Внимание!!!
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Жаркое лето Владимира Веревкина
Владимир Борисов
|
Форма: Повесть
Жанр: Историческая проза Объём: 147371 знаков с пробелами |
Рецензии и отзывы
Версия для печати |
|
Жаркое лето Владимира Веревкина (Вместо предисловия) …В просторный кабинет, предварительно постучавшись в дверь орехового шпона, вошел молодой, безукоризненно одетый человек в темном костюме и шляпе светло-бежевого фетра. - Разрешите товарищ генерал? - Проходите, Вячеслав Олегович, проходите.…Я уже заканчиваю… Высокий и поджарый Александр Иванович Лютый, генерал ФСБ, с месяц как поставил в своем кабинете велотренажер и частенько занимался на нем, с тоской поглядывая в окно на осиротевшую без монумента Дзержинскому, Лубянскую площадь. Через несколько минут, генерал занял свое кресло и, поглядывая на молодого человека поверх очков в тонкой изящной оправе, поинтересовался, впрочем, довольно равнодушно. - Ну и как там наш прозаик? Как Володенька? - Владимир Андреевич Веревкин после моего визита и небольшой «дружеской» беседы, судя по всему, активно принялся за поиски дневников своего деда, Ивана Титовича Веревкина. Одного я не могу понять, отчего вы запретили установить в квартире писателя спец. аппаратуру? И почему бы нам вообще не привезти его сюда, к нам и хорошенько с ним поработать: быть может даже применить химию? - Да зачем же, Господи!? Генерал расхохотался и вышел из-за стола. - Такие творческие люди как Владимир Андреевич, сами и без лишнего нажима приведут нас туда, куда следуют. К тому же контора сейчас уже не та, что прежде: кругом уши, стукачи. Не поймешь, кто на кого работает, кто кому докладывает, кто кому подчиняется? Откровенно говоря, я здесь никому особо не доверяю. Кроме вас, конечно, Вячеслав … Вы мне как сын… Генерал хмыкнул и заходил по кабинету. Темные пятна пота на рубашке Лютого, раздражали его молодого коллегу: аккуратист ,Вячеслав Олегович, терпеть не мог подобного неряшества и с удовольствием бы отвернулся от многословного генерала, но по непонятной причине все продолжал и продолжал смотреть на эти темные круги. А Лютый, словно чувствуя это, сцепил пальцы рук у себя на затылке и, покачивая торсом, словно продолжая физические упражнения, расхаживал взад-вперед по темно-бордовому ковру, брошенному перед столом. - …К тому же, чем больше людей будут осведомлены о нашем подопечном, тем больше появится потенциальных пайщиков, а если еще проще, то самых обычных халявщиков, желающих быстро и без труда обогатиться за счет более удачливых и предприимчивых товарищей. Мне с детства плохо давалась арифметика: всегда считал, что делить что-то на два проще, чем на три, четыре или на пять… Он снова рассмеялся и, наклонившись над молодым чекистом, тихо, но отчетливо прошептал: - Мне надоело жить здесь. А там, там нищие мы никому не нужны.…Надеюсь, что вы, Вячеслав Олегович в этом со мной согласны? Если да, то идите и работайте согласно ранее разработанному плану. - Так точно, господин генерал! Согласен. Вячеслав Олегович вытянулся и, щелкнув каблуками, вышел из кабинета. *** Владимир возвращался домой в подавленном настроении. Накануне прошедший дождь не принес ожидаемой свежести, а скорее напротив, перекрасил и без того невзрачный город во все оттенки серого. Наглые сволочные голуби лениво купались в грязных мелких лужах повдоль бордюрного камня, презрительно игнорируя и пролетающие мимо них автомашины, и абы как ковыляющих, усталых, распаренных пешеходов. Из распахнутой двери полуподвального кафе, вместе со звоном жестяных подносов, доносились отчетливые запахи прогорклого масла и пережаренного мяса сомнительного происхождения. Багроволицая продавщица мороженного, навалившись полной грудью на прохладную стеклянную крышку холодильника, равнодушно взирала на мир сквозь окно своего ларька. Солнце, для виду укутавшись в нечто полупрозрачное и серое, вновь начало испытывать горожан на прочность и жаростойкость. Асфальт под ногами пешеходов, продавливался и подрагивал, словно торфяное болото. Высокий и отчаянно худощавый продавец книг, с ненавистью разглядывал проходящих мимо него москвичей, стойко игнорирующих разложенную на лотке пеструю печатную продукцию. Было жарко и тоскливо. Городу истерзанному и изнасилованному многодневной жарой, блазнились грозы, чьи отдаленные и кастрированные грохотанья, едва слышались сквозь размытый городской шум. От троллейбусной остановки заученно – манерно, передвигая длинными загорелыми ногами, профланировала полураздетая блондинистая девица. Соски в меру накаченной груди топорщили газовую рубашонку. Упакованные в шортики цвета хаки округлые ягодицы вопияли о сексуальности их хозяйки и приковывали к себе взоры торговцев цветами - темноволосых потомков кавказских князьков. Владимир равнодушным взглядом окинул девушку и свернул к своему дому. Ему не хотелось блондинку. Ему не хотелось сейчас никого и ничего, даже холодного пенистого пива. Плотная апатия сломала, перемолола его и без этого ранимую хрупкую душу. В голове все еще звучали полуиздевательский голосок главного редактора толстого литературного журнала, устало снисходительного. - Да вы батенька, похоже, от жары совсем сбрендили? В наш журнал, да про «белое движение»? Вы бы еще про золото партии написали. Тоже мне, Шолохов нашего времени… - А чем вам «белое движение» не угодило? Обиделся Владимир. - Я же с документами работал. На реальные факты опирался.…И, причем здесь ваша легенда о золоте партии? - Да притом, голубчик вы мой, что пока золото партии не отыскали, до тех пор большевики к власти рваться будут, вкладывая свои денежки только в нужные, в соответствующие целям проекты. А они, большевики эти самые, к слову сказать, основные спонсоры нашего журнала. И мне совсем не с руки с ними ссориться, даже ради вас, хороший вы мой. «Знамя Отчизны», дорогуша, оно и в Африке «Знамя Отчизны». Это своеобразный журнал, поверьте уважаемый вы мой Владимир свет Андреевич. Со своими традициями, со своими принципами, со своими авторами, в конце концов. Напишите что-нибудь эдакое (редактор глубокомысленно улыбнулся и пошевелил короткими, поросшими черным волосом пальцами у Владимира перед носом) про современную армию, про подводный флот или скажем про Великую отечественную войну – тогда иное дело: тогда вы точно наш автор.…А так… Он устало заворочался на жестком стуле, закурил и задумчиво посмотрел на висящие над дверью большие округлые электронные часы тикающие противно и громко. - Я не пишу про советскую армию…. Буркнул Владимир и, сложив рукопись в прозрачную папку, вышел из редакции. - Я не пишу про советскую армию! Всю дорогу до дома, на разные лады повторял он это свое утверждение. Снова повторил он, громко уже попадая в вонючую и полутемную тишину своего подъезда и на ощупь, отыскав замочную скважину, вошел в квартиру. В коридоре было прохладно и пыльно. Как всегда. Владимир присел на калошницу и, вытянув усталые опухшие от жары ноги, прислушался. За стеной привычно мучили фортепиано. Кто-то за стеклом, похоже на соседнем балконе громко матерился, вспоминая чью-то маму, а заодно и душу и Бога. Лениво и фальшиво лаяла соседская псина неопределенной породы, вздыхал и дребезжал лифт, через силу поднимаясь к верхнему этажу. Все как обычно, за исключением разве что резкого и густого запаха табака, скорее даже дорогих сигар, витающего под потолком. Сигар курить, Владимиру, еще не приходилось и он, поддавшись любопытству, с облегченьем сбросив с опухших ног пыльные туфли и откинув небольшую шторку желтого плюша, вошел в комнату. Возле окна, в единственном более или менее приличном кресле, сидел высокий красивый мужчина с волевым лицом и в дорогом костюме, курил сигару, и дружелюбно поглядывая на остолбеневшего хозяина квартиры, интеллигентно сплевывал мелкие табачные крошки. На колене у него покоилась превосходная шляпа светло-бежевого фетра. Владимир окинул взглядом странного, не прошеного визави, подошел к лакированному ящичку проигрывателя, поставил иголку на первую попавшуюся пластинку, щелкнул выключателем и наконец-то, повернувшись к незнакомцу лицом, неожиданно охрипшим голосом поинтересовался. - Вы полагаете, я должен с вами поздороваться? - А почему бы и нет? Коротко хохотнул тот и, выпустив вверх тонкую струю белого плотного дыма, еще более вольготно откинулся в кресле. - Почему бы и нет, дорогой мой Владимир Андреевич? Я пришел к вам в гости. Вас дома нет. Так, что же, мне, по-вашему, дожидаться вашего возвращения в подъезде? Гость ухмыльнулся, блеснув неправдоподобно белыми зубами. - Нет. Владимир начал постепенно выходить из себя от беспардонности незнакомца. - Конечно же, нет! Как можно? Единственное верное решение; без спросу проникнуть в чужой дом и даже не представиться… Довольно. Я не знаю, кто вы такой, зачем проникли в мою квартиру, но если вы сейчас же не уберетесь отсюда, я позвоню в милицию. Надеюсь, там с вами поговорят иначе.