но всегда недостаточно точно, схваченное выражение, одно из десятков, лишённое к тому же всего живого, что и составляет человеческую индивидуальность. При том что работы известных художников оценивают дороже, чем стоит человеческая жизнь, ни один мужчина, за исключением совсем уж фанатичных эстетов, не согласится променять живую красавицу на её портрет. Пусть физический оригинал и не обещает взаимности, одним своим существованием он вносит в мир надежду, обещание счастье.
Безличная природа легче всего поддаётся художественному воспроизведению. Но от этого только очевиднее разрыв между изображением и изображаемым, которые между собой соотносятся так же, как солнце и его отблеск. От таланта изображающего зависит лишь чистота водоёма, на поверхности коего отпечатывает своё сияние недоступное небесное светило: будет это грязная лужа или ухоженный пруд. Но даже признанный шедевр никогда не станет настоящим солнцем. Человеку не сравняться с Богом, а именно Его кисти принадлежит всё прекрасное, восхищающее и вдохновляющее нас. Даже представитель романтизма, направления, призванного «покорить» и превзойти Природу, Жан-Поль Рихтер признавал, что «все красоты изобразительных искусств могла бы создавать и природа». Художник пишет пейзаж. Картиной любуются. Она занимает место в музее, может быть, в чьём то сердце. Однако местность, ставшая вдохновителем, знает не только дневной свет, но и закат, в зависимости от времени имеющий несколько стадий, каждая из которых наполнена своей неповторимой краской. И земля, послужившая простым фоном, то одевается снегом, то пышет яркостью цветов летом, то блекнет осенью или оживает весной. Опять же каждый сезон проходит разные этапы. Никогда начало лета не будет похоже на его середину или конец. Добавляет тонов жара или дождь. Художник, ловя один из переливающихся друг в друга моментов, упускает слишком много. Он пытается воссоздать красоту и создаёт её, если повезёт. Но большая часть источника этой красоты остаётся за рамками его полотна. Как нарисованная женщина не обнимет, не поцелует, так летний пейзаж не разморит, не заставит скинуть тесную обувь и отдаться ласкающему ветерку.
Тяга к внешней гармонии (и через это гармонизации внешнего и внутреннего) вечна. Все религии при декларировании примата содержания над формой, тем не менее в возведении храмов, в изображении святых и божеств всегда стремились наделить их внешней эстетичностью. Не только греки, римляне и египтяне ценили изящество физического воплощения своих духовных воззрений. Не только в Возрождении гнались за красивыми формами. Отдали Красоте должное и «тёмные» Средние Века. Иисус всегда изображается с особым эстетизмом. Уродство можно простить шуту. Но Тот, кто возвышает нас, ведёт к совершенству, должен и внешне олицетворять собой идеал. Иначе и не может быть. Иконный Спаситель и в предсмертных Своих мучениях прекрасен. Прекрасен и отрекшийся от всего физического скульптурный Будда. В жизни религиозной ценится в первую очередь красота духа, но отнюдь не благословляется уродство. По Флоренскому Красота «более всего выражается в религии», ибо «Бог и есть высшая Красота». Аскет отнюдь не отказывается от Красоты. Он всего лишь вместо красоты телесной стремится к красоте духовной. Внутреннее и внешнее взаимно влияют друг на друга. Такие качества как ум, храбрость, доброта облагораживают внешний облик. Иссечённый шрамами воин, неказистый на вид поэт всегда были привлекательны для многих и многих женщин. Может быть малозаметный, но зримо ощутимый отпечаток накладывают дурные качества. Глупость, жестокость или порочность неизбежно исказят и самое симпатичное лицо.
Невоспетый вид искусства — искусство восхищаться прекрасным. Согласно Уайльду: «Только избранные видят в прекрасном одну лишь красоту». Способность восхищаться — уже талант. Сохранить эту способность на всю жизнь — великое достижение. Человечеству давно пора научиться не только оценивать Красоту, но начать ценить её. Все люди делятся на два типа: того, кто может любоваться цветком в его естественном состоянии, и того, кому надо сорвать его, чтобы оценить. Это проявляется хищнический инстинкт. Старое как мир разделение на созерцателя и деятеля. Но и тот, и другой оказываются под влиянием Красоты. Она воздействует на самые ограниченные, умы, затрагивает самые грубые сердца. Как говорил Жан Кокто: «Красота действует даже на тех, кто её не признаёт». Она освещает всё вокруг. У мужчины от вида красивой женщины повышается настроение, улучшается мировосприятие. Восхищённый взгляд влияет и на ту, что его вызвала. Даже те, кто в Красоте ищет лишь удовлетворения своих чувств, физических и эстетических, всё равно подвергаются благотворному воздействию. Восхищение — всегда путь вверх, возвышение над узкоочерченными реалиями. Красота — катализатор для духовного роста. Тяга к Красоте — подсознательное стремление стать лучше, заложенное в нас Создателем — Природой или Богом. Красота нужна всем. Достоевский был не прав. Красота не может спасти мир, ибо она и есть суть мира, основа и смысл жизни.

БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТЬ ГУМАНИЗМА

Всю свою историю человечество, словно, мстило за что-то Природе. Как будто отплачивая беспощадностью за свою полную зависимость от неё. Наше отношение к прочим живым созданиям в высшей степени антигуманное и, если вдуматься, очень человеческое.
Христианство, сформировавшее современный цивилизованный мир, принципиально и кардинально противопоставило себя Природе. Оно узаконило окончательное отделение Человека от Природы. Следование естественному стали почитать грехом. Мудрость искали в слове, а не у мира. Христиане, объявляя войну язычеству, воевали, по сути, и против Природы, а, если быть до конца справедливым, придавали особый смысл давно уже идущему противостоянию.
Язычники в эпоху своего владычества жестоко преследовали христиан. Христиане же, придя к власти, не стали довольствоваться простым преследованием и принялись истреблять своих оппонентов. В древности жрецы были не только служителями культа, они хранили и передавали знания о Природе, о её явлениях. Наука и медицина вышла из жречества. Для христианства жрецы были самыми страшными врагами. Опустевшее место занимали проповедники. Но проповедник и жрец не одно и то же. Проповедника окружающий мир не интересует. Он не знает его. В лучшем случае может быть наделён лишь «книжными» знаниями, никогда ничему не учившими.
Без почитания людьми хотя бы отдельных её элементов Природе не выжить. Мы — большие эгоисты. Мировоззрение каждого направлено на самого себя: «Мир и Я», «Я и мир», «Моё место в этом мире». Как будто мир создан для нас и концентрируется вокруг нас. Но, если всё это действительно «наше», почему ни у кого не возникает никакой ответственности — элементарной рачительности хозяина за своё жилище? Мы же не позволяем себе плевать, мусорить, испражняться у себя дома прямо на полу. Человек относится к Природе, как избалованный ребёнок к подаренной ему игрушке — всеми способами испытывает её на прочность и не проявляет к ней интереса, покуда её не лишается. Даже если исходить из точки зрения большинства, что весь мир для нас, то тогда тем более непонятно и неадекватно наше отношение к этому самому миру. Зачем же пилить сук, на котором сидишь да к тому же сук, облитый предварительно бензином и подожжённый? А именно этим мы все старательно и последовательно занимаемся.
Отношение Человека к самому себе — это суперэгоизм, эгоизм в сотой, тысячной степени. Мы идеализируем сами себя, утверждая, что произошли от Бога, это нам нужно, чтобы самим придвинуться к вечному. «Богоподобные» люди напоминают скорее микробы-паразиты, губящие организм, что захватили. Такое ощущение, что Человек вообще не может жить, не разрушая и искажая пространство вокруг себя. Если бы мы и впрямь были так разумны, какими себя мним, то постарались хотя бы минимизировать этот вред. Приложив совсем немного усилий, мы могли бы иметь совсем другой мир. Не испоганенный настолько, не изгаженный. Геноциды и войны принято называть «зверством». Но как раз это и есть подлинное проявление человеческой натуры.
Человек не является частью чётко выстроенной системы. Он вторгался в окружающий мир жестоко и агрессивно. Уже просто опасно далее поддерживать подобное отношение. Единственными процветающими видами, помимо человека, становятся крысы и тараканы, то есть те, кто поднаторел в приспособлении к окружающим условиям, а, называя вещи своими именами — в паразитировании. Достойная компания высокоразвитым людям. А так ли мы высоки, как считаем? То, что Человек не является частью пищевой цепи, ещё не возвышает его над ней.
Через разрушение люди познавали мир. Мы и мир дикой природы всерьёз начали изучать, когда встал вопрос о её дальнейшем существовании. Законы жизни заменяли моралью. Но мораль плохая замена. Всё равно по ней жить не удаётся. Из пытки сотворили закон. Из бессилия религию. Из собственного ничтожества общество. Из сказок историю. Гуманизм — одна из форм эгоизма. Утверждать, что люди высшие существа, всё равно, что называть какую-либо нацию самой достойной из всех, а себя самого лучшим из когда-либо рождавшихся людей. Так ведь это мы и твердим о себе. Но как бы высокодуховны и культурны мы ни были, во что бы ни верили, мы по-прежнему не можем избежать зависимости от Природы. Мы её почитаем за ничто, за какую-то абстракцию, хотя в нашей жизни она значит всё. Нужна иная философия, чтобы преодолеть наши пагубные привычки. И философия эта вовсе необязательно может быть столь уж новой. Киники, даосы, дзен-буддисты имели весьма трезвое мировоззрение о месте Человека в мире. Принято считать, что мы выше животных. Придумываются разные теории, тешущие наше самомнение, в основном, к нашему разуму подводящие — единственному, чем мы действительно отличаемся. Принято считать, что животное хуже, чем человек, — этакий «недочеловек». У них мы ищем зачатки нашего поведения. А почему бы не допустить, что человек — это «недоживотное». «И обезьяна, сойдя с ума, стала человеком».
Мир, ведомый нами, пришёл к такому абсурду, что в будущем тот, кто захочет уничтожить его, будет более достоин уважения, чем тот, кто будет спасать его. Мы приведём всё к такому же финалу, как в «Острове пингвинов». Иные перспективы не просматриваются. Весь наш мир — это безумие, при чём безумие, возведённое в меру, в систему, в логику. Происходит уничтожение окружающей среды во всех её проявлениях от микроорганизмов до самой почвы, подвергающейся и истощению, и загрязнению. Выдумав преисподнюю, мы с муравьиным упорством превращаем в неё мир. Хотя при более толковом и вдумчивом применении сил мог бы выйти, если не рай, то что-то близкое к тому. Из формулы «каков мир, таковы и мы» мы делаем «каковы мы, таков и мир». И мир этот поистине ужасен.