…Уходите. Владимир поднялся и направился к стоящему на столе телефону. - Я думаю, господин Веревкин, вам не стоит беспокоить наши славные внутренние органы по такому пустяку. Я не вор. У вас ничего не пропало и пропасть не могло: хищение чужого имущества это не мой стиль. Я к вам пришел по поручению очень солидной организации. Весьма солидной.… Перед взором писателя, заалела обложкой небольшое удостоверение с тремя золотом блеснувшими, всем известными буквами. Всесильная и страшная абриватура. Золото на красном… Неожиданно шип пластинки за спиной Владимира прекратился, и усталый мужской голос вдруг проникновенно пропел. «Никогда не забуду (он был, или не был, Этот вечер): пожаром зари Сожжено и раздвинуто бледное небо, И на жёлтой заре — фонари. Я сидел у окна в переполненном зале. Где-то пели смычки о любви. Я послал тебе чёрную розу в бокале Золотого, как небо, аи»... Гость убрал книжицу в карман и продолжил, внимательно разглядывая плотный серый столбик сигарного пепла на кончике сигары. - …И потеряв столько времени в вашей квартире в ожидании вас, уважаемый Владимир Андреевич, я хотел бы услышать ответ на только один, маленький вопросик: где дневники вашего деда? - Деда!? Веревкин от удивления забыл про телефон и свое желание звонить, куда бы то ни было, резко повернулся к своему гостю. Ситуация по мнению Владимира была наиглупейшей: некто из солидной организации, без спросу, средь белого дня, проникает в «чужую крепость» и к тому же еще интересуется какими-то неведомыми дневниками невесть когда умершего дедушки…Бред! - Бред! Повторил Веревкин громко и еще ближе (забыв про осторожность) подошел к креслу и красавчику в нем расположившемуся. …«Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко Взор надменный и отдал поклон. Обратясь к кавалеру, намеренно резко Ты сказала: «И этот влюблён». И сейчас же в ответ что-то грянули струны, Исступлённо запели смычки… Но была ты со мной всем презрением юным, Чуть заметным дрожаньем руки»… – Что за дневники вас интересуют? И кстати, какого деда дневники, по какой линии? Мужской или женской? Голос Веревкина упал и казалось сквозь Блоковские страданья гость вопроса не расслышит, но он расслышал, хотя может быть и прочитал по губам. Хрен знает, чему и как их учат там, на Лубянке!? - Мужской, непременно мужской. Улыбнулся тот во весь рот, продемонстрировав идеально ровные зубы и, снова выдохнул сигарным дымом. - Прошлое ваших предков по женской линии нас не интересуют.…Там все более или менее чисто… Владимир еще раз внимательно оглядел незнакомца и уже устало, разве что не просительно произнес, отчаянно страшась собственного взрыва. - Я. Я не знаю, кем он был и никогда, вы слышите, никогда не видел его дневников. А сейчас я прошу вас уйти…Я не знаю кто вы и мне, откровенно говоря, неприятно ваше общество. Уходите. Я прошу вас, уходите.…У меня сегодня был тяжелый день. - Вам опять отказали? Понимающе хмыкнул мужчина в кресле и слегка повернувшись, щелчком пальца вышвырнул в распахнутую фрамугу окна, дымящийся сигарный окурок. - Понимаю…Обидно… Всякая бездарность издается многотысячными тиражами, а вам, талантливому автору, отказывает затрапезный, чуть живой журнальчик.… Понимаю.… Рынок, мать его ети…Спрос рождает предложение. Кстати, в наших силах вам помочь. Правда-правда. Отыщите дневники, а я обещаю вашему сборнику «зеленую улицу». У вас кажется уже и макет давно готов? Я не ошибся? Он поднялся, достал из бокового кармана дорогого серого костюма, плотно забитый конверт и небрежно шмякнул им о стол. -Это вам на первое время, так сказать на поддержание штанов. Помогите мне и я обещаю, в ближайшее время о вас и вашем творчестве заговорит Белокаменная. Да что там Москва? Вас начнут переводить там, на загнивающем Западе. Отыщите дневники и вы удивитесь: как все быстро и легко переменится в вашей жизни… Он направился к двери и уже перед уходом проговорил негромко и от того еще более веско и уверенно. - А дед ваш, Иван Титович Веревкин, кстати, служил застрельщиком при Челябинском НКВД. До свидания, Владимир Андреевич, до свидания. Он поправил роскошные волнистые волосы и водрузил на голову, свою не менее роскошную шляпу и в этот самый миг, писателю показалось, нет: он был совершенно уверен, что под пальцами гостя, старой слоновой костью высветились небольшие, слегка изогнутые рожки. - Ой, ё, ёй…Только и смог прошептать ошарашенный писатель, но дверь за безымянным гостем влажно чмокнула и Веревкин остался один в пустой комнате. …Легкий тюль слегка колыхался на сквознячке. Косые лучи солнечного света, разбитые оконным переплетом на желто пыльные прямоугольники привычно разлеглись на давно уже требующем циклевки паркете. В воздухе, под потолком носятся последние тополиные пушинки.…Все как всегда. Вот только стойкий запах сигарного дыма под потолком, да пухлый конверт на столе напоминает о недавно ушедшем незнакомом человеке. Да еще странное гадливое чувство, что поднимается откуда-то снизу, стремясь переполнить, опрокинуть, размазать по пыльному полу все, что связывало Владимира и его деда, седенького худощавого старичка, вечно шаркающего по паркету своими войлочными тапочками, и вот уже лет как двадцать похороненного на челябинском кладбище: детские воспоминания. Владимир чисто инстинктивно подскочил к окну, и слегка отодвинув легкую штору, успел заметить, как красавчик усаживался в кресло темно-вишневых «Жигулей» шестой модели… - Застрельщик в НКВД. Господи, все что угодно, но только не это… Присаживаясь к столу, подумал Веревкин, поглядывая на конверт, сквозь надорванные углы в котором виднелась довольно внушительная пачка американской валюты. Он смотрел на доллары и понимал, что этот незваный гость мог бы и не оставлять задаток. Теперь он, Владимир Андреевич Веревкин, что бы ему это не стоило все равно не успокоится и найдет, обязательно найдет эти трижды проклятые дневники, дабы доказать непричастность родственника к палачеству, либо напротив, убедиться в правоте этого сукина сына – гостя, чтоб ему… И еще Владимир совершенно точно понял, что если даже этот наглец с сигарой и имеет какое-то непосредственное отношение к некой солидной организации (допустим к конторе), но за дневниками он явился явно по собственной инициативе, как частное лицо так сказать.… А иначе хрен бы он оставил такие деньги под аванс…Контора скорее всего подобные вопросы решает даром… - Да. Друг ситный, Проговорил Веревкин, решительно приподнимаясь… - Ты милок пришел сам по себе.…Ну а раз так, то и дневников тебе не видать…Гадом буду не видать. Но вот рога.…С ними-то как быть? Я же их точно видел.…Или жара? Да, несомненно, жара.…Какие к чертям собачьим рога в наше-то время? Смешно… Он выдохнул. Взял со стола пакет с деньгами, и небрежно впихнув его в задний карман поистертых штанов, двинулся на кухню. Уж если дневники и существуют, то найти их можно разве что на антресолях. В иных местах, незнакомец из конторы уже явно, пока был один в квартире пошуровал. …Гость явно шуровал и на антресолях. Пустые стеклянные банки, что раньше аккуратными пыльными рядами стояли сразу же за дверцей, сейчас пестрели темными пятнами чистого стекла, следами пальцев нетерпеливого красавчика. Сразу же за банками, стояла большая серая картонная коробка, доверху заполненная образцами поделочных камней, в большинстве своем яшмой, аккуратно упакованных в желтые от времени газеты. Эти минералы было единственное, что осталось у Владимира от юношеского, некогда сильного увлечения геологией. Коробка в целом была неподъемной, и лишь верхние образцы оставили на себе след болезненного любопытства недавно ушедшего визави: обрывки газет лишь для блезиру лежали на оголенных образцах. - Грязно работаете, господин «хрензнаеткаквас»! Ругнулся Веревкин и принялся за коробку. Часа через три кухня хотя и небольшая и тесная, но обычно довольно уютная, приняла довольно грустный вид. На полу, стульях плите и столе высились горы самых неожиданных предметов, разве что чудом раньше умещавшихся на антресолях. Старые лыжные ботинки, деревянный стульчак от унитаза, соковыжималка с обрезанным проводом и стопки макулатуры, накрепко обвязанные пожелтевшим шпагатом. И это только маленькая толика совершенно ненужного, крайне необходимого в свое время хлама. Там было все, но не было только самого главного – дневников прадеда. Владимир приподнялся на носочки и в последний раз окинул опустевшие, затхлостью пропахшие антресоли. Табурет под его ногами предательски закачался и тогда Веревкин, подчиняясь не разуму, а скорее по инерции рванул на себя кусок пожухлых в разводах старых протечек, обоев. Тех самых, что топорщились внутри антресолей, справа и слева. Обои неожиданно легко отстали от стены, подняв облако многолетней пыли и мелкого сора и его взгляду вдруг открылись два небольших конверта из плотной коричневой бумаги, упавшие на прогнутое, фанерное дно антресолей. - Господи! Неужели нашел!? Владимир неожиданно для себя испуганно огляделся и, схватив конверты, спрыгнул с табурета… - Да, нашел… Проговорил он, глянув мельком на печати темно-шоколадного сургуча и метнувшись из кухни к входной двери, старательно закрыл дверь на все замки, включая хлипкую, прикрученную разве что для виду цепочку. …Спрятав находку под резиновый половичок, возле входной двери Веревкин как мог скоро скидал все потревоженное барахло вновь на антресоли, и наскоро протерев полы, отправился в магазин: что-то подсказывало молодому человеку, что в будущем ему будет не до походов в супермаркет… …Чем глубже окунался Веревкин в дневниковые записки своего предка, тем горше и безнадежнее ощущал он себя здесь, в этой однокомнатной московской квартире в свои неполные тридцать пять лет… - Отчего? В немом крике задыхался молодой человек, в бессильной ярости кружа по кухне. – Отчего мы сейчас такие слабые? По большому счету ни на что непригодные… Аморфные и безвольные словно медузы, выброшенные на горячий песок. Желе, а не мужики. Тот же Иван Титович, то бишь дед мой (царство ему небесное), будучи на добрый десяток лет меня моложе, дослужившись уже до штабс-ротмистровских пагон, подчиняясь единожды принятой присяге и собственному понятию о чести офицера и дворянина, невзирая на лихорадку и части красной армии, несущиеся по пятам уставших, вымотанных боями колчаковцев, смог, решился уйти в одиночку, в неведомую ему тайгу. В тайгу, что бы выполнить даже не приказ, а устную просьбу, быть может, даже вздорную и не слишком жизненно необходимую, но просьбу великого человека, настоящего сына России – адмирала Александра Васильевича Колчака Веревкин резко остановился перед столом заваленными бумагами. Чувствуя необычайную потребность выпить, он повернулся к холодильнику, благо, что в маленькой кухоньке все было под рукой и, выудив на свет Божий едва начатую бутылку водки, присел к столу. …Сука чекист, как и предполагал Веревкин, обманул. Прадед никогда не был застрельщиком. Более того он никогда не служил ни в НКВД, ни в КГБ, ни в одной из подобных контор, по крайней мере в дневниках об этом не было даже и намека. Да и дневниками эти тетради, скорее всего как таковыми не являлись. Ни дат, ни чисел на его страницах дед не оставил, а записки эти похожи были больше на наброски к будущей большой прозе. Владимир, не торопясь наполнил стакан водкой и, точно так же обстоятельно и без спешки ополовинив его, вновь вернулся к бумагам. Кроме дневников в конверте лежали необычайной красоты наградной крест, да странная карта, выполненная на плотной, ломкой бумаге. Несмотря на то, что карта была нарисована явно знатоком картографии (каждая речушка, озерцо или населенный пункт были вырисованы старательно и четко, черной, побуревшей от времени тушью), ни одного названия на ней Веревкин не обнаружил. Лишь кое-где, виднелись следы старательно затертых, незначительных карандашных пометок, да на обратной стороне карты, мелким каллиграфическим почерком были начертаны странные, на первый взгляд совершенно бессмысленные строчки. « …Начало вс;хъ началъ: д;тище д;йствит;льнаго статскаго сов;тнiка Волкова – б;гущыя кунiца скр;б;тъ в;рблюжiй горбъ. 56°03;45; с. ш. 85°37;31; в. д. помнiть какъ п;рвую любовь, хотя данные эти, лишь пр;людiя, а сюита начн;тся лишь, если знаешь какъ Отче нашъ, что: …Отъ в;рха крышки – 1 саж;нь и 3 в;ршка. Отъ правой руки до крыши -1 аршинъ, гд; в;ршокъ рав;нъ в;рст; (направл;нiя полностью совпадаетъ по компасу). Отъ л;вой руки и до ближайшей звоннiцъ – 2 саж;нi и 2 аршина ровно, гд; саж;нь – 3 в;рстъ, а аршинъ – 5 моихъ шаговъ. (Направл;нiя на 14 градусовъ южн;я по компасу). М;сто п;р;с;ченiя составляетъ не бол;я 5 квадратныхъ саж;н;й. Крылья въ поискахъ не участвуютъ. Да сохранiтъ ангелъ во славу и пробужд;нiя В;ликой Россiи над;жду нашу и пусть 8 пудовъ чугуна, покроетъ 9 б;рковц;въ, 7 пудовъ и два фунта NUB. Если верста преломить, можно в счастье угодить...» Чуть ниже, торопливым и неверным пером, а вернее химическим карандашом, маленькая приписка, сделанная явно значительно позже. «Андрюша, сынок. Льщу себя надеждой, что когда ты вырастешь и станешь умным и сильным мужчиной, ты несомненно расшифруешь эту карту и применишь эти очень большие деньги на дело доброе и благородное…У меня не получилось…Твой папа, Иван Титович Веревкин. Москва. 30 июня.1941 года. P.S. Особая, уже чисто личная просьба: подумай над последней строчкой… …Орден поражал своей необычностью и красотой. На золотой крест, обрамленный по краям небольшими сверкающими камнями (Господи, неужели брильянты!?) наложен малахитовый крест меньшего размера. Выпуклая надпись понизу креста гласила: « За освобождение Сибири». На обороте креста, на реверсе, рядом с закруткой, был выгравирован номер один.… Судя по идеальному состоянию ордена, крест никогда так и не одевали…Выпив еще с полстакана потеплевшей уже водки, Владимир поднялся, и слегка пошатываясь, вышел на балкон. Горький табачный дым после выпитого показался Веревкину необычайно мерзким и он, швырнул окурок в душную ночную мглу. Случайно бросив взгляд на заваленный всяческим, по мнению Владимира, абсолютно никчемным барахлом, соседский балкон, вплотную примыкающий и к его балкону, у Веревкина родилась вздорная на первый взгляд идея. Однако поразмыслив, он понял, что это, пожалуй, единственный способ сохранить дневники деда от любопытных гебешников. Оцарапав руку, писатель засунул дневники как можно дальше под грязный и ломанный от старости линолеум, брошенный на пол соседского балкона. Соседей, ярых садоводов, до осени ожидать не приходилось и Володя подстраховавшись, прикрыл это место под линолеумом большим ящиком с проросшей, сморщенной картошкой. Вернувшись на кухню, он допил водку и, утопив орден в полулитровой банке с малиновым вареньем, с трудом направился к дивану. - Хрен тебе, а не дневники! Со странным злорадством подумал Веревкин, тот час же проваливаясь в глубокий сон. - Хрен тебе… . *** …В избе умопомрачительно пахло отварным картофелем и свежим хлебом. Иван сглотнул слюну, и с размаху откинув довольно тяжелое одеяло, привстал с постели. - Никак очнулся, болезный? Не поднимая головы, проговорил кряжистый старик, сидевший на скамеечке возле тщательно выбеленной печки и огромным ножом распускавший небольшой березовый чурбачок на аккуратную тонкую лучину. Несмотря на жарко протопленную печь, на его ногах красовались почти новые валенки, плотно вбитые в сверкающие калоши, а на плечах болталась лохматая перешитая надо полагать из отслужившего свой век тулупа - телогрейка. Старик сердито пошевелил лохматыми седыми бровями и острием ножа почесав вспотевшую под полинялой богатыркой голову, пробурчал, однако довольно приветливо. Ну, вставай коли силенок хватит. Сейчас Наташа коровенку подоит, вечерять будем. Картошка уже готова… -Ты что дед, из красных, что ли будешь? Удивленно выдохнул Иван и резко повернувшись, сунул руку под подушку в поисках револьвера. - Да ты что милок, белены объелся? Красный…Ты на мой возраст посмотри сначала, а уж потом тавро шлепай. …Красный, белый…Меня паря и в русско-японскую по возрасту уже не брали, а сейчас и подавно стар я стал для ваших бирюлек.