ЛИХИЕ ЛЮДИ

Один за одним из небытия, постигшего их, предстают предводители народных бунтов, олицетворяющие собой стихию. Разбойники. Атаманы. Лихие люди. Сильные, но и страшные. Не ждущие к себе пощады и сами не щадящие. Насильники и заступники. Вот Хлопка Косолапый, грозивший когда-то Москве. За ним неустрашимые Андрей Корела и Постник Лунев, посадившие чернеца на Царство. Нагнать их спешит Ивашка Болотников, из галерных рабов попавший в воеводы. Чуть погодя удалой разухабистый Стенька Разин, а по правую руку от него угрюмый, кряжистый Василий Ус. Следом Кондратий Булавин и Игнат Некрасов, с тоскою поглядывающий на восток. Тенью мелькнул невзрачный Ванька-Каин. Емелька Пугачёв как всегда в окружении атаманов, не отпускающих его от себя ни на шаг, среди них Чика, Белобородов, Падуров, Хлопуша с неизменной своей повязкой на лице. Других не разглядеть. Когда скрылись вожди казачьих вольниц, долго после них никто не появлялся. Наконец, возникают как будто робко, неуверенно, ещё не разойдясь. Дикий патлатый Махно. Неотличимые друг от друга Григорьев, Ангел, Котовский. В золотом халате, с палкой-ташуром в руке, мчится куда-то свирепый и неудержимый Унгерн. Крадётся осторожный, но взрывной Антонов. Засунув руки в карманы, в развалочку идёт Мишка Япончик. Зло глазами по сторонам стреляет «сыщиков гроза» Лёнька Пантелеев. Потом пошли совсем уж тёмные во всех смыслах личности, имена которых известны были, в основном, только для ОГПУ. Вскоре поток этот вовсе прекратился. Не было больше лихих людей. Появились ещё какие-то бандиты, но в них не было и намёка на прежнюю суть.
Кто такой в конечном итоге Стенька Разин, «самое поэтизированное лицо в русской истории»? Разбойник? Да. Заступник веры и простых людей? Да. Жёг, грабил, убивал? Да. Поднялся в защиту стародавних традиций? И это тоже. Вот оно: и икона, и дубина. Хотя история показывает, что мы и иконой то не хуже, чем дубиной умеем прихлопнуть.

СЛОВА

Слова, слова... Везде и всегда они окружают нас. Они делают человека Человеком. Наше общество построено на словах. Наш интеллект создан словами, без которых наше драгоценное сознание и бесценная душа лишатся самой значительной, основообразующей своей части, своего источника. Исчезнут все идеи, теории, принципы и дилеммы, померкнут образы. Без слов от нас почти ничего не останется.
Только что из себя представляют сами слова? Набор условленных звуков, о значении которых мы между собой договорились. Стоит расторгнуть этот договор: и прекрасная поэзия сравняется с незатейливой частушкой, а великое учение с пошлым анекдотом. Многие с помощью слов добиваются славы и богатства, заставляют других повиноваться им. Однако до чего же зыбка почва под этим успехом, в основе которого лишь звуки и значки.
В сущности, всё, что мы говорим и пишем — ни о чём. Слова одни и те же, а мы их тасуем и повторяем будто попугаи. Связываем в узелки, наматываем в клубки. Иные умудряются спутать целые горы нитей и окутать ими тысячи, если не миллионы бедолаг, доверившихся малосмысляемым ими и малозначительным по сути словам. Есть и такие, кто может из банальных, затёртых, многократно переговоренных и переписанных выражений создать нечто неуловимо прекрасное, заставить эти словечки и фразочки светиться новым светом. Из попугаев эти избранные воспаряют орлами к небесным высотам и других за собой поднимают. Правда, для этого нужен обоюдный труд, чтобы читающий придал написанному тот же смысл, каким наполнил его творец. Убери эту смысловую призму и вся красота и вся мудрость обратятся в ничто, из коего и возникли. Туземцу тропических островов гармония «озёрных» и эстетизм «проклятых» — докучливое бурчание. Для нас же сказания и предания, столетиями воодушевлявшие и собиравшие воедино племена — дикарские забавы, в лучшем случае любопытные с этнографической точки зрения. К сожалению, не только языковой фильтр искажает восприятие. Отсутствие вкуса, незнание канонов и истории искусства, равнодушие даже при наличии понимания вложенного автором смысла почти полностью нивелируют эффект. И соловьиная трель превращается в воронье карканье.

ВДОХНОВЕНИЕ

Откуда нисходит оно? Из каких заоблачных высот или, быть может, из сумрачных недр? Почему, посещая одних, для других остаётся недоступным? Есть ли оно? Или это только наше естественное состояние, в которое мы время от времени впадаем? Как бы то ни было, оно нужно нам и мы ему. В него не войти, оно нисходит само, по своей прихоти или по прихоти ниспосылающего его. Не столько оно служит нам, сколько мы следуем его не терпящим прекословия повелениям. Вдохновение превращает нас в рабов в прямом и переносном смысле. Отправляет в далёкие края, в опасные путешествия, на подвиг или на смерть. Делает из человека героя или подлеца. И Герострат был вдохновляем. Даже цинично-материального дельца вдохновляют деньги. Нам кажется, что мы управляем им, в действительности оно ведёт нас, играет нами. Вдохновение — капризный ребёнок-великан, мы — бессильные карлики, служащие у него на побегушках. Его воздействие может быть настолько сильным, что раздавит нас своей мощью. Может свести с ума, может превратить в убийцу, может вынудить убить себя. Оно мучает, терзает нас, отвращает от всего окружающего, и тем не менее без него ещё тяжелее. Настолько сладостно жить в его освящающих существо лучах. Лишиться жизни в таком случае — более лёгкая участь, чем потерять способность к вдохновению.

НАСЛАЖДЕНИЕ

Оно заливает волнами. Бежит бурлящим потоком по венам рук и ног, от сердца или, наоборот, к сердцу, вызывая мурашки на спине, предельно напрягая и тут же расслабляя всё мышцы. Для его достижения вовсе не обязательно совершать какие-либо действия. Бывает, оно просто приходит. Солнечное утро, крепкий сон, надлежащий уровень гормонов создают хорошее настроение, сопровождающееся минутным проявлением наслаждения. Оно может быть телесным или умственным, но в обоих случаях в него вовлекаются и тело, и ум. Воплощающий художественный образ или собственную мысль, испытывает наслаждение от творчества. Даже в избегании наслаждений тоже заключается своё, аскетически-духовное наслаждение. Тот кто демонстративно отрекается от него, любит его не меньше, просто приходит к нему с другой стороны. Распутник перед аскетом имеет то преимущество, что даже ему, порочному и падшему, доступны, помимо удовольствий физических, ещё и духовные. Женщина не является источником наслаждений, она приёмник волн, исходящих от мужчины, передающий их обратно ему. И красавица, и та, что не совсем, могут доставить равное удовольствие.
Наслаждение служит продолжению жизни, порой её преждевременному прекращению, вызывая болезни или провоцируя людей на насилие. Мозг, раз получивший его, никогда не расстанется с этим воспоминанием, даже, если тело уже не будет владеть способностью к его воспроизведению. Грубые, физиологические ощущения неизменно сопровождаются эфемерными, интеллектуальными. Как рябь за брошенным в воду камнем за оргазмом телесным следует оргазм душевный, когда тепло и легко и весь мир в радость. Этот миг может длиться всего секунду, но по богатству ощущаемого он заключает в себе бесконечность. Наслаждение — это горный пик, взбирание на который может затратить годы, а спуск с этой недосягаемой вершины займёт одно мгновение. Несмотря на такую трудность достижения, всё равно будет манить с прежней силой. Наслаждение — наш маленький земной рай, доступный и грешникам, и праведникам. Для каждого своё, оно открыто всем.

ЖАВОРОНКИ И СОВЫ

Терпеть не могу жаворонков. Пустоголовые простаки-работяги. Мысль может прийти утром в голову лишь в том случае, если ночь была бессонной. У жаворонка голова послушно следует за телом, его позывами и требованиями. У жаворонков отличный стул и вообще отменное здоровье, хотя они беспрестанно жалуются на его отсутствие. Жаворонки едят и пьют, носят, бегают, копают, потом снова едят и пьют, приносят то, что унесли, возвращаются туда, откуда убегали, закапывают то, что раскопали, опять едят и пьют. Несмотря на загруженность делами, каждые пять минут делают перекуры. Они очень заняты и любят подчеркнуть свою занятость и значимость, до которых никому нет дела. Даже если у жаворонков выдаётся свободная минута, которых у них на самом деле не так мало, как они пытаются уверить себя и остальных, они не будут расходовать её на бессмысленную с практически-прагматической точки зрения книгу. Они лучше будут сидеть не только бездеятельно, но и бездумно, уставившись в пустое место своими пустыми глазами или ещё хуже — возьмутся за газету и будут внимательно её читать и перечитывать, смакуя все статьи, сколь бы бессмысленны те ни были. Пустое пространство в голове жаворонки заполняют бессодержательными идеями.
Совы — отнюдь не бездельничающие мечтатели и меланхолики. Их бодрствование ночью происходит не от того им нечем заняться и не от того, что днём они не устают. Они не спят, потому что не могут заснуть, а не потому что не хотят. Их обуревают силы, превозмогающие любую усталость. Когда сердце твоё бешено колотится от обуревающих эмоций, а мозг словно вскипает от нахлынувших мыслей, как можно улежать? Тело само поднимется на ноги, чтобы не дать рассудку изъесть себя. Чтобы не задохнуться в самом себе срочно необходимо отвлечься на чужую идею или чувство. Совы могут днём разгружать вагоны или окапывать огороды — и всё равно ночами не смыкать уставших глаз из-за интересной книги или не менее захватывающей мысли. Сова может вставать на рассвете, целый день вертеться как белка в колесе. И совы могут рано просыпаться. Но утром они всегда злы, бездумны и рассеяны. Чтобы уже ночью отыграться на мыслительном поприще. Несмотря на мнимое безделье, совы могут достичь гораздо большего, чем якобы занятые жаворонки.
Пока совы недосыпают, мучаясь над удачным разрешением мировоззренческих и научных вопросов, подыскивают подходящие формы для художественных образов и запутанных идей, несущих ответы и утешение страждущим, жаворонки мирно похрапывают. Они и днём то о подобных материях не думают, тем более не будут тратить на них драгоценное время, которое так нужно для того, чтобы восполнить силы, необходимые на нужные, правильные дела, вроде пищеварения. У жаворонков и мозговая деятельность служит обслуживанию этого мощного, всё им заменяющего позыва. У жаворонков нет времени на книги. Они много работают и мало думают. Если иные из них и становятся писателями, то пишут в основном пустопорожние назидательные опусы, столь же никчёмные, что и их мысли. Летите жаворонки! Действуйте, достигайте, работайте, унавоживайте собою мир, который изучили, одухотворили и осмыслили для вас совы.

БЕССОННИЦА

Подло исподтишка, впрочем, не совсем уж внезапно, и очень по-петербургски на него напала бессонница. Насела всей своей внушительной, накопленной в течение долгих мучительных часов, тяжестью. Вцепилась в мозг когтями. И в острые моменты, когда более всего хотелось спать, более всего хотелось думать. Одну за другой бессонница насылает мысли. Он — петербуржец. Типичный, хоть и незаурядный. Работает где-то учителем. Больше по необходимости, чем по призванию. Что-то пописывает, более для себя, чем для других.
Плохо не то, что завтра рано вставать, плохо то, что вообще надо вставать и быть в форме. Предстоит куда-то ехать. Естественно, не по своей воле. Свою волю он оставил ещё в Университете, просто не зная, что с ней делать.
Сначала хотел рассказами Набокова отвлечься, чтобы, захлопнув книгу, там в ней между страниц оставить и тяжко-возвышенные мысли. Не получилось. Уже в который раз, выключая свет, кидался к подушке с тщетной надеждой. Закрывая глаза, ловил сон. И всё думал, думал, думал. Этой ночью он был одинок. Но даже если бы и не был... Компания никогда не мешала одиночеству.
Лишь под утро, ближе к рассвету бессонница, будто сжалившись, наигравшись с его душой и выпив из него весь мыслительный сок, отпускает, даёт отдохнуть. Сколько ещё таких же как он, метущихся душою и умом? Не могущих заснуть от того, что нахлынуло на них что-то и уносит куда-то. Играет с людьми Мать бессонницы, властительница душ и дум, петербургская ночь. Как и петербургский туман, как и петербургское небо, как и множество других полумифических городских явлений, петербургская бессонница имеет свои особенности и характерные черты.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Я лежу, забившись в тёмный угол. Лекарства уже выпиты. Но они не помогут. Тщетно пытаюсь найти такое положение головы, когда боли станет меньше. Только сон может избавить от страданий. Но до него ещё надо дожить. Больно от света, от шума, от запахов. От всего. Желудок стискивает железными кольцами тошнота. Не ем, не пью, не шевелюсь. Ничто не приносит облегчения. Из всех с трудом ворочающихся в голове мыслей, самой заметной является желание, чтобы скорее всё это закончилось, пусть даже и смертью. Такой исход не кажется чем-то страшным. Всё-таки это избавление. Единственно, чем хороша головная боль. После неё всегда приходит мини-Просветление. Голову во множестве посещают чистые и светлые мысли. Мозг как бы возмещая убитый понапрасну день, работает в усиленном режиме. Хотя, конечно, полученное вдохновение не стоит всех перенесённых мучений.

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Прав был всё-таки Розанов. Нам туфля Обломова закрыла собою всё, чем можно и должно было гордиться, в истории. Да, великолепная литература, великие писатели. Но о чём они? Это ведь всё мелочь. Нарочно о ничтожестве. Казаки — тема не хуже рыцарства. Это были люди, всю жизнь проживавшие как сплошной подвиг. Кроме «Тараса Бульбы», о них кое-как, мельком. Кто из великих достойно, красиво описал это? Героизм. Подвиг. Стихия. Воля. И где это в литературе? Или раскольники? Десятки тысяч сожгли себя. Это пример фанатизма. Но и веры. А «бегуны». Их метафизический, культурный, социальный бунт. Необразованные они иными путями обретали мудрость. Кто их воспел? Кто хоть задумывался о них, не снисходительно, не как о бестолковых «сектантах»? Почему только австрийский писатель, а не русский, понял, прочувствовал, восхитился? Староверы — ничуть не менее интересны, чем какие-нибудь махасиддхи, парсы, сакья с гелуг-па, чем иогины и брамины (недаром иисусову молитву приравнивали к чтению мантр). А всё это у нас под боком. Было. Без выпячивания. Тихо, мирно, искали себе истину, обретали, хранили, берегли. Но писатели дальше «хлыстов» не заглядывали. Неинтересно. Да и непонятно. «Бегуны»? Кто такие? Зевок. Ермак Сибирь покорил? Ну и пусть себе. Неинтересно. Кто написал о Некрасове, который Игнат, а не Николай? А Скобелев? Подумаешь, Болгарию освободил. Кто из Великих Русских собственно интересовался русскими? Толстой что ли, с его рубахой и лаптями?
Нарочно о ничтожности жизни. Вскрывают этот «гнойник», копошатся в нём с садомазохическим удовольствием. Мы заразили этим и Европу, западную литературу. Весь экзистенциализм вышел из Достоевского. Описывая ничто и абсурдность нашей обыденной жизни, вскрывать Ничто и Абсурд мира. Через мелочи. Выводя из мелочей, ища в них, символ чего-то высшего. Так думали. И ошибались. Ошибались и ученики, и учителя. Мелочи жизни затмили Великое, что в ней ещё было. Теперь уже нет. Нет ни великих людей, ни великих героев, ни великих идей, ни великих романов. Величие ушло из жизни. В Наполеоне теперь более интересует его треуголка и серый китель, и какими болезнями он страдал. Пётр стал анекдотичен. Говоря о Александре Македонском, хихикают над его пристрастиями. Великий Палач Сталин превратился в безобидную карикатуру с трубками и усами. Нам уже не надо брать лупу. Мы и так без лупы видим всё в уменьшенном значении. Русская литература сделала нас такими. Мы измельчали. «До чего изгадился русский человек, до чего измельчал» — типичное в русской литературе. А кто его таким сделал?

РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ

Русская философия не есть в строгом смысле философия. Она не балует строго-логичными системами, выступая, скорее, в качестве идеалистического мировоззрения или вовсе как религиозная проповедь. Уже, начиная с Чаадаева, нашей философии не хватало рационального зерна, скепсиса и самоанализа. Это можно счесть за самобытную особенность, а можно и назвать существенным недостатком, стоящим преградой к постижению. Русские философы были проповедниками, часто жертвуя соображениями логики и рационализма ради торжества собственной концепции (все отечественные социалисты были не менее религиозны, чем богословы и славянофилы, просто сменили объект для поклонения — вместо Бога поставили Свободу). Однако этой проповеди для убедительности не хватало искры, вдохновенности. Не строгое богословие, но и не классическая философия. Ведь вера — это область, где знания и логика значат меньше, чем чувство. Необразованный здесь может оказаться, часто и оказывается, мудрее самого прославленного философа, опережая его на пути к постижению истины. Творя философию из своей жизни. Не бумагой и чернилами идя к заветной цели. Это хорошо понимали подвижники раннего христианства и, быть может, средневековые католические мистики. В России к схожему мировоззрению и постижению Истины как Бога пришли «странники» и отдельные представители старообрядчества. Но все главные умы русской философии были однозначно далеки от этого. Даже Вл. Соловьёв, более прочих претендующий на лавры первого русского мистика, пытался соединить рационализм и боговдохновенность, пытался предстать одновременно и Кантом, и Сведенборгом. Закономерно, не стал ни тем, ни другим.
Вера в области чувств, а там где чувства слова бессмысленны и ненужны. Логика не самый лучший проводник к Богу. Русская философия же, ища Бога, пыталась оперировать средствами логики (в то же время не до конца ей доверяя и признавая её беспомощность), а потому не приводила никого к намеченной цели.

ТОЛСТОЙ И ДОСТОЕВСКИЙ

Два гиганта. Два мастодонта. Два титана русской культуры. Великие. Всеобъемлющие. Слишком, может быть, значительные.
Достоевский — это экзекутор душ. Никто не умеет так, как он, искромсать, истерзать читателю душу. Что порою полезно — надо периодически устраивать себе нервную встряску. Плач очищает. Достоевский очень трогателен, особенно в описании детских мучений. И непревзойдённая гениальность его как писателя видна с первых строчек. Однако есть в нём «что-то не то», какой-то осадочек. Что не явно, но действенно. Небольшая доза яда, которого никогда много и не требуется. Говорит о христианском братстве и всеобщей любви, но откуда тогда берутся все эти вечные «жидки» и «полячки», к которым не скрывает своего омерзения? И при этом постоянные нападки на католиков и периодические на протестантов. Что это вообще за чудовищная формулировка «Русский Бог»? Почему Достоевскому простительно, а у Вильгельма II с «Германским Богом», уже национальная гордыня и спесь? Настойчиво выводит в качестве положительных типажи, просто не способные вызывать симпатии. Таких, например, как Лебедев, Порфирий Петрович и «братский» прокурор. Вкладывает к ним в уста совсем не подходящие к этим образам слова о вере, бичуя попутно при этом идейных врагов. Иные созданы как будто для того, чтобы служить образцом христианской любви, как Алёша Карамазов и князь Мышкин. Но и в них немало ненависти — к тем же католикам. Не хватает что-то у них человеколюбия. Где-то тут собака зарыта. Проповедуя любовь к ближнему, Достоевский много кого не любит — целый список есть. У нас де и преступники лучше. Только мы можем быть «богоносцами», а народ есть истина в последней инстанции. При чём он даже не столько превозносил православие, сколько ругал католиков с протестантами. В нём и черпают западоненавистники силу. Достоевский вложил им оружие в руки, пропитал его предварительно ядом и благословил на священную битву.
В Толстом ненависти не меньше. Этот проповедник всепобеждающей, но безличностной любви, любил людей с тем же чувством, с каким смотрит на детей старик, не имеющий уже сил выдрать их за уши. Он даже не ведал элементарного человеческого сострадания, иначе не стал бы лезть с советами к сыну истекшего кровью Императора. Вскоре власть для него вообще превратится в «Чингис-Хана». Гордость заменила Толстому совесть. Свои пороки и слабости он возвёл в высшее мерило. Улыбается снисходительно, глядя вниз со своей вершины. И поучает, поучает...
Если Достоевский — опытный палач, то Толстой — ребёнок, ковыряющийся в ранке. Он и не знает как сделать больно, но пытается. Изначально стремление то же. Вот только метод послабее и менее искусный. Толстой «строит» роман мастерством, но часто забывает скрепить его состав цементом души. Убеждает, но не трогает. Что бы ни писал Достоевский (кроме разве «Игрока») это всегда какой-то прорыв. Даже его дневник получает значимость откровения для современников. Дневник Толстого — всего лишь дневник, написанный от скуки и ради упорядочивания собственных мыслей. «Анна Каренина» идёт след в след за «Мадам Бовари». Но, если отчаяние Бовари было полным и абсолютным, что не может не затронуть и читателя, и её создателя, видевшего в «бабёнке» себя и в смысле испытываемых чувств наделившего её своим опытом, то Каренина же — просто осуждённая, в первую очередь, самим автором преступница, к которой он абсолютно равнодушен. Не был оригинальным изобретением финал романа. Поезд как орудие возмездия задолго до Толстого использовал Диккенс и, несмотря на всю антипатичность погибшего под колёсами Каркера, он сумел вложить в его смерть трагичность, заставляя сочувствовать даже ему. Лев Николаевич не смог сделать то же с безвинной молодой женщиной, весь грех которой состоял в способности любить.
Толстой — глыба. Нет спору. Но глыба холодна. Это камень. Камень не согреет. Если тяжело, с ним не станет легче. Можно ли прибегать к нему в минуты огорчений и потрясений? Снимает он боль, тоску, отчаяние? Или только может их усугубить?
Не путаем ли мы снова и снова количественный показатель с качественным? Толстой оставил нам трудов не меньше, чем Ленин. «В многословии не избежать греха», — говорит нам Книга, которую когда-то чтили более «Войны и мира».
Мы очень перебарщиваем в нашем отношении к великим писателям. Великие. Но всё же писатели. Книга, как бы хорошо она ни была написана, это лишь книга. Это даже не отображение жизни, а мнение писателя о жизни. Нельзя забывать об этом. Может, этим частично и объясняется то непреодолимое взаимонепонимание между нами и условным Западом? Ведь судят о нас в первую очередь по Толстому, Достоевскому и Чехову. Но это ведь не просто не вся Россия, это вообще не Россия. Это взгляд отдельного человека на отдельную часть России. Знакомство с русской культурой иностранцы начинают с Толстого и Достоевского, а не с Пушкина и Гоголя, вообще плохо поддающихся языковой переработке. Но основа основ, квинтэссенция русской литературы — как раз-таки Пушкин и Гоголь. Они, как солнце и луна нашей культуры. Без них, у нас своей национальной литературы вовсе бы не было.
Недаром о Пушкине говорят, что он — наше всё. В Пушкине действительно всё есть. В нём жизнь выражалась наиболее полно. И женщин любил (не только в возвышенном смысле). Он — первый национальный русский поэт и первый русский историк. В меру бунтарь, в меру державник, в меру романтик, в меру реалист. В нём всего в меру. Ибо сам он и есть мера. Он её задал.
Таких же высот в прозе достиг Гоголь. Кому ещё удалось достичь такой мелодичности и плавности языка. Гоголь особенно прекрасен в «Страшной мести» и «Тарасе Бульбе». В них он первым явил жанр поэзии в прозе. Оставив своё едкое насмешничество, создал красивые неувядающие песни. Но ни один иностранец этого никогда не поймёт, как не поймут и нас. А вот Толстого и Достоевского понимают. Невольно возникает вопрос: насколько в таком случае они соответствуют русскому духу?
Куда вели русскую литературу два главных её флагмана? Мудростью было наполнено их творчество или ложными учениями? Есть какой-то привкус горчинки, червоточинка. Пушкин и Гоголь максимально приблизили «образец» к «идеалу». Толстой и Достоевский, поднявшиеся выше всех прочих, до их уровня всё же не дотягиваются. Есть к чему придраться. Не пророки они. Есть в их святости некая бесовщинка. Это не Сергий Радонежский и Серафим Саровский шествуют по русской литературе.
Необходимы не только неподъёмные скалы, но и лёгкие таланты. Хотя «Великие» выполняют одну важную функцию. Собой, своей величиной и значимостью, они сдерживают муть общественного мнения и всяческих идеологий, ограждая тем самым других «более мелких», менее заметных. Придавая искусству необходимую ему элитарность.