…Да ты никак под подушкой пистоль свой шукаешь? Напрасно. Что ж я идиот что ли, что бы при тебе, да в твоей-то горячке оружие оставлять? Ты сынок лучше б у меня исподнее испросил, а то как-то и неловко, за стол да неглиже… Молодой человек, только сейчас заметив, что он и в самом деле сидит на кровати раздетым. вдруг густо, словно мальчишка покраснел и, прикрывшись одеялом по подбородок уже гораздо дружелюбнее глянув на странного старика, спросил полушепотом. - Дед, а что это вам вздумалось меня раздевать? Да и когда успели? …Видит Бог: ничего не помню… - Где ж тебе помнить, бедолага? Когда мы с Наташкой тебя почитай из-под самой Тырети на себе волоком тащили. Ты там, на перроне похоже от испанки загибался.…Хотя кто знает, может и не испанка это была, может еще какая инфлюэнца с тобой приключилась? Одним словом горел ты весь. Всё в воздух из своего рев;львера палил, билет на поезд у контролера требовал. А какие нынче билеты? Скажи спасибо, что патруля поблизости не оказалось…Они бы тебе точнехонько литер на тот свет выписали.…Вот тогда-то, тебя, хворого, моя внучка-то и пожалела… - Ну а кальсоны тут причем? Зачем их снимать – то было? Кто вас просил!? ...Il arrive que la diligence d;passe la raison*. Молодой человек зло завертелся под одеялом. - А ты что это здесь развоевался? Взъярился вдруг старик, и резко всадив нож в лавку, приподнялся, стряхивая стружку с колен… - Он тут понимаешь, почти два месяца под себя ходит, а все туда же: подайте ему кальсоны… - Как два месяца? Охнул Иван, вновь резко поднявшись… Так это сейчас значит… - Ну да. Сегодня двенадцатое февраля двадцатого года от рождества Христова… Просто и спокойно бросил старик и, подойдя к больному, положил ему на колени сухие и стиранные (хотя и не отутюженные) рубаху и кальсоны. - Одевайся. Внучка уже в сенях… …Вечеряли втроем за большим, тщательно выскобленным столом. Невысокая, тонкая в кости внучка хозяина дома, в несколько минут накрыла на стол, и еле сдерживая рвавшийся наружу смешок, пригласила мужчин на ужин. На лавочке, где еще недавно старик орудовал своим тесаком, сейчас исходил жаром небольшой посеребренный самовар с черной в радугу, коленчатой трубой. На столе, на вышитых салфеточках, словно по волшебству появлялись глубокие керамические посудины, наполненные простой, но необычайно аппетитной снедью – дарами щедрой сибирской тайги. Горячим паром исходила сдобренная сливочным маслом. слегка помятая отварная картошка. Рядом под кольцами нарезанным репчатым луком, подрагивали в темном рассоле соленые сырым способом грузди. На деревянной резной доске высилась горка отварной холодной медвежатины, нарезанной толстыми ломтями. Соленые огурцы, переложенные пучками маринованной черемши, дразнили обоняние чесночным запахом. Стол венчал четырехгранный полуштоф светлого стекла, сквозь которое просвечивало что-то темно-коричневое, явно настоянное на кедровых орешках. Горлышко бутылки увенчивали три граненых стаканчика одетых один на другой. Чуть поодаль, на самом краю стола, скромно притулился небольшой берестяной туесок с крупно наломанными сотами, сверкающих на сломах темным медом. - Ну, ты внучка и расстаралась! С чего бы это вдруг? Хмыкнул въедливый старик, присаживаясь к столу. - Ты что ж Натаха, полагаешь, что их благородию после такого длительного поста можно так сразу на еду налегать? Вот уж нет.…Тут и до заворотка кишок недолго… - Кстати, мил человек, Обратился он уже к сидевшему рядом с ним юноше. - Ты уж сынок просвети, кто ты такой есть и как к тебе лучше обращаться, по имени или по званию? Тот, бросив быстрый взгляд на Наташу, сидевшую напротив и вновь поразившись ее своеобразной таежной красоте, привстал, закашлявшись и проговорил, разглядывая свои тонкие в запястьях кисти рук. - Штабс-ротмистр при Сибирском временном правительстве, Иван Титович Веревкин, к вашим услугам. При этом, молодой человек по привычке попытался щелкнуть каблуками, но по причине отсутствия оных, лишь ушиб костяшки босых ног и невольно зашипел от боли, под уже откровенный смех девушки. Впрочем, и сам штабс-ротмистр рассмеялся и вновь присаживаясь, буркнул чуть слышно, исподлобья любуясь Наташей: - Но так как мы не в армии и не на фронте, то и вам Наташа, и вам дедушка можно просто, Иван или Ваня.…Как хотите…Мама меня Ваней до самого последнего звала… - Ну что ж Ваня, быть может, выпьем по маленькой за твое выздоровление? Ты как, не против? Поинтересовался старик, наполняя стаканчики кедровой настойкой. Штабс-ротмистр отрицательно махнул коротко остриженной головой и потянулся к водке. …- Ох, паря. Да ты я гляжу, уже поплыл.…Это с одной-то стопки? Силен… Словно сквозь туман послышалось Ивану и он вдруг почувствовал, как сильные руки старика приподняли его и отнесли на кровать… - Спи сынок.…Виноват я, старый дурак перед тобой…Тебе после такой хвори, пожалуй, и чай надо было посветлее заваривать.…А я тебе спирт…Дурак, одно слово… Иван с трудом приподнял голову и даже попытался что-то ответить, но в этот миг комната перед глазами штабс-ротмистра завертелась, и он провалился в глубокий сон. …Впрочем, проспал в этот раз Веревкин, совсем немного: от силы с час, а то и того меньше, а проснувшись, увидал, что Наташа спит рядом с ним, на одной кровати, но под отдельным одеялом. Дед же, при колеблющемся свете лучины вставленной наискосок в трещину печной штукатурки, нацепив на глаза круглые выпуклые очки, читает толстую явно рукописную церковную книгу. Офицер тихонько, чтобы не разбудить спящую девушку, спустился на пол и подошел к старику. - Прошу прощения милостивый государь. Не без сарказма прошептал он, присаживаясь рядом. – Я несколько запамятовал фамилию вашу, как вас звать – величать, тоже не знаю. Но скажите, пожалуйста, там, на станции как вы говорите, Тыреть, при мне никаких бумаг не было? Или писем? И костюм.…Как и во что я был одет, в штатское или же в военное? Старик прикрыл псалтырь, вместо закладки используя собственные очки. Привстал и, поманив Ивана к столу, лучиной запалил лампу с длинной надтреснутой колбой. - Имя тебе мое, Ванюша, лучше и не знать.…Зачем оно тебе? Здесь в Сибири, места глухие, кандальные – иной спрос жизни может стоить. …А если уж совсем невмоготу, то местные людишки, зовут меня по-разному, кому как глянется: кто Петром Григорьевичем, кто Сохатым, а кто и попом – расстригой. А по мне хоть так, хоть эдак - все верно…Главное чтоб уваженье соблюдалось… Лохмотья же ваши, господин - штабс-ротмистр, пожалуй, даже последнего каторжанина, что пятки салом смазал, не прельстили бы. Одно слово – рвань. Ну а все то, что при тебе было тогда, так вот оно…Я ждал, когда ты проснешься, подготовился… Сохатый приоткрыл крышку небольшой Каслинского литья шкатулки и пододвинув ее к краю стола, поближе к офицеру, пробурчал приподнимаясь. - Я до ветру схожу, а ты проверь все ли на месте? Давай паря не стесняйся… Старик прикрыл за собой дверь и Веревкин не без робости наклонился над шкатулкой. Поверх сложенной в четверо карты, лежал, сверкая двуглавым орлом килограммовый слиток золота, небольшая сафьяновая коробочка с крестом и десять золотых червонцев в носовом платке с вышитой на нем монограммой, К.А.В. Споротые штабс-ротмистрские погоны, видневшиеся из-под карты, на фоне золотого слитка показались Ивану грязными и потертыми. В углу шкатулки тускло поблескивал единственный револьверный патрон… - Вот и все… Штабс-ротмистр устало отпихнул от себя шкатулку и потянулся к полуштофу, все еще стоявшему на столе. - Вот и все…Ничего не сделал.… Александра Васильевича - подвел. Просьбу его не выполнил.…От своих отстал… Он выпил, зажевал почерневшим уже груздем и снова налил. - Хватит вам, Иван Титович. Хватит на первый раз… Вошедший Сохатый, отобрал у молодого человека бутылку и отставил ее на противоположный конец стола. - Что ж теперь-то вздыхать? Буркнул старик и вытащил из шкатулки сложенную карту. - Ваши штабисты конечно народ аккуратный и на карте не обозначили не одного населенного пункта. Но реки-то, горы они вырисовали обстоятельно.