ГЛАЗАМИ ДОСТОЕВСКОГО

Да, Достоевский — гениальный писатель, создавший, без сомнения, великие шедевры. Он повлиял не только на русскую, но и на всю мировую литературу. Оспорить это невозможно. Достоевский был, пожалуй, даже величайшим романистом. НО! Не надо искать в каждом его слове истины в последней инстанции, не надо ожидать, что при чтении над вами разверзнется небо и что-то будет вещать оттуда божественный голос, не надо искать сакральных смыслов в художественной литературе. Не надо писателей возводить в ранг пророков, где им явно не место. Достоевский — не пророк, не святой, даже не подвижник. Он — писатель.
Достоевский, переживавший о упадке христианства, в какой то мере сам способствовал этому. Почитание его таланта шло в ущерб почитанию Христа. Образ писателя начал затмивать собою образ Спасителя. К художественной литературе стали обращаться чаще, чем к Писанию. И, что хуже всего, с таким же внутренним трепетом. Если не с Достоевского это началось, то с ним выразилось ярче всего. Текст романа стал выше Священного текста. Не случайно экзистенциалисты атеистического толка обращались к Достоевскому, как к своему предшественнику и единомышленнику. Из грязи и низости, где поневоле обретались его герои, он способен был выводить величие и чистоту духа. В этом его главная ценность. Прочие же, следовавшие за ним, подвергшиеся его влиянию, видели всюду только грязь.
Достоевский имел и другие существенные недостатки. Объективно, это был больной (физическим недугом) человек. Лев Шестов называл его «обратным симулянтом», что, притворялся здоровым, будучи больным. Мало того, Достоевский исхитрялся через свой непревзойдённый талант затягивать в своё состояние читателя. По сути, он передавал другим свой недуг. Сам страдая от эпилепсии, он наделял ею своих героев. Почти все главные персонажи у него припадочные, все они ведут себя как психически не совсем адекватные люди. Мир Достоевского крайне нездоров. Преобладает явная невменяемость. А ведь это чуть ли не самый читаемый за рубежом русский автор. Через него судят о России. Какими же полоумными мы все можем через это казаться? Хотя, оглядываясь на всю историю ХХ века, приходится признать, что такой оценке мы, видимо, соответствуем.
Глупо отвергать наследие самого важного и самого нужного в нашей литературе автора, но столь же глупо принимать его словно истину в последней инстанции.

ТУРГЕНЕВ КАК СТИЛИСТ

Тургенев имеет мало равных себе в описании природы среди всех русских писателей. Однако в остальном он как-то менее выразителен. Словно он сам себя периодически одёргивает, ограничивая собственное воображение. Реалисту же негоже пускаться в пустое мечтательство. Художник, таким образом, уступает место рассказчику истории. Это хорошо заметно на его «Стихотворениях в прозе». По задумке, по самой идее такого творчества, это должно быть воплощением эстетизма. Как то было у Шатобриана, Новалиса, Бертрана, Бодлера, Лотреамона, Флобера и всех, кто когда-либо пробовал себя в таком жанре. «Европеец» Тургенев в данном случае сильно разошёлся с выработанной европейской литературой традицией. Его «стихи в прозе», по большей части, не оправдывают своего названия. Это, скорее, обычные писательские заметки. Главным, вершинным прозведением здесь должна была стать «Песнь торжествующей любви». Однако и эту стилизацию нельзя назвать успешной. Для итальянской новеллы не хватает внутренней свободы, страсти, возможно, некоторого эротизма (экзальтированность вообще характерна для всей русской литературы ХIХ века). Это тот же Тургенев, пишущий о том же и так же, только героям он в этот раз дал итальянские имена. По сути, тяга к реализму затмила ему искусство.
Тургеневу как будто всё время чего-то не хватает. В статичных и зафиксированных явлениях природы он в состоянии передать мельчайшие чёрточки и нюансы, создавая насыщенную объёмную картинку. Но в человеческих характерах упускает оживляющие их страсти. От этого любовь и драма у него становятся спектаклем, где игра актёров слишком отдаёт притворством, чтобы можно было ей поверить.
Это бич реализма. В этом жанре писатель заранее ограничивает себя. Принижает собственную мысль, чтобы та не возносилась слишком высоко.

ПУСТОТА ПЕЛЕВИНА

Пелевин знает, как написать гениальный роман. И он его пишет. «Чапаев и Пустота», наверное, лучшее, что было написано на постсоветском пространстве. Но штука в том, что гениальные писатели НЕ знали, как писать гениальные романы и тем не менее писали их. Пелевин знает механику дела. Всё у него выверено. Слишком выверено. Мало кто умеет так как он остроумно и умело обыгрывать господствующие в обществе гештальты. Он строитель. Однако искусство — это не стройка. В нём не может быть места обдумыванию прочности фундамента и выбору материалов под запросы потребителей. И даже чувствующиеся за текстом искренняя любовь и увлечение восточными учениями кажутся выверенным ходом, совершаемым, может быть, даже бессознательно, от чего становится ещё страшнее. Пелевин увлечён буддизмом. Но продаёт эту свою любовь или по крайней мере ненароком пускает её в оборот. Тем хуже если это делается неосознанно. Флобер такой подход называл «проституцией искусства и самой страсти». Всё идёт в копилку. Всё рассчитано. Он играет со священным, возводя PR до уровня Писания или, скорее, низводя Писание до PR.
Когда-то Блок несправедливо обвинил акмеистов в механистическом отношении к Искусству. Великий символист бросил лозунг: «без божества, без вдохновения». В случае Пелевина, да и всего современного искусства, это как нельзя более точно соответствует их сути.
Пелевин — гений PR. Гений, но PR, что сильно уменьшает его значение. Потому то Пелевин идеально подходит нашей эпохе. Он её олицетворение. Потому и стал одним из лучших писателей современности, что однако лишь ещё больше подчёркивает общий упадок.

ГЕДОНИСТЫ ХУЖЕ УБИЙЦ?

«Высокодуховные» представители общества всегда преследовали сладострастие. Но что ими руководило на самом деле? Соображения морали или бессознательная зависть? «Развратников» преследовали как самых страшных преступников, как олицетворение зла. Хоть чаще всего наибольший вред причиняли те, кто вещал о «духовном», кто осуждал желание. Моралисты, если приглядеться, наделали много больше зла, чем «порочные люди». Кто как не они развязывали все внутренние войны? Культивировался страшный миф, что невозможно сочетание высокой духовности (что бы под этим ни подразумевалось) и свободного отношения к морали (весьма и весьма условной). Разврат, блуд — какая гадость! А вот если человек отправится на войну во славу отечества да ещё убьёт кого-нибудь там, если он поучаствует в завоевании чего-либо — это уже герой, достойный подражания. Все главные палачи ХХ века в личной жизни были чуть ли не аскеты. Одно это очень многое говорит. Удовлетворение своих желаний (если это не идёт во вред другим) не просто естественно, это проявление жизни. К чему заниматься самооскоплением? Если мужчина испытывает проблемы в реализации своих интимных потребностей, насилие обретает для него притягательность. Тестостерон влечёт его одновременно к женщине (порой к мужчине) и агрессии. Если мужчина отворачивается от одного, тем самым он неизбежно приходит к другому.

"НАРОД"

Это наша любимая присказка. Дореволюционная элита долгое время игралась с «народом» как с погремушкой. В итоге этой самой погремушкой, более напоминающей дубину, и получили по голове. Столько людей высказывается от имени народа. А если я не согласен, что я уже получается не часть народа? Если я не приемлю идеологии большинства и этой неадекватной веры в то, что какая-либо отдельная нация может быть «богоносцем»? Если я считаю, что в мире были поэты не менее великие, чем Пушкин (прости Господи) и что талант Ибсена не меньше Чехова (ещё раз прошу прощения), и если я вообще не считаю Есенина за поэта (каюсь)? Если я считаю, что американцы не так уж плохи, как многим кажется, как им это внушалось? Если я по многим принципиальным вопросам расхожусь с народом, я что же перестаю быть его частью? Кто он вообще этот народ? Из каких компонентов и условий складывается это громкое, полное спорной гордости звание?

ПЛОТЬ В ХРИСТИАНСТВЕ

Если вдуматься, то христианство — это глубоко чувственный культ. Многое зациклено на ощущениях, на плоти. И Христа мы любим за страдания Его. А святых чтим за чистоту их, и в том числе чистоту телесную. Почему столько внимания уделялось плоти? Целибат, самоистязание и пр. Большинство святых деяний связано с уничтожением плоти, с борьбой с собственным телом. Почему? Ведь в конце концов важен дух. При чём здесь в таком случае плоть? Как она может мешать?

ЮРОДИВЫЕ

Без комизма не поймёшь России. Шута подавай, дурачка. Без блаженных уже не Россия. Потому и в сказках главный герой часто Иван-Дурак. Именно дурачок святого с окаянным мирит.

"СОВЕТСКОЕ"

Всё порочное, что было в дореволюционной России, в советской системе не просто получило развитие, но вошло в принцип. Люмпенизированные элементы пришли к управлению. Как писал Майринк, «бицепс дорвался-таки до скипетра власти». Революция обернулась не только общественно-государственным крахом, но и культурным. К власти пришёл Хам, появление которого предсказывал Мережковский. Новым хозяевам жизни потребовалась новая, своя, удовлетворяющая их примитивные представления культура. Так появился соцреализм. Невообразимое по лицемерию и кощунству явление, где позволительно было находить оправдание уничтожению личности и убийству миллионов людей. Искусство, как девку отдавали на потребу толпе и её инстинктам. «Когда безумие безмерно, оно само создаёт для себя мерку», — сказал Камю о нас и сказал верно.
Искажению подвергалась не только окружающая реальность, этот процесс был направлен в прошлое. Вся тысячелетняя история, вся классика была переписана и переиздана заново с незаметным, но существенным изменением, из них была выдернута вера. В переизданных источниках и произведениях «Бог» всегда и везде демонстративно был с маленькой буквы, как что-то незначительное, ненужное. Божественное — то есть всё лучшее и чистое, что может быть в мире и в человеке, было вырвано и растоптано. Одновременно с этим издевательством все эпитеты, касающиеся лидера страны или, если быть точным, лидера партии, руководящей страной, всегда писались заглавными буквами. А кто были эти «вожди», основатели нового строя, превзошедшие, если верить их апологетам, самого Бога? Даже если убрать моральную оценку, которая не может не заклеймить их позором, с чисто практической точки зрения — это были отъявленные и закоренелые преступники. Все были судимы. Они грабили и убивали. Пусть это и называлось борьбой и экспроприацией. Даже, если убрать тех, кто совершал преступления по политическим мотивам, было достаточно чисто уголовных элементов, которые руководствовались исключительно жаждой наживы. Такие вот люди писали законы. Каторжники поддерживали правопорядок. В 1918-м году не было слова страшнее, чем «милиция». Так беззаконие стало законом. А легализоваться в коллективном бессознательном этим кровопийцам помогла советская культура. После полного искоренения веры как таковой она отвечала за тонкие струны человеческой души и таким образом как бы «освящала» новую иерархию ценностей.
Советская культура в лице лучших своих представителей внешне продолжала русскую. Но только внешне. Суть была другая, подпорченная, с гнильцой, «с гнусной имитацией всего, что было истреблено дотла и с корнем вырвано» (Берберова). На многие абсолютно недопустимые вещи позволительно и даже необходимо было смотреть снисходительно. Писатели, говорившие о войне, не смели рассуждать о истинном её виновнике и реальной цифре потерь. Не замечали истребления миллионов своих соотечественников. Добровольно одевали колодки на собственные мозги, завязывали себе глаза. В лучшем случае немногие «правдорубы» ограничивались полунамёками. Великое так не пишется. Искусство так не творится. Один из главнейших принципов творчества — внутренняя свобода. Ничего достойного и в полном смысле гениального в таких условиях произрасти не могло. Как выразился Николай Гумилёв: «Тем хуже, если это гениально». Это смело можно отнести к лучшим образчикам советского искусства.

Наивна и беспочвенна принятая у интеллигентов отговорка о незнании и ссылка на то, что «все верили». Ибо даже в самые страшные годы молчаливой укоряющей тенью, напоминающей о такой вещи как порядочность, стояла Ахматова. Был Платонов. Был Лосев. Да и как можно было не знать, что происходит в стране? Чтобы не знать о творившемся в 20-х, 30-х, 40-х годах (молот репрессий никогда не останавливался — он только размахивался для нового удара), надо было быть хармсовским человеком без глаз, без ушей, без головы. Абсолютная деградация русской деревни — последствие советской внутренней политики. Это вещь очевидная и неоспоримая. То же самое произошло и с русской культурой. Балетные достижения и писатели с громкими именами как будто убеждают в обратном. Действительно на гнили, особенно на трупной, цветы, бывает, растут пышно. Вот только урожая на одном только перегное не соберёшь. Нужна здоровая почва. А её нет. Ни в одной стране не было целенаправленного последовательного полного уничтожения собственной культурной элиты, вырабатывавшейся веками. Были истреблены целые социальные пласты. Оставшихся или, правильнее, уцелевших превращали в стадоподобную массу, ни к чему кроме рабского и бездумного подчинения не способную. Современное пьянство, наркомания, люмпенизация, склонность к криминалу — лишь следствия. Причины в Гражданской войне, в мероприятиях, проводимых советской властью.
Советская власть не только убивала в миллионных масштабах, не только вырывала корни веры и прежней культуры, но коверкала души ещё живых. И для этого лучшим проводником стало советское искусство. Оно способствовало развитию искажённого, неадекватного восприятия действительности. До сих пор ещё господствуют худшие традиции советского псевдореализма, извращённого и извращающего, не поднимающегося выше лозунгов и политической агитации. Это искусство, где нет места тонкому и возвышенному, где нет места изящному вкусу, а есть только ублажение масс, где царствуют Его Величество Стереотип на пару с торжествующей Посредственностью.
Советское — это не знак качества. Это знак брака. Каинова метка. В пору не гордиться этим, а стыдиться. Если уж нет никакой возможности полностью отказаться от советского наследия, необходимо хотя бы начать преодолевать его тяжкое давление. К сожалению, сейчас происходит обратное. Советское прошлое всячески идеализируется, воспевается тысячами лужёных глоток, а наши так называемые «деятели культуры» играют в этом не последнюю и не лучшую роль. Это факт прискорбный. Время для десоветизации безвозвратно упущено. А без этого не стать нам русскими. Мы до сих пор ещё остаёмся «советскими людьми». «Советское» никуда не делось из нашей жизни. Оно по-прежнему окружает нас. Мы по-прежнему живём в советской системе.

РЕВОЛЮЦИЯ

Разруха в головах и сортирах не с 17-го года началась. Революция — не причина, а следствие. Нигилисты, террористы-бомбисты, анархисты, эсеры. Значительная часть интеллигенции была проникнута духом разрушения и, в первую очередь, саморазрушения. Но, если ими руководило стремление сделать мир лучше, своеобразное, превратно понятое мессианство, им нужна была гражданская свобода, то народом, принявшим эстафетную палочку, руководили совсем другие мотивы. Куда ближе была свобода безнаказанно грабить. Поэтому то, что в лифтах и парадных написано (в обоих смыслах этого слова), не следствие пропаганды насилия и порнографии (не только потому что такой пропаганды нет в помине). Это явление, как и многое в России, имеет более глубокие корни. В том числе и в менталитете народа. Мы вообще склонны легко смотреть на сор и грязь, примиряясь с их существованием. Раньше порядок в дворах жёстко поддерживался дворниками и городовыми. Вся Россия, можно сказать, держалась на них. Революции бывают и в стабильно развивающихся обществах и государствах, но не заканчиваются полным разгромом и абсолютным развалом. Революция — перестановка политических сил, но не их уничтожение. Над человеком господствуют два начала: созидательное и разрушительное. В 17-м мы как тумблер переключили и до сих пор не вернули его в прежнее положение. Монк, Наполеон явились усмирителями. Старые элиты при них не уничтожались. Аристократы, как бы их ни ненавидели, не были полностью истреблены. Не искоренялось религиозное чувство. Основы общества, государства пошатывали, но не рушили. На обломках дворца не построишь. В лучшем случае выйдет времянка. Установив безжалостный диктат государства, Сталин ничего не усмирял. Он пустил разрушение в корни. Были уничтожены все элементы, из которых складывалась культурно-историческая формация под названием «русский народ». Дворянство, крестьянство, казачество, духовенство, купечество, интеллигенция, инородцы, причислявшие себя к русской культуре. Сложно переоценить влияние Сталина, которое он до сих пор продолжает оказывать. Все мы, даже родившиеся в пост-советской России, все вышли из его необъятной шинели. За всем нашим порядком стоят хаос и анархия. Мы всё ещё в этой фазе разрушения. И, пока не выбрались идейно из неё, если вообще возможно выбраться, не стоит мечтать о неизгаженных парадных и чистых улицах.

ПУГАЮЩЕЕ В РУССКОЙ ИСТОРИИ

1812 год. Вторжение армии Наполеона вызвало небывалый патриотический энтузиазм народа во всех его слоях. Однако формы, в каких это выразилось, были весьма тревожны. Люди оставили церкви и храмы, зная, что оставляют их на ограбление и поругание. Христиане так не поступают! Это было нечто языческое. Азиатчина, что живёт в нас и периодически прорывается наружу. Скорее не гордиться этим стоило, а пугаться. Ужас охватывает, когда читаешь о случаях, как крестьяне закапывали живьём в землю своих сородичей за торговлю с французами, как пытали пленных (чем ужаснули не отличавшегося впечатлительностью Бенкендорфа). А ведь это ХIХ век. Время, когда и войны то велись по-другому, когда господствующим понятием была честь. Когда в бой надлежало идти под барабаны и аккуратным строем, в аккуратной же, нарядной форме, когда военачальники и даже иногда правители, как неаполитанский король Мюрат или потомок грузинских царей Багратион, скакали во главе своих частей. В подобных примерах свирепости можно усмотреть грядущий 17-й год. Поднялась таившаяся Внутренняя Орда, что в один день поднялась и прошлась по России огнём и мечом. Она убивала без пощады, без жалости и смысла, потому что на этот раз состояла в основе из русских людей — нет большего врага, чем брат брату своему и не бывает большей ненависти, чем между поссорившимися родичами.

ВИНА

Общее место в патриотической риторике — что каяться нам не за что. Особенно безгрешными нас делают преступления советского режима. При чём некоторые, в проповеди этого самовосхваления умудряются ссылаться на ни чем иным не подтверждаемое христианство. Глупость тут соревнуется с наглостью. Даже Сергий Радонежский, отказываясь от сана митрополита, говорил о себе «худший, грешнейший из всех». И все святые так же. Это в природе христианства. Суть его в покаянии. Это первое и, быть может, главнейшее таинство после крещения. Вся русская литература проникнута чувством раскаяния. Вера в собственную непогрешимость — худшая из гордынь. По сути, это самообожествление. Но наши новоправославные иного мнения. Нет ни раскаяния, ни простой человеческой сострадательности. Пусть даже так. Пусть всю историю кругом были одни враги, только и мечтающие как-нибудь навредить. Бог с ними, с украинцами, с прибалтами, европейцами и американцами, и со всеми их обидами, заслуженными и незаслуженными. Соринки в чьих глазах мы отлично видим сквозь свои брёвна. А коряки, ненцы, чукчи, якуты? Они то что нам сделали?! Они не служили в дивизиях СС, не искали сотрудничества с НАТО, не отнимали наших земель. Это мы силой покорили эти малые народы, присвоили, использовали и истощили территорию, испокон веков принадлежащую им (ещё с тех пор, когда и Руси не существовало). Так или иначе, северные народы признали наше главенство. И что мы им дали? Не считая того, что своей великой культурой полностью задавили их самобытную культуру. На правах старшего брата, лучше понимающего жизнь, привили им тягу к алкоголю, что из-за отсутствия необходимых ферментов для них было настоящим ядом. Мы споили их. Довели до полного прозябания. Мы почти уничтожили их. Они то чем виноваты?! Какую им вину можно придумать?
Патриоты постоянно отсекают от народа части. Никакого оправдания и снисхождения к «подлецам и предателям», пошедшим за Вермахтом (как будто можно ожидать патриотизма от того, у кого всю семью перебили). Никакого понимания позиции украинцев, братьев-славян. О проклятых советской властью бойцах Белого движения и эмигрантах забыли и подавно. Не помним всех расстрелянных, репрессированных, но тоже русских людей. Их вычеркнули. Как будто и не было вовсе. Русские же либералы? Отсечь. Не наши. Отсекают больных ВИЧ (порядочный человек таким не заражается). Отсекают геев (это вообще не люди). Кто вообще остаётся в русских после всех этих исключений?