… Так что карта твоя хитрая, разве что для такого же, как ты горожанина - секретная, а для любого здешнего мал-мал охотника, словно книга раскрытая. Уничтожил бы ты ее паря.…А? - Не могу, Петр Григорьевич. Никак не могу. Вздохнул Веревкин и закрыл шкатулку ладонью. - Мне ее еще обработать необходимо: зашифровать, к местности и ориентирам привязать, а уж только потом.…Потом я ее Адмиралу , Александру Васильевичу Колчаку, вместе с докладом и изменениями все непременнейше передать должен…Лично в руки. - Эко парень, – безнадежно протянул дед и тоже выпил. - Некому тебе больше докладывать…Некому карту передавать…. Адмирала твоего в ночь с шестого на седьмое февраля на берегу реки Ушаковка расстреляли.…Кстати и ни его одного.…С ним еще и Пепеляева приговорили…Председателя Совета министров России. А товарищей своих полковых, ты, Ванька и при желании уже не догонишь. Они брат под Байкалом, поди, уже!? Нет, не догонишь. Слишком далеко. Штабс-ротмистр застонал и, в отчаянии обхватив голову, закачался на табурете. - А вы, Петр Григорьевич про адмирала верно знаете? Ошибки быть не может? - Нет, сынок. Все без обману. Нет больше Александра Васильевича. Второго дня с чернушкой из Знаменского женского монастыря разговор был. Она в Нижний Тунуй за медвежатиной для монастырской трапезной частенько заезжает. Брат у нее там на поселении. Говорит, расстрелом руководил Самуил Чудновский, из иудеев, христопродавцев значит. Он опосля расстрела в обитель заезжал: озяб мол, отогреться решил.…Так что сведения верные. - Это все чехи…Суки продажные! Заскрипел зубами офицер и в бессильной злобе сжал кулаки. Недаром его превосходительство поторапливал меня с моим отъездом, предчувствуя, что предадут его эти союзники.…Так и есть, предали. Он помолчал, сквозь слезы взглянул на старика и вдруг, словно что-то вспомнив, даже привстал и, потянувшись к старику, спросил дрожащим голосом. - А Зорька, Зорька моя где? А сабля, отцовский подарок… Дед качнул головой и глянул в глаза побледневшему молодому офицеру. - Нет, Иван Титович: ни кобылки вашей, ни сабли мы не видели…Мне лишний грех ни к чему – своих за глаза. А сомневаешься, у внучки спроси, она до осьмнадцати годков дожила, а врать, еще не сподобилась. Что до сабли, то мог и на станции обронить. Ремня-то при тебе не было. А лошадка? Я так полагаю, что лошадку твои волки задрали. Они ныне голодные, к человеческому жилью не боятся подходить…Вон, под новород в Маталассах( село такое значит по близости есть), волки бабу возле самого порога загрызли. Привыкли нынешний год к человечине - то, вот и лютуют. Война. Мертвяков по всей Сибири не меряно.… Ну да что о лошади горевать понапрасну. Хорошо сам цел, а сабельку или животинку, какую – никакую, всегда прикупить можно… Ложись-ка ты, милок, спать. Заболтались мы с тобой, а мне еще молитвы вечерние прочесть надобно. - Да как же спать, дедуля, когда на кровати уже Наташа уснула? Разве ж можно, в одной постели с невенчанной-то? *Je non peux! Je simplement non ai на ce un droit moral. Да et ; le un ;gard de votre petite-fille c'est injurieusement...Une demoiselle et un homme jeune dans un lit seul...Non, je non peux... - Эк тебя разобрало, ваше благородие!? Усмехнулся Сохатый и потянулся к полуштофу. - Невенчанная.…Да Наталья в тот первый день, как мы тебя сюда замерзшего и больного притащили, почитай сутки своим телом согревала. Голая с тобой спала. Обхватила руками и ногами и спала.…А как ты думаешь? Живое тепло оно вернее любой грелки в хвори помогает.… Да и теперь, коли уж ты разговор завел (старик, похоже, рассердился не на шутку), у нас как видишь не гранд отель, кровать-то всего одна.…Когда тебя не было, на ней внучка спала, а я на печке, на шкурах медвежьих располагался. Но тебя на печку класть было нельзя. Тебе, ваше благородие, любой мальчишка скажет, что во время инфлюэнцы, печка горячая – смерть верная. А не топить тоже нельзя. Зима сибирская, это тебе не шуточки. Тут морозы иной раз так давят, что корову в дом заводим отогреваться.…Так что звиняйте господин Веревкин.… Пока не окрепнешь, дружок ты мой сердечный, придется вам с Наташкой в одной постели ночевать.… А жена моя, в Санкт-Петербурге, при родах умерла. Роды были тяжелые, а у нее с сердцем проблемы были.…Хотя я и не знал об этом.…Одним словом ни жены, ни сына…Сыном она должна разрешиться. Вот тогда-то я и решил: науку свою забросить и сбежать куда подальше.…Вот и сбежал. Кстати Наташе об этом рассказывать совсем не обязательно: фамилию она мою носит и дедом считает.…Зачем девчонке лишние разочарования, или я не прав? Он улыбнулся, взъерошил еле-еле отрастающие волосы Ивана и направился в сени. - Что-то долго Наташа в дом не возвращается? Уж не влюбилась ли она в тебя, солдатик? Старик ехидно хохотнул и вышел покурить на крыльцо. …Все оставшееся время Сохатый вместе с внучкой и Иваном, заготавливал припасы в дорогу. Прямо на берегу реки, Иван, пользуясь распоряжениями старого ученого, выкопал большую яму, в которой они устроили небольшое «коптильное предприятие». Сам же Петр Григорьевич, в это время, скоро перебегая по ноздреватому льду, от одной полыньи до другой, ловко пользовался небольшими обрывками рыболовных сетей, периодически выбрасывал на берег крупные упруго извивающиеся рыбины, которые офицер торопливо складывал в большую корзину. Чаще всего попадались хариусы, муксуны и таймени. Реже, чиры , по словам старика рыба эта в копченом виде необычайно хороша. -Поймите юноша, Тут же, на берегу, вспарывая животы все еще живым рыбинам, вещал как бы даже помолодевший на морозце, старик. - Да разве ж можно сравнить затхлый воздух кабинета с этим чудным сибирским эфиром? Да нет же! Тут брат, дышится много легче.…Я так думаю, что останься я в Петербурге, давно бы уже дуба дал, как говорят местные казачки… Кровавые рыбьи внутренности, Сохатый отбросил далеко от берега (куница или писец непременно сожрут) и промыв рыбин в проточной воде приступил к «священнодействию». В большом жестяном корыте старик развел крепкий рассол, тузлук и побросал в него всю выловленную и выпотрошенную рыбу, после чего с явно заметной жалостью опустил туда же два лавровых листочка. - Понимаете, mon chere, в Сибири есть практически все, что необходимо для жизни человека. Мясо, рыба, дичь самая что ни на есть разнообразная. На песчаных откосах, хорошо прогреваемых солнцем, можно выращивать картофель и некоторые злаковые. Летом в тайге изобилие ягод: малина, земляника, черника, брусника и прочая морошка.…Даже чай можно кипрейником заменить…Но вот со специями плохо. Лавровый лист, перец, гвоздика – огромных денег здесь стоит. Иногда в престольные праздники в соседнее село купчишки заглядывают: пушнинки подкупить, медвежатинки, медку таежного опять же…Так вот они иной раз за десяток листьев лаврушки, рубль просят…Серебром. Про кофе я вообще молчу. Впрочем, я уже отвык от кофе. Да оно и к лучшему: не тот возраст уже, что бы с давлением шутки шутить. Он помолчал, пожевал губу заметив, что молодой человек не столько слушает его разглагольствования, сколько любуется Наташей, которая ловко орудуя небольшим топориком рубила на мелкие кусочки трухлявый ольховый пень загодя (еще с осени) принесенный им же Петром Григорьевичем из ближайшего перелеска. …- Ладно, ребята…Я, пожалуй, поднимусь в дом, прохладно все ж таки.…Да и вы здесь без толку не мерзните…Рыба крупная, ей просаливаться не меньше двух суток нужно, а то и трех.…Так что не задерживайтесь особо… Молодые люди дружно кивнули и, проводив взглядом профессора, пошли вдоль реки, к обрывистому скальному берегу, где на высокой гранитной плите навсегда застыли странные рисунки некогда живших здесь народностей. *** - Ну что раздолбаи, профукали писателя? Просрали!? В голосе красавчика вибрировала насмешка вперемежку с презрением. - Два профессиональных топтуна проворонили дилетанта. Позорище…Писатель, человек не от мира сего, а сделал вас на раз, как новобранцев. Тьфу ты ну ты, лапти гнуты… Он привалился к перилам и осмотрелся. - Грязь развели, козлы притащили, как настоящие право слово…Маляры, мать вашу.