"ПЕТЕРБУРГУ БЫТЬ ПУСТУ"

Соколов-Микитов однажды записал в дневнике, что Москва превращается в «одну огромную жопу». То же самое теперь, к сожалению, можно сказать и о Петербурге. Страдает не только внешний его облик. При сохранении «визитной карточки» центральных улиц и фасадов, продолжается уничтожение старинных зданий. Но ещё страшнее то, что исчезают носители традиционной петербургской культуры. Хармс столетие назад, описывая свою прогулку по Невскому проспекту, заметил: «Меня толкают встречные люди. Они все недавно приехали из деревень и не умеют ещё ходить по улицам. Толкнув друг друга, они не говорят «простите», а кричат друг другу бранные слова». Ситуация лишь ухудшилась. Ныне Невский — это место, где гарантированно нельзя встретить петербуржца. Иначе как бегом там нельзя передвигаться. Коренные жители жмутся по окраинам, коммуналкам и «хрущёвкам», теснимые со всех сторон ушлыми провинциалами, что приезжают за заработком (и это единственное, что их интересует). Петербуржец как явление безвозвратно уходит. Это потеря не только для города, но и, как бы громко это ни звучало, для страны, для русской культуры. Советская власть искореняла петербуржца как чуждый элемент. Блокада приканчивала тех, кого не успели добить. Лишь малому проценту удалось уцелеть. Коренные, настоящие, петербуржцы служили образцом культурности и интеллигентности для следующих поколений. Критики слева и справа называли город «бездушным», «казённым», хотя и потеря столичного статуса не лишила его влияния. Город называли «мёртвым», «искусственным». В действительности, здесь рождались самые живые люди. «Чинари» были бы невозможны ни в каком другом городе, а родоначальники советской юмористики почему-то предпочитали перебираться сюда. Выдавленный историей на обочину, нищий Ленинград становится столицей отечественного рока. Даже «митьки», несмотря на всю свою «народность», родились как явление тут.
Петербург — это не только внешние культурные проявления: архитектурные памятники, музеи, театры и пр. У него есть своя метафизика. Иные люди и иначе тут живут. Скоро можно уже будет говорить — жили.

"ЛЕНИНГРАДСКИЕ СТАРУШКИ"

Россказни о интеллигентных «ленинградских старушках» не имеют под собой основания. Из всех наших прискамейных старух действительно интеллигентны в лучшем случае две, три на одну тысячу. Остальные это приезжие из деревень и прочих захолустий с соответствующей манерой поведения. В своё время они пробивали себе дорогу, вгрызались в тело Петербурга. ХХ век был немилостив к местному населению. Особенно пострадала культурная прослойка, представители которой методично выдавливались из страны или вообще из жизни. Квартиры пустели, богатые дома освобождались. Имущество простаивало без толку, то есть без хозяев. Родители этих самых старушек, не будь дураки, овладевали освобождённой жилищной площадью. Отдельный вопрос — какими путями. По уплотнению, а то и через донос, они, пользуясь чужой бедой, отхватывали себе кусок. Такое было вполне в духе времени. Хотя время — вещь абстрактная. Каковы люди — таково и время. Именно в такой последовательности. В нашем случае время было поистине ужасное. Если опустить первый революционный террор, потом было не лучше. Не только из-за периодически повторявшихся волн репрессий. Но и в плане психологического, морального климата. В 1926 г. в Ленинграде в Чубаровом переулке 20(!) рабочих изнасиловали девушку, в 1927 г. у Петропавловской крепости 13 учащихся ФЗУ (будущих рабочих) изнасиловали трёх девушек. Такого сорта люди населили город вместо гвардейских офицеров, блестящих аристократов, солидных чиновников и религиозных купцов. Бывшая столица Империи, колыбель Золотого века русской литературы оказалась во власти люмпен-пролетариата. Весь ХХ век деревенский элемент заполнял город. Характерные «окания» и «гэкания» имеют свой неповторимый колорит, но только не на фоне Казанского собора и Зимнего дворца. Не в этом конкретном городе. Всё хорошо на своём месте. Люди, приезжавшие сюда, не очень то обращали внимание на культуру. Их по преимуществу интересовала прописка. Поколения безкультурных людей вырастали в некогда культурном городе. Это не только злосчастная рабочая среда, но и медицинская, и государственные учреждения, правоохранительные органы, торговая отрасль и пр., и пр. Урбанизация — это не только распространение влияния города на деревню, но и социальное, культурное проникновение деревни в город. Петербургская манера вести себя и говорить безнадёжно исчезала в таких условиях. Истинными петербуржцами и ленинградцами становилось меньшинство, близкое вообще к понятию «исключение». Символом этого процесса и являются наши старушки, которые нередко в хамстве и грубости могут дать фору самым матёрым грузчикам (я сам, кстати, два года грузчиком проработал). То, что они прожили в городе до 60-ти, 80-ти лет, ещё не делает их причастными к его культуре.
Не дух Петербурга (Ленинграда) живёт в наших старухах, но смрад разлагающейся деревни.

ПОБЕДА ИЛИ ПОРАЖЕНИЕ?

Государству, в котором по закону людей сажают и расстреливают за то, что они проповедуют веру в Христа, лучше бы сгинуть совсем. Лучше сгинуть народу, который этому попустительствует и глазеет на всё с тупым равнодушием скота. Пафос от победы над национал-социалистической Германией превышает все разумные пределы. Одни безбожники и изуверы победили других безбожников и изуверов. Советский солдат защищал режим, который даже во время войны продолжал осуществлять геноцид его народа. Фронтовик Астафьев указывал как основную причину победы разницу в численности населения Союза и Рейха. 200 миллионов — против 70 миллионов немцев. Союзники давали Рейху не так уж много солдат. Венгрия выставила десять дивизий; Испания «Голубую дивизию», которую потом отозвала; финны так и не перешли в наступление, хотя имели к тому все возможности; итальянские части показали свою полную несостоятельность. Кейтель, одним из обвинений которого на нюрнбергском процессе был тот факт, что он стоял у истоков формирования вооружённых сил Рейха, писал: «Из союзных нам государств в походе против Сов. Союза участвовали Румыния и Финляндия, Италия, Венгрия и Словакия; каждая имела скромный контингент: экспедиционный корпус». Манштейн: «Немецкая армия не могла выставить в войне такие превосходящие силы, как это мог сделать Сов. Союз в отношении сухопутных сил, а западные державы — в отношении авиации». Гудериан определял соотношение сил на Восточном фронте как пятнадцать к одному в пользу советской стороны. Более 27 миллионов призванных в Красную Армию. С такими силами невозможно не победить и надо было очень постараться, чтобы провоевать пять лет.
С победой Советского Союза над Германией, как народ мы проиграли. Сталин был не изжит, но ещё больше утвердился, въелся в исковерканную, изуродованную идеологией народную душу. 30 миллионов потерь, блокада, которая всего в одном городе унесла более миллиона жизней (а то и два по последним подсчётам) — трудно все эти жертвы списать на врага. Не скупились на чужие жизни. Лобовыми атаками, наплевательским отношением к человеческой жизни, безбожием в конце концов. Честный фронтовик Астафьев так и писал: «Страна-победительница исчезла, и этому исчезновению и самоуничтожению шибко помогли наши блистательные вожди, начиная со Сталина. Только недруги могли так руководить армией во время боевых действий».
Сталинские соколы победили гитлеровских орлов. Нам то от этого разве лучше? Каким стал русский человек? Современное наше вырождение как нации — это цена и плод победы. Результат победы — продолжение агонии чудовищной системы, освящение её, узаконивание достижений революции, оправдывание всех произведённых разрушений. После этой Победы гиены НКВД выискивали и истребляли всех ветеранов Белого движения и Императорской армии, каких только удавалось достать, не только тех, кто сотрудничал с Вермахтом, но просто всех идеологических противников. Китай, Восточная Европа были уже небезопасны для эмигрантов. Им пришлось уезжать ещё дальше в Латинскую и Северную Америки. Это всё были русские люди, православные, любящие Россию. Со своими знаниями и принципами они бы нам здесь пригодились, как и их потомки тоже. НКВД и Сталин окончательно добили все несоветские элементы.
«Апафеоз войны» — вот что должно быть вместо всех этих кино-эпопей. Советский Союз был построен на крови, для продолжения его существования проливали ещё больше крови. Как итог победы, советская идеология вбила клин между русским народом и родственными ему южными и западными славянами, между русскими и украинцами, окончательно оторвав русских от Европы, связей с которой не смогла порвать даже революция. Железный занавес пал, но шоры на глазах остались. Теперь уже многие сами добровольно ослепляют себя. Опять все разговоры о «загнивающим Западе». Раздаются призывы не «очернять прошлое», что мы (будучи христианами по идее, вроде как) не должны каяться ни перед кем и ни в чём. Гнилое семя даёт гнилые плоды.
Победа Советского Союза — это поражение русского народа. Гитлер собирался поработить и, как утверждается, уничтожить нас, а вместо этого нас поработил и уничтожил Сталин. Что лучше?
О павших нужно скорбеть, а не плясать на их костях. Есть какое-то извращённое самодовольство в смаковании колоссальных масштабов потерь. 30 миллионов. Это население крупной страны, целый народ. И всё по вине двух персоналий, одна из которых справедливо осуждена, но вторая и поныне пользуется популярностью. Война помогла Сталину укрепить свой культ. В безбожном обществе он занял место Бога.

НАРОДНИЧЕСТВО

Народничество в литературе — одно из самых больших зол, какое с ней могло приключиться. Было много достойных и даже великих дворян, но все они оставались за кадром, вне фокуса искусства. Выдающиеся люди были неинтересны для пишущей и читающей публики. Не ценили тех, благодаря кому существовала и имела возможность для развития не только страна, но и та же литература. Высокое происхождение выставляли чуть ли не позорной меткой. Кшатриев поменяли местом с чандалами. Аристократы были как будто не нужны (как будто — ибо обойтись без них в реальной жизни всё равно не могли, но вместо признательности поливали грязью). Это привело к тому, что позднее с ними начали расправляться физически. Гвардейский офицер Гершельман вспоминал, что ещё в начале века кадеты вынуждены были носить дубинки и кастеты, чтобы иметь возможность защищаться при нападениях. Это ведь не жандармы, не городовые, а будущие офицеры, которым предстояло умирать за страну (в те «отсталые» времена офицер, прятавшийся за спину солдат, был нонсенсом). Общество, в котором такое происходит, здоровым никак не назвать.
Писатели-народники, превознося (не всегда заслуженно) «народ», к которому аристократия относилась не в меньшей степени, чем простые мужики, подспудно пестовали ненависть к тем, кому не посчастливилось быть «простым». С народом возились, восхищались там, где по большому счёту нечем было восхищаться, оправдывали глупость и грубость, даже выводили эти качества как достоинства. Философ Владимир Соловьёв заметил на эту тему: «Для того чтобы народ был достойным предметом веры и служения, он сам должен верить и служить чему-нибудь высшему: иначе верить в народ, служить народу значило бы верить в толпу, служить толпе людей». Так у нас и вышло. Толпою подмяли индивидуальность, посредственностью благородство.
Искажённый литературной призмой дворянин выглядел жалким, неинтересным, вредным нахлебником. Однако это не мужики водили людей в бой под Измаилом, Бородино и Плевной, открывали далёкие земли, изобретали, лечили, создавали прекрасные произведения искусства и писали о простых мужиках. Дворяне тоже чего-то да делали. Но мало того, что их достижений не ценили, так вообще перестали замечать. Народническая литература проклинала аристократа за его манеры, происхождение и принципы, обращаясь к люмпен-пролетарию. Аристократу же можно предъявить обвинения в любых грехах, кроме одного — он не может быть быдлом. За это его только сильнее ненавидели. Либерал, князь Трубецкой полагал, что здесь не было и подлинного демократизма. По его мнению, «русское освобождение было погублено русским народничеством».
Именно народничество привело к террору и нигилизму. Оплёвывали аристократичность, утончённость, красоту телесную и истинно духовную. Народничество искало и придумывало оправдание уродству и тёмности. Простому мужику, что бы он ни натворил, как бы ни напаскудил, всегда было гарантировано сочувствие и снисхождение. Сначала в литературе, а потом и в самой жизни. Автор «Вех» Пётр Струве писал, что «народническая проповедь в исторической действительности превращалась в разнузданность и деморализацию». Искусство обладает сильным, слишком сильным влиянием на человека, зачастую оно оказывается сильнее реальности. Русская литература как нож разрезала русскую жизнь, как молот выбила все опоры. Поэтому в 1917-м всеми преданное офицерство (дворянское по происхождению и по жизненным принципам) не нашло поддержки и билось за Россию, по сути, одно против всех.
Литература дала направление для удара, указала социального врага. Возвеличила мужика, принизив не менее, а часто более достойного дворянина. Так и родился миф о «буржуе», виновнике всех бед и источнике всех зол. К «буржуям» относились все, кто выделялся из общего стада. Вот только, когда ограбили, частью поубивали, частью изгнали элиту, жить стало не лучше, а, наоборот, хуже, гораздо хуже. Некому стало лечить, руководить, управлять, развивать. Замену, конечно, нашли. По миллионным потерям от голода и войны, легко убедиться, насколько плоха и никчёмна была эта замена. Новых Пушкиных и Толстых не появилось. Врубеля и Рериха не удалось «переплюнуть». Не стало меценатов, исчезла благотворительность (в тех масштабах, в каких она раньше существовала). Уничтожить свою культурную элиту — было самое глупое, что можно придумать, и самое подлое, что можно учинить. Дворяне вели к процветанию России, формировали народный характер. Народническая литература вбила клин между крестьянами и дворянами, зависящими друг от друга, более родственными, чем это может показаться, и более близкими, чем это было до пропаганды вражды. Ярый оппозиционер Милюков в своих мемуарах приводил эпизод, как уже в ХХ веке крестьяне, бывшие крепостные его рода, приезжали к нему за советом. Видимо, в их деревне ещё не успели открыть народную школу, где учителя-разночинцы объяснили бы, кого надо ненавидеть.
Народничество в значительной степени привело к революции и Гражданской войне, а те, в свою очередь, поставили русский народ на грань полного вырождения.

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Русская культура начала ХХ века представляла собой уникальное явление. Серебряный век с полным на то основанием можно назвать и платиновым, и бриллиантовым за обилие имён, что он нам дал. С чем можно сравнить этот период? Древняя Греция, Возрождение. Для большинства запомнились отдельные имена, раскрученные и поднятые выше положенного им уровня революцией. Серебряный век — это не только два-три десятка гениальных писателей, поэтов, философов, художников, но сотни талантливых и тысячи одарённых, имевших задатки. Просто из-за слепящей яркости одних, мы не можем разглядеть других. Анненский, В. Иванов, Белый, З. Гиппиус, Брюсов, Блок, Бальмонт, Северянин, Андреев, Ахматова, Гумилёв, Волошин, Ходасевич, Г. Иванов, Мандельштам, Арцыбашев, Зайцев, Ремизов, Кузмин, Хлебников, Шестов, Розанов, В. Соловьёв, Трубецкие, Струве, С. Булгаков, Флоренский, Франк, Бердяев, Чулков, Мережковский, Цветаева, Куприн, Бунин, В. Гофман, Аверченко, Тэффи, С. Чёрный, Грин, Садовской, Эллис, Амфитеатров, Минский, Зиновьева-Аннибал, Гейнце, Ф. Крюков, С. Дрожжин, А. Добролюбов, А. Ланг, Ливен-Орлова, Чарская, Н. Врангель, Ауслендер, Н. Петровская, Рерих, Чюрлёнис, Стравинский. Так ведь это ещё не полный список! Серебряный век — словно последний глоток воздуха. И какой глубокий! Ещё десятилетия после него русская культура могла держаться, сохраняя некоторые свои черты. Но пришла Она. Падчерица, выкормыш русской культуры. Революция. Которая и задушила свою наивную кормилицу. Философов выслали, писатели и поэты сами уехали (к сожалению или к счастью для литераторов, вожди пролетариата не читали художественной литературы), а далее кое-кого посадили, кое-кого расстреляли, кое-кто сам скоропостижно скончался. Оставшиеся были податливой массой для придания им какой угодно формы. Пришедший на смену соцреализм — это даже не деградация. Это что-то более страшное. Кощунственное и с духовной, и с эстетической сторон. Мутация, антиискусство. Как будто, варвары, захватившие цивилизованный город, пограбившие и осквернившие его храмы, затем для собственного развлечения оскопили поэта и заставили его выступать с похабными частушками. Это суть соцреализма. Почти всё прекрасное, возникшее у нас во второй половине ХХ века, это недобитки, остатки, ручейки, просочившиеся в болото. Однако это не продолжение, не перерождение, а скорее вырождение. Революция и советская власть подвели итог. Уничтожено было всё: от русского народа до русской культуры.

НАПОЛЕОН

Никто из людей так не подходит к слову Великий, как он. Словно специально для него был придуман этот эпитет. Наполеон был велик как правитель, как политик, как законодатель, как военачальник. В своём падении он также явил новый образец величия. Ожидаемо, посредственные умы не принимают его. Это зависть к тому, кто дерзнул, кто выделился, кто объективно по многим показателям выше, кто способен вести за собой других. К тому же действует древний инстинкт: шакалу хочется отведать плоти мёртвого льва. В попытке принизить павшего титана опускаются до шуточек, чаще физиологического толка. Думают, что его принижают, но только обнаруживают свой уровень. Шакалу никогда не стать львом.
Фигура Наполеона много шире исторической личности. Это воплощённая мечта, недостижимый идеал, что стал возможным. Воистину «бессмертный император». Храбрейшие и благороднейшие люди своего времени и своей страны считали за честь умереть в его имя, за его славу — стяжая тем самым славу и себе. Он не только возвысил Францию, но и создал целое поколение полубогов, не ведающих страха смерти, окрылённых одной общей идеей, его идеей. Найдётся ли в истории, богатой войнами, что-либо подобное «старым ворчунам» по доблести и преданности? Пусть и без приписываемой им фразы, но они всё-таки не сдавались, сражаясь против всего мира. Наполеон привёл к величию не только своих солдат, но и врагов. Так или иначе многие были овеяны его славой, его светом.
Не мира он хотел, а единого порядка в мире. Объединил Италию, проложил путь к объединению Европы, спас французское католичество, остановил разошедшуюся революцию. Создал бессмертный Кодекс. Послужил импульсом к возникновению новой эпохи в искусстве. Наполеон — символ романтизма. Не было большего романтика. Один боролся против всех — вернее против всего, ибо среди людей не было ему равных. Он — комета, оказаться в хвосте которой уже достижение. Великий Наполеон. Великий император. Великий узник.
В последнем «поражении» Наполеона существенную роль сыграло предательство маршалов. И «вороньё заклевало орла». А кто его победители? Веллингтон, Блюхер. Гении военной мысли? У которых, «кроме войны, двух мыслей в голове не было». Или все эти европейские корольки. Что о них можно сказать, кроме того, что скопом свалили одного?
Стая шакалов загрызла израненного льва, не имеющего желания обороняться. Льва, что одним движением лапы мог бы смести их всех.
Опрокинули идеал. Пронзили мечту. Серость торжествует. Шакал жрёт львиную плоть. Пошатнулись троны и короны чуть не слетели с царственных голов. Не завоеваний не могли простить Наполеону, а дерзновения его. Что он, никто по их мнению, мелкий дворянин с затерянного островка, возвысился над ними, да так, что всех их с царствами и родословными накрыла беспросветная тень. Величия его, несомненного, бросающегося в глаза, не могли простить ему.
Шёл облагородить мир. И мир восстал на него. Мир не хочет благородного. Приковали Прометея и послали коршуна (Лоу), чтобы кусочек за кусочком выклёвывал печень — безмерную душу его.
Покорил судьбу. И устал. От славы, от удачи. Лучшие из спутников погибли. Оставшиеся хотели покоя и попользоваться, наконец, завоёванными благами. Он же комета. Всё время вперёд и ввысь. У маршалов от высоты голова уже начала кружиться. Стали отрекаться от него. Но свет всё ещё слепит и манит. Поэтому Ней, клявшийся «посадить его в клетку», в итоге дрался за своего Императора до последнего. Можно ли остановить комету? Она сама должна упасть. С грохотом врезалась в землю. Ещё раскалённая, ещё не потухшая. Никакие веллингтоновы хитрости и блюхеровы батальоны тут ни при чём. Звезда упала. Император изволил уступить. Вот они и победили.

ЧЁРНЫЕ ЗВЁЗДЫ

Глупо спорить, что выходцам с Африканского континента музыка и спорт удаются лучше, чем белым. Здесь, как во многих явлениях, сошлось несколько факторов, из которых социальный не менее важен, чем физиологический (большая выносливость, иная мышечная организация, особенность голосовых связок и пр.). Спорт и музыка были единственным доступным культурным досугом, дававшим к тому же возможность вырваться из прозябания и нищеты. Хотя многое теперь поменялось, но не всё. Пусть Гарлем становится престижным и безопасным, но Комптон, например, всё тот же, как и Новый Орлеан, и Атланта (музыкальные столицы, наравне с Нью-Йорком). Каждый, кто не чужд баскетболу, согласится, что огромное удовольствие, сродни лицезрению произведений искусства, наблюдать за игрой Коби, Леброна, Айверсона, и, конечно, Его Воздушества, Джордана. Сколько ещё имён! Экспрессия, сила, результативность, красота. Спорт в их исполнении близок к искусству. Что в ринге вытворял Рой Джонс? Был настолько хорош, изощрён и искусен, что в пору называть его художником бокса. И, как истинный художник, он не следовал желаниям толпы, шёл вопреки. Потому был ненавидим одними и обожаем другими. Имея хорошо поставленный удар, непревзойдённый в скорости и ловкости, нарочно не вырубал соперника, а оттягивал время, играл в свою игру. Бокс был и сто лет назад. И баскетбол существует уже давно. Но что это было? И чем стало? Разве можно сравнивать? Именно с приходом в спорт чернокожих просмотр матча или поединка превратился в захватывающее зрелище. Поинтереснее многих художественных постановок. И, даже если у Айверсона не идёт бросок, и если он наберёт за игру всего несколько очков, зато гарантировано, что он забросит пару таких мячей с таким невероятным отклонением, перебрасывая мяч в полёте из одной руки в другую, через такое сопротивление, что у любого зрителя дух захватит. И верится не будет, что это действительно произошло. А Коби, уже в условиях изменённых правил — с более агрессивной защитой, с ограниченным по времени владением мяча и пр., смог за одну игру набрать 81 очко. С чем это можно сравнить? Жёсткий в защите и в прорывах к кольцу, при том один из лучших в лиге по меткости. Это уже не «Второй Джордан», это Первый Брайант. Какая органика, плавность и вместе с тем точность и жёсткость. В боксе чёрные чемпионы проявили столь же исключительные качества. Да, чемпионские пояса теперь получают другие. Но Тайсон и Али — это целые эпохи. Это революция в боксе. Как Рой Джонс. Пускай, он всё-таки пал, заигравшись, в свои 35. Он нам подарил столько восхитительных боёв и достиг такого, что в пору записывать его в книгу рекордов Гиннесса. Делал невозможное. Перейти из среднего в супертяжи, в каждой из категорий оставаясь чемпионом. Дразнить противника, вынуждая на удар, уклоняться так, чтобы кулак проносился в сантиметре, в миллиметре от лица. Кто ещё способен убрать руки за спину перед признанным чемпионом, да ещё из такого положения послать его в нокдаун? Никто, кроме него, не был на такое способен. Рой Джонс — гений бокса. Как Коби — гений баскетбола. Все их достижения, несмотря на сложность, выглядят настолько естественно. А что творят своими голосами соул и ритм-энд-блюзовые певцы? Они живут этим. И у них это получается так, как ни у кого другого. В музыке на недосягаемом уровне продюсеры Куинси Джонс, Timbaland, Babyface, исполнители А. Франклин, Уитни Хьюстон, Стиви Уандер, BoyzIIMan и многие другие. 2Pac, бесспорно, настоящий большой поэт. Он пронёсся как метеор. Войдя в один ряд с рано ушедшими бунтарями: Дж. Дином, Моррисоном, Хендриксом, Кобейном. Джаз, блюз, рок (Чак Берри), фанк, соул, рэп. Всё это создали афро-американцы. Музыка для них больше, чем музыка. И спорт больше, чем спорт. Отсюда такой результат.

ДВОРЯНСТВО

Великие наши писатели, Гончаров и Чехов, воспевали упадок дворянства, выводя его безвольным и бессильным. Но на самом то деле было ли наше дворянство второй половины XIX и начала XX вв. таким уж упадочным? Да, часть его «прожигала жизнь», между прочим, даже в пороках не теряя достоинства. Лучшая часть народа веками кристаллизировалась в этом сословии. Никакого «разложения» не было. Была игра в упадок. Мода на «декаданс». Что само по себе не было плохо. Это интеллигенция, состоящая из озлобленных разночинцев, неудачников, завистливых и желчных, часто больных или физически ущербных, распространяла свои качества на всех остальных, на всю Россию. Дворянство показало себя. В Мировой и в Гражданской войнах, где себя выказала и интеллигенция, желавшая поражения своей родине, радовавшаяся каждой неудаче русской армии, злорадствовавшая гибели лучших людей Отечества, праздновавшая революцию. В бой солдат вели офицеры, в большинстве происходившие из дворян. Мировая война шла по совершенно новым принципам. Пулемёты, отравляющие газы, скорострельная артиллерия. И тем не менее всё равно офицеры почитали своим долгом личным примером вести солдат. Идя впереди, погибая. Возглавляя лихие конные атаки. Ужели это не служит доказательством красоты и силы духа? Семья дворян Панаевых полегла чуть ли не целиком. Дворяне, братья Кирсановы погибли сразу в одном бою. Один из самых героических и успешных военачальников, граф Келлер происходил из рода, ведущего своё начало с XIII века, как и барон Врангель, чьи таланты неоспоримы. Женщины не отставали от мужчин. Аристократки становились сёстрами милосердия и самозабвенно заботились о раненых (княгини Гагарина и Оболенская при этом были ранены, княгиня Долгорукая заслужила полный Георгиевский бант, княгиня Гедройц стала заслуженным хирургом).
А сколько поэтов, художников, писателей, учёных, врачей, музыкантов из этой же среды. На ком держались земства, народное образование и медицина? При этом дворянские семьи, как правило, были большие, крепкие. Если это упадок, то, дай Бог, всем нам так «падать». И вообще, если вдуматься, кто такие Гончаров и Чехов? Один из купцов, другой сын приказчика. Где им знать и понимать, что такое дворянство? Они из разных миров. Любой самый бедный дворянин стоял по своему положению выше богатейшего купца. И это справедливо. Дворянство — сословие, в первую очередь военное. Идея служения была для них главенствующей. Сейчас модно восхищаться купцами, тем, сколько она строили и меценатствовали. Без сомнения, тем более на фоне современных предпринимателей, купцы имеют свои достоинства. Но разве можно ставить на одну доску всё-таки дельца, смысл жизни видящего в зарабатывании денег, и дворянина, пусть временами праздного, но часто жертвующего собой ради отечества или какой-либо идеи? Разные принципы, мировоззрение и мировосприятие. У одних выше ценится деловая смекалка, у других честь.
Достойно живший и достойно умерший поэт Гумилёв однажды отозвался, что столбовой дворянин, в принципе, не может быть хамом. И в этом суть дворянства, утерянного для России явления.

ДЕКАДАНС

Вопреки установившимся стереотипам, эпоха «Декаданса», символизма не была упадком. Напротив, это было возвышение.
Символизм — это не уход от реальности, но приближение к сущности жизни. В конечном итоге миф зачастую оказывается более живуч и имеет больше значения и влияния на людей, чем правда. Философ Лосев отдавал приоритетное значение мифологии. Символизм — синтез искусств, идей, форм. В нём есть место и реализму, как одной из частей (но только как части). Разве Сологуб, Гиппиус и Белый говорили о окружающей действительности менее Бунина и Куприна? Может быть, даже более. Ибо они не на одной действительности зацикливались, но пытались заглянуть за её пределы, рассматривая человека шире, не только как совокупность физиологических и психических реакций.
Если расписать процесс умирания в анатомических подробностях, разве смерть от этого станет более понятной? Если объяснять мечту личной неустроенностью, разве мечта от этого перестаёт быть менее прекрасной и необходимой? Жизнь не связана только лишь с удовлетворением естественных потребностей. Есть в ней невоспринимаемое и непонимаемое. Душа, бессознательное, «что-то». К этому и стремились символисты. От этого отворачивались реалисты.
Декаданс — это игра, но игра со смертью всегда благородна. Чрезмерная изощрённость? А что, если это просто искусность, которая «чрезмерной» по определению быть не может. Аморализм? Но истина внеморальна. Апатия? На самом деле это концентрация на высшем. Отчаяние? Неужели лучше сытое довольство моментом? К тому же разочароваться может лишь тот, кто способен очаровываться. Все пороки, приписываемые декадансу — это обычные обвинения толпы, духовной черни к поэту, дерзнувшему быть не таким, как все. Так раздражали, удивляли малиновый жилет Готье, гетры Хармса, закрученные усы Дали.
Декаданс — не крах традиций, но их переоценка. Декаданс весь в искусстве. И всё, чем он может быть плох — это недостатки самого искусства, как явления. «Упадочные» и «проклятые» Верлен и Рембо только возвысили французскую поэзию. А Оскар Уайльд? Есть ли в английской литературе что-то красивее и изящнее «Дориана Грея»?
Декаданс не порочен, не преступен, не аморален. Он прекрасен и чист. «Поза» декадентов — это поза поэта, читающего свои стихи. Декаданс фальшив так же, как фальшива и искусственна поэзия. В жизни мы же не говорим друг с другом стихами.

БОЖИЙ ЛИ ХРАМ ЦЕРКОВЬ?

CONTRA:
С точки зрения изначального, чистого христианства установившийся порядок самоорганизации верующих, именуемой в широком плане Церковью, является надругательством над верой. Это сродни области сферы и услуг. Священники, словно завзятые торговцы, представляют церковь внешнему взору как ходовой товар, выставляя наиболее привлекательные её стороны.
Обыватель и идёт утолять потребности, на этот раз «духовные». Староверы, как и первые христиане, считали, что «храм не в брёвнах, а в рёбрах». Если мир сотворён для нас Богом, то каким это образом дело рук человеческих может быть святее и божественнее? Не может быть Бога больше в образах, на стенах и в куполах, чем в природных явлениях. По сути, о которой никто никогда не думает, храм — и есть богохульство, к тому же отягощённое заимствованиями из язычества. Пышность, золото, дни празднеств. Когда у людей отняли их старую тысячелетнюю веру, они обнаружили упрямство. На одном духе, на голой вере, без форм с одним только содержанием далеко не уедешь. Затосковали по прежнему, по языческому. Вот и появились церкви на месте языческих капищ. Но в принципе не может быть такого явления как «намоленное место». К форме идут, а не к божественной сути. Не христиане в церквах службы простаивают, а язычники культ свой справляют. Что им до Христа, с жертвой Его? Страх, одиночество, неустроенность, меркантильные материальные желания (Просят за себя, за других, пусть и за здоровье, но просят. Значит, не просто так идут, а зачем-то). Отношение к иконам чисто идолопоклонническое. Не смогли всё-таки без идолов обойтись. Сложно было полюбить абстрактного, неощущаемого, несознаваемого Бога. Нужен был худой, страдающий человек (хоть и с божественной природой), но даже и Его поняли превратно.
Стоит задуматься, а христианское ли вообще наше христианство?

PRO:
Для того, чтобы достичь Бога своими силами и своим путём, надо обладать мудростью прославленных философов, нравственной чистотой святых, силой правителей, самоотверженностью героев. Словом, надо быть во всех отношениях исключительным и выдающимся человеком. Надо быть сверхчеловеком. Подвижник — это уже храм, сам по себе, вернее, в себе самом. Но все прочие, грешные и слабые, нуждаются в Церкви, в оформленном религиозном обряде, умиряющем естество и умиротворяющем душу. Людям нужна отечески-строгая и матерински-заботливая помощь, напоминающая о Высшем и направляющая к Нему. Опыт Церкви выработан тысячелетием, Новый Завет сохранён и осмыслен Церковью. Опыт самостоятельного пути к Богу — это дорога непроверенная, может вывести, а может завести в тупик. Внеконфессиональным и внецерковным христианство по определению быть не может — это так же нелепо, как вера без Бога. Христос с Апостолами уже являли собою Церковь. Природа — божественное творение, но она не терпит около себя человека, покуда он остаётся человеком. Храм же возведённый людьми и для людей — это спасение в миру. Это попытка совмещения физического с духовным. Храм возводится с лучшими и чистейшими помыслами, это воплощённое устремление к Духу. Государства и общества организуются отнюдь не лучшими людьми и не в самых чистых целях. Порою от них приходится спасаться. Необходимо спасаться от потока, утягивающего в болото будней. Церковь может стать и становится для кого-то таким спасительным островком.

© Марк Андронников, 2025
Дата публикации: 02.03.2025 10:05:39
Просмотров: 649

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Отправляя любой текст через формы на сайте и продолжая использование сайта «Планета Писателя» (wplanet.ru), пользователь подтверждает, что ознакомился и согласен с пользовательским соглашением и политикой обработки персональных данных. Пользователь дает согласие на обработку своих персональных данных в соответствии с указанной политикой. Размещая материалы на сайте, пользователь гарантирует наличие необходимых прав на их публикацию и предоставляет администрации сайта неисключительное право на использование данных материалов в рамках функционирования сайта, включая их хранение, воспроизведение и доведение до всеобщего сведения. Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законодательством Российской Федерации. Сайт является информационным посредником в соответствии со ст. 1253.1 Гражданского кодекса РФ и не несет ответственности за пользовательский контент, размещенный третьими лицами, при условии соблюдения требований законодательства. При получении обоснованных жалоб на нарушение законодательства или прав третьих лиц администрация вправе удалить соответствующие материалы. Перепечатка и использование произведений допускаются только с согласия их авторов. Ответственность за содержание материалов несут их авторы. Мнение администрации сайта может не совпадать с мнением авторов. Сайт предназначен для лиц старше 18 лет.