…Уволю. Сегодня же уволю. В охрану пойдете, в поликлинику. Сутки через трое. Сбитый из грубых досок козел с грохотом полетел вниз по лестнице. Так называемые маляры стояли перед разбушевавшимся работодателем и молча, ждали, когда его праведный гнев пойдет на спад. - Да что вы Вячеслав Олегович так переживаете? Один из топтунов наконец-то рискнул вставить слово. – Ну, допустим, что объект умудрился скрыться.…Ну и что? - Как ну и что!? Взорвался тот, кого только что назвали Вячеславом Олеговичем, но топтун продолжил, дерзко глядя в глаза начальству. - Да…Ничего страшного не произошло. Объект сейчас мчится либо на Казанский вокзал, либо в Домодедово. Красавчик, из внутреннего кармана пиджака молча, достал дюралевый пенал и, выудив из него очередную сигару, кивком головы приказал продолжать. - Как видите двери в квартиру довольно хлипкие: каждый чих слышен… Ободренный молчанием начальника уже более уверенно заговорил «маляр». -Телефон у Веревкина находится надо полагать в прихожей, так что мы с Сергеем, отчетливо слышали, как объект звонил в справочное и узнавал о наличие билетов до Челябинска. Но в какое справочное, вокзала или аэропорта нам от сюда понять было не возможно. Но в Челябинск можно попасть только либо с Казанского, либо из Домодедова. Вячеслав Олегович понюхал сигару и довольно ухмыльнувшись, направился к лифту. - Значит наш дорогой Владимир Андреевич Веревкин, дневник дедушкин все ж таки отыскал? Ну что ж, отрадно… Он вошел в подошедшую кабинку лифта и великодушным кивком головы впустил туда же своих помощников, хохотнув, - Ладушки.…Сейчас мыться, бриться, отдыхать. Завтра в Челябинск. *** Во второй половине марта, 1920 года, после продолжительной оттепели вдруг неожиданно похолодало. По ночам мороз становился до того нестерпимым, что в лесу, поблизости от избы Сохатого, высокие крутобокие березы лопались по вдоль с громким револьверным звуком. Снег покрылся твердой, скользкой и блестящей, словно застывшая карамель коркой – настом, с легкостью выдерживающим даже исхудавшего лося. Штабс-ротмистр Иван Титович Веревкин, стараниями старика – профессора Петра Григорьевича Сохатого, заметно окрепший и поздоровевший уже несколько раз заговаривал с ним о неизбежности расставания, но тот словно предчувствуя, что видит свою внучку рядом с собой последние денечки, по той или иной причине откладывал эту дату.…Но, не смотря на все ухищрения старика, пришел день, когда причин оставаться в зимовье Сохатого у молодого офицера уже не было никаких. Довольно внушительный заплечный мешок с копченой рыбой и отварной медвежатиной висел на холоде в сенях. Кое-какая мужская одежда для Ивана Веревкина – по большей мере принадлежавшая яицкому и сибирскому казачеству включая папаху медвежьей шкуры, уже давно была старательно почищена и заштопана Наташей, а вместо некогда разбитых офицерских сапог, возле печки белела пара почти новых белых ручной катки пим. Золотой банковский брусок, Иван решил оставить старику. Тот упаковал в платочек несколько приличных самородочков, общим весом не менее двух фунтов и укладывая золото в карман укороченного тулупа, наставлял молодого человека. -Сразу все золото в скупку не несите. Глупо, да и опасно… Раз в месячишко и в разные скупки.…На хлеб с молоком вам с Наталией за глаза хватит.…К дантистам самородки не несите – народец жадный и трусоватый, по большей мере сексоты… Ранним, ярким утром, 21 марта, стоя перед воротами, когда все прощальные слова и наставления уже казалось, были сказаны, Петр Григорьевич протянул молодому человеку довольно объемистую пачку денег и пробурчал нарочито грубо. - Купюры отдавай не скупясь. Сам понимаешь, новая власть быстро печатные станки сварганит, бумажки эти скоро вообще из оборота изымут… Вам ребятки, до Челябинска порядка полутора тысяч верст добираться.…Даже если в день верст тридцать покрывать, то вы боюсь, и к маю не доберетесь.… Так что лучше вам, господа хорошие до Ново-Николаевска пешочком, через тайгу, напрямик, а дальше если поезда ходят, то плацкартой прямо до самого Челябинска. Главное, чтобы поезда ходили…Время сейчас уж слишком ненадежное.…Ну а до Ново-Николаевска я меркую, вы дня за три, четыре не торопясь и доберетесь. Старик раскурил свою заветную трубочку и, неспешно продолжил. - Особо любопытным, или допустим патрулю какому, скажитесь молодоженами. Мол, на Крещенье обвенчались. Я Наталии в душегрейку бумажонку под булавку на всякий случай спрятал, якобы об венчании в церкви при станции Тайга. Ее только в самом крайнем случае предъявляйте, потому как липа откровенная. Сохатый выбил прокуренную трубку и обстоятельно, трижды и Ивана и внучку, расцеловал. - Ну, с Богом. Он перекрестил молодых и еще долго стоял и смотрел им в спину. Смотрел до тех пор, пока за ними не сомкнулись тяжелые, темно-зеленые лапы дальних пихт. Потоптавшись еще с минуту, Петр Григорьевич устало вздохнул и, сняв с головы заиндевелую на морозце богатырку, направился в дом. На столе, купаясь в лучах солнца, проникающих сквозь небольшое оконце, лежал, небольшой, килограммовый, банковский слиток золота. Старик присел на протяжно скрипнувший табурет и, уронив тяжелую голову на широко распахнутую ладонь, притих, задумавшись, изредка бросая недовольные взгляды на громко тикающие ходики, висящие на стене напротив. Неожиданно в дверь громко постучали: сначала три раза, потом через мгновенье еще два… - Входи, Шкворень. Не заперто… Проговорил Петр Григорьевич и, нагнувшись, достал из-под стола полуштоф с настойкой. В сенях завозились, зашумели и в избу вошли два мужика, тепло и надежно одетых в полушубки черной и рыжей кожи, в треухи мохнатого бурого меха и варежках сшитых из овчины. Судя по тому, что на ногах их были лишь казачьи шаровары с малиновыми лампасами, заправленные в длинные, мохнатые носки ручной вязки, разулись мужики в сенях. Похожи они были друг на друга необычайно: оба высокие, бородатые, широкие в плечах и шумные, лишь у одного из них в глазах чудилось что-то татарское.…Кстати именно он и оказался Шкворнем. - Здравствуй, Расстрига. Ты нас никак зазывал? Вот мы с Яковом и пришли… …- Пришли они… Заворчал Сохатый, кивком головы приглашая гостей присаживаться рядом с ним. - Я из-за вас весь запас дегтя в печи спалил, дожидаясь, когда мои дружки дым черный заприметят.…Сподобились, мать вашу… - Да ты не ругайся, Петруша. Миролюбиво бросил доселе молчаливый Яков. -Как дым твой увидали, так сразу же и к тебе… Ты лучше скажи нам, то, что у тебя на столе, это и в самом деле золото, или так, кукла, какая? Петр Григорьевич, чуткими пальцами прошелся по слитку и безымянным, погладив двуглавого орла выбитого на клейме, заговорил, непроизвольно понизив голос. - Если у нас, братушки все завяжется как надо, то уже по весне, нам на троих достанется 9 берковцев, 7 пудов и два фунта чистого золота в таких же слитках и николаевских червонцах… - Это сколько ж всего, Расстрига, получается?... Прошептал пораженный Шкворень. - Что-то я с мороза и не соображу… - Да что здесь соображать!? Хмыкнул снисходительно Петр Григорьевич, разливая настойку по трем стаканам. -Примерно по пятьсот кило на человека… …- Ах ёб… Поперхнулся Яков и машинально, словно воду проглотил крепчайшую настойку. - Ты милок, в избе - то не ругайся.…Это тебе не малина, какая, а мой дом, между прочем освященный. Иконы опять же…Бога побойся, Яшенька. - Ты прости его, Петр Григорьевич. Примирительно проговорил, потянулся к стакану Шкворень… - Молод еще.…Под прокурором не хаживал. На хозяина не вкалывал.…Одно слово - фраер. Мужики выпили и, закусив сопливыми груздями, замолчали. Хозяин налил еще по одной и, достав трубку, бросил великодушно. - Можете курить ребятки… После чего поднялся, подошел к небольшому иконостасу и, покопавшись на полочке, достал оттуда бумажонку с тщательно перерисованной картой штабс-ротмистра. - Случилось нам с Натахой спасти по осени загибающегося от испанки офицеришку. Мужик в Челябинск пробирался да занемог…Ну а при нем этот слиточек и карта, где показано место, где отступающий Колчак, часть золотого запаса России припрятал. Я этого штабс-ротмистра выходил, а внучка возьми да и ляпни, что, мол, я, то бишь дед ее, не просто мужик, а бывший профессор из Петербурга… Это она дурочка, про ту грамоту вспомнила, что я в свое время у Екатеринбургского профессора из-за золоченой рамки с квартиры его попятил…Ну вот после этого мне офицер все про клад да и поведал…За своего принял… Старик расхохотался и, вытирая выступившие слезы, прохрипел… - Если б вы только знали, с каким трудом мне приходилось вид делать, будто б я всю его ахинею что он на французском нес, понимаю… А я, кроме как mon chere и ничего не слыхивал.…Церковно-приходская школа это вам не университет. Нахватался я, правда, в свое время разных словечек от сокамерника – брачного афериста, ан все одно- образования так себе… - Слушай, Сохатый…- Начал, было, Шкворень, разглядывая карту. – А что нам мешает сейчас золото откопать, карта-то я гляжу, подробно составлена. - Безнадега… Вновь наливая спирт по стаканам, вздохнул старик покачивая головой. - Пока мальчонка без памяти валялся я в те места, что на карте указанны, наведался…Без точных координат, без цифр и прочей научной лобуды, не стоит и браться…Слишком большой допуск…Сибирь огромна, всю не перелопатишь. Да и куда спешить? Вот он в Челябинск проберется, на свою карту все разметки проставит, с точностью до метра, вот тогда уж и займемся… - Ну а нам со Шкворнем что делать? Разочарованно отбрасывая карту, спросил Яков.… Ждать пока офицер сюда сам с картой возвернется.…А вдруг нет!? - Вам?- хрустнул грибком Петр Григорьевич и отодвинул полуштоф в строну. - Вам дети мои с этого дня придется стать его ангелами хранителями. От всяческой опасности оберегать: от патрулей красноперых, от гоп-стопников разномастных, от мокрушников.… Пока на карте вся разметка им закончена не будет, с него, да и с внучки моей – волосок упасть не должен… Ну а потом, то, что будет с ним, потом, меня меньше всего волнует…Внучку и новую карту доставите ко мне и я думаю к маю – июню, можно будет собираться за нашим рыжьем… Лопаты и ломы я к тому времени достану… - Ну а где они сейчас, офицер твой, да внучка? Тайга большая, а вдруг, да и не найдем? - Найдете! Жесткая ладонь старика хлобыстнула по столу. - Найдете. Я их по утру в сторону Ново - Николаевска послал…Ну а вы, через Маталассах, на снегоступах до станции, раньше их окажетесь… Ну как уяснили? - Уяснили, Петр Григорьевич – за всех ответил Шкворень и направился к сеням… - Наталью сберегите!- крикнул им вслед Сохатый и как только за мужиками захлопнулась дверь, трижды перекрестился, обстоятельно, двумя перстами… К большой, талантливо выполненной панораме « Виды дореволюционного Челябинска», возле которой стоял Вячеслав Олегович, подошла молодая, темноволосая женщина, довольно симпатичная на первый взгляд. Общее впечатление ее внешности портили, пожалуй, слегка коротковатые ноги и широковатый зад. - Чисто еврейская фигура. Подумал офицер и перевел взгляд на лицо подошедшей. Заметив под слегка вислым носом намек на усы, слегка подкорректировал свой вывод о национальности женщины. -Хотя вполне себе может быть и татарочка, Мелькнуло у него в голове. - На Урале полно татар.…Встречаются даже и крещенные. - Здравствуйте. Голос женщины, низкий и тихий прервал его размышления.- Мне передали, что вы хотели меня видеть…Я директор Челябинского краеведческого музея, Надежда Марковна Бык. Здравствуйте. - Значит все ж таки евреечка. Мысленно констатировал Вячеслав Олегович и на пару секунд помаячил перед ее лицом приоткрытой красненькой книжечкой. - Вячеслав Олегович Речкалов. Начальник отдела ФСБ Москвы. Вы могли бы мне уделить несколько минут вашего драгоценного времени. - Да-да, конечно… Растерялась Надежда Марковна. – Мы можем пройти в мой кабинет… На ее лице, неожиданно побледневшем, явственно читались недоумение и плохо прикрытый страх. Кабинет директора располагался в полуподвале, в небольшой комнатке похожей на келью, с окошком, забранном толстенными прутьями старинной решетки. Впрочем, иначе и не могло быть, так как и сам краеведческий музей расположился в старинном церковном здании, с которого надо полагать в годы борьбы с религиозным опиумом, были содраны все купола. Комнатка чем-то напоминала склад пункта приема забытых вещей. Все свободное пространство в ней, кроме стола, небольшого кресла за ним и старинного венского стула, было занято самым невообразимым старинным, а то и просто поломанным хламом. Несколько патефонов сваленных один на другой, два желтых, в трещинах и сколах бивня мамонта, чучело императорского пингвина без одной лапы и кроме всего этого по стенам картины, иконы, гравюры. На столе парочка современных фотографий в рамках, где сама Надежда Марковна изображалась то с девочкой лет пяти на руках, то с той же девочкой (наверняка дочь) но уже на коленях. - А бабенка, судя по всему мать одиночка…- подумал Речкалов, располагаясь на скрипящем венском стуле. -…Ну и чем моя скромная персона могла заинтересовать московское ФСБ? Стараясь не показывать страха, поинтересовалась женщина, усаживаясь напротив. Вячеслав Олегович взял лежащий на столе бронзовый наконечник копья с приклеенной к нему маленькой белой биркой под номером двадцать четыре, и повертев его в руках спросил, пристально глядя в глаза директорше. – Скажите, милейшая Надежда Марковна, кто за последние двое суток из приезжих мужчин, имел с вами аудиенцию и какие вопросы он вам задавал? Красавчик Речкалов, придал своему лицу настолько безразличное выражение, что любой на месте этой женщины, понял бы сразу, что все и вся нашим органам известно досконально и вопросы эти не более чем формальность. - Так что, дорогая вы наша Надежда Марковна? Мне повторить мой вопрос или довольно, вы и так все скажете? - Слушайте, как вас там, Вячеслав Олегович кажется!? Вспылила вдруг Бык. – Как вы со мной разговариваете!? В какой интонации!? Кто вам дал на это права!? Женщина вскочила, но под тяжелым взглядом начальника отдела ФСБ, медленно опустилась в кресло… - Вы что ж думаете, что сейчас старые времена? Что вашу контору по-прежнему нужно опасаться? Что вы с вашими коллегами всесильны? Нет! Сейчас не тридцать седьмой год.…Все изменилось,…и уходите, я не хочу с вами продолжать разговор в таком ключе.…Уходите. - Вы правы, госпожа Бык, сейчас не тридцать седьмой год! Бросил Речкалов жестко, при этом рука его, держащая наконечник копья почти незаметно дернулась, и бронза распорола грудь чучелу пингвина стоящего позади женщины на широком подоконнике. - Раньше на вас бы завели дело. Долго и больно ломали бы суставы пальцев, не давали бы спать по ночам и поочередно насиловали в кабинете дознавателей. Голос Речкалова , почти ласковый, пугал своей фальшью… - И вы, несомненно, рассказали бы все что нужно.…Но к чему подобное членовредительство? В наше-то просвещенное время!? Нет…Это не гуманно. Пара кубиков темно-коричневой жидкости и все, вы, любезная Надежда Марковна, расскажите нам не только про человека, о котором я вас спрашиваю практически по-дружески, но и о том, когда и с кем вы вступали в аморальную лесбийскую связь… - Сидите, сидите. Я еще не закончил. Остановил он жалкую попытку Надежды Марковны, вскочить и сказать хоть слова в протест этому наглому обвинению. - Но иной раз и этого не требуется. Зачем тратить дорогостоящие медицинские препараты, приобретаемые нашим государством за границей за большие деньги? За валюту…. Можно просто на время, буквально на несколько дней изъять из вашей семьи, вашу же дочь…Просто и элегантно.…Тогда вы… - Не нужно! Прервала его женщина, вскакивая. - Не нужно…Я все расскажу. - Вот и ладушки.- Удовлетворенно улыбнулся Вячеслав Олегович и изобразил внимание. - Вчера ко мне приходил московский писатель, Владимир Андреевич Веревкин и интересовался всеми известными нам скульптурными изображениями ангелов, из тех, что были установлены где либо на территории города Челябинска конца девятнадцатого и начала двадцатого веков … - Ангелов?.. И зачем это ему? - Да – да.…Именно ангелов…Я не знаю зачем, наверное, для книги.…Ну, я и перечислила… …- Славно…- Задумчиво проговорил Речкалов, включая диктофон в кармане пиджака.…Быть может, вы вспомните, и расскажите мне все то, что рассказали ему вчера? А Надежда Марковна, расскажите? - Расскажу…- Проговорила потерянно женщина и обессилено расплакалась. Вчерашний писатель ей определенно понравился…Ей даже на миг показалось… - Расскажу. Я все расскажу… *** Уже четвертые сутки, Наташа и Иван Веревкин, шли по тайге, параллельно транссибирской железной дороги… Наст был настолько прочен, что им практически не приходилось пользоваться снегоступами, почти насильно притороченными заботливым Сохатым к заплечному мешку молодого офицера. Наташа (вот уж истинно дитя природы) по каким-то своим приметам уверенно шла в сторону Ново- Николаевска, не отдаляясь и не приближаясь к железной дороге больше чем на пять верст, загодя огибая коварные бездонные болота покрытые блестящим сверкающим на солнце снегом или опасные для ног припорошенные каменистые осыпи. Первое время, молодой штабс-ротмистр на правах мужчины и офицера, пытался сам руководить экспедицией. Но когда он неожиданно, по самые плечи, провалился в сыпучую снежную крупчатку, которой был заполнен небольшой буерак, практически незаметный среди стволов пихт и елей и с четверть часа, под звонкий, отдающий издевкой девичий смех безуспешно пытался выбраться на твердую почву, желание это у Веревкина, как ни странно сразу же исчезло. Вообще что-то странное происходило в душе молодого человека. Толи присутствие рядом прекрасной таежницы, толи от переполнявшего все его существо понимание столь важной миссии возложенной на него адмиралом, толи просто от избытка здоровья и доброго настроения, но все что его окружало, казалось ему необычайно красивым и значимым. Да и в словах штабс-ротмистра в последнее время постоянно звучали лишь превосходные формы. - Наташенька!- Кричал Иван Веревкин, забравшись на невысокий утес красного гранита и вытянув вперед руку в светлых голицах. - Посмотрите вокруг, какая красота! Какая бесконечно мудрая природа вокруг нас! Вы только взгляните, как прекрасен восход светила над этими, припорошенными снегом кедрами! Вот мне уже двадцать пять лет. Я мужчина и боевой офицер.…А что я перед этой вечной тайгой? Так, букашка какая-то, божья коровка несчастная, не более того… - Спускайся вниз, божья коровка! Смеялась Наташа, колдуя возле небольшого костерка, разложенного между двух валунов лежащих у подножья утеса. - Спускайся. Чай простынет. А что за интерес холодную воду хлебать? К тому времени, когда вспотевший и раскрасневшийся молодой человек наконец-то спустился вниз, возле костра, на расстеленной прямо по снегу скатерти, девушка уже успела разложить приготовленный завтрак. На вощеной бумаге исходили соком изжаренные на углях перепелки. Тонко нарезанная копченая рыба радужно поблескивала на аккуратных срезах, а в котелке кудрявился паром свежезаваренный чай. - Вы просто волшебница, Наташа! Воскликнул Иван, устраиваясь поудобнее на стопку из пихтовых лап, загодя приготовленных девушкой. - Но когда же вы умудрились раздобыть эту чудную дичь? Поразился он, сторожко разрывая горячую с огня птицу. – Я сегодня не слышал выстрелов… Наташа, порозовевшая от похвалы, улыбнулась слегка кокетничая. - Спать нужно меньше, господин штабс-ротмистр. Тем более что куропаток я взяла на обычный силок…Глупая птица куропатка. Девушка осуждающе покачала головкой и присаживаясь напротив закончила. - Тем более что праздник сегодня, Благовещенье.…Вот мне и захотелось вас угостить получше… - …И правильно, что захотелось! Рассмеялся Иван. Наташа фыркнула и рассмеялась за ним следом… Они уже выпили чай, когда Веревкин вдруг заметил, что девушка, что-то уж слишком часто осматривается по сторонам, да и карабин свой, образца 1909 года, она расположила аккурат рядом со своей правой рукой: треснет вдруг веточка, а он уже у нее и на изготовке… - Что случилось Наташа? Офицер все ж таки не утерпел с вопросом… - Ты чего-то боишься? - Бойся не бойся, а року не миновать… Уже не скрываясь, осмотрелась девушка и непонимающе хмыкнула. - Странно. Вторые сутки такое ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Ровно волки.…Но не волки. Те давно бы уже ближе подошли. Нет. Тут что-то другое? Тут, либо люди, либо я рядом с вами, такой же неумехой, как и вы стала… Она рассмеялась, упаковала остатки завтрака в мешок и, забросав костер снегом, двинулась вперед, аккуратно и заботливо придерживая хлесткие ветви молодых елей. Щадила шедшего за ней Ивана Веревкина. Штабс-ротмистр шел за девушкой, любуясь ее ладной даже в полушубке, фигуркой, мысленно сожалея, что ничего не помнит о той ночи, когда Наташа согревала его своим телом. Внезапно раздался гудок паровоза и только тут офицер понял, что они уже практически добрались до Ново-Николаевска. *** - Итак, господа подельники, что же мы имеем? Вячеслав Олегович посмотрел на своих помощников и, поморщившись, вновь включил диктофон на воспроизведение. … «До нашего времени сохранилось упоминание трех скульптурных изображений ангела установленных в Челябинске до семнадцатого года». Голос директорши музея звучал устало и глухо. - Первый ангел, выполненный из черного лабрадорита, был установлен в 1911 году на деньги городского купечества в сквере на «Пьяном острове». Скульптура изображала сидящего на камне ангела с пастушьей дудочкой в правой руке. Вместе с постаментом скульптура достигала двух с половиной метров. Ровно через год скрипач Янис Илзе, первая скрипка симфонического оркестра под руководством Моргулиса, отстрелил из револьвера обе руки и голову ангелу. После чего скульптуру сбросили в реку Миасс, где она, скорее всего и находится до сих пор. Второй ангел из розоватого ракушечника был установлен на могиле капитанши Приходько, но уже через три месяца был продан проезжавшим мимо цыганам за десять с полтиной рублей родным сыном вышеупомянутой капитанши – Борисом Приходько, учащимся Пермской мужской гимназии. Третий ангел из белого мрамора был установлен на верху готического фронтона, на крыше католического храма Непорочного Зачатия Девы Марии, по центру, на коньке между двумя башенками – звонницами. Что интересно: в первые годы существования костела беломраморный ангел был украден и впоследствии заменен на точно такой же, но чугунный. Костел был построен на улице Спартака, напротив бывшей ткацкой фабрики… Кстати, по словам Владимира Андреевича Веревкина, он в понедельник собирался посетить архив Челябинский филиал управления государственными архивами НКВД СССР»… … Вячеслав Олегович, задумчиво поглаживая матовый корпус диктофона пробормотал озадаченно. - Интересно, на кой ляд ему сдался ангел? Ну ладно, потом разбенремся… После чего легко поднялся из кресла, при полном молчании своих коллег совершил круг по периметру гостиничного номера и закончил, внимательно всматриваясь в лиловый сумерек за окном. - В понедельник, с самого утра, наблюдение за дверью в помещение архива. Адрес я вам дам утром. Как только объект покинет архив, садитесь ему на хвост и постоянное наблюдение. Нужна будет машина - наймите, возьмите в прокат, угоните, наконец… Одним словом каждый его шаг должен быть нам известным.…И не дай Бог ребятки, вы облажаетесь и в этот раз.…Сгною…Нет, сначала уволю, а потом сгною! *** Иван Веревкин ошибся. До города было еще версты три, а паровоз подал сигнал перед въездом на железнодорожный мост через реку Омь, к которому они подошли с левой стороны. Ново - Николаевск отсюда, с этого берега реки, был почти не виден и лишь купол привокзальной церкви светлился голубым на фоне серого низкого неба. - Ну что Иван, посмотрим, ошибалась ли я когда говорила тебе про странные свои ощущения? Хмыкнула Наташа и вступила на шершавый, ноздреватый лед. - Сейчас посмотрим, что это за волки… Она пошла на удивление скоро, чуть-чуть забирая в бок, в сторону моста и Штабс-ротмистру ничего не оставалось, как последовать за ней, хотя откровенно говоря, он и побаивался идти по как ему казалось слабому уже льду. - Не бойтесь, ваше благородие, Рассмеялась девушка обернувшись. - Лед еще очень толстый, с метр толщиной будет. Тройку с санями запросто выдержит… Она посмеивалась, хотя от ее острого взгляда охотницы выросшей в тайге не остались незамеченными и два человека, вышедшие на лед вслед за ними, хотя и метров на двести ниже по течению…Одна из фигур, двигалась как-то кособоко, с явным трудом… - Как чувствовала вчера, что он был не один.…Как чувствовала… Прошептала Наташа и непроизвольно ускорила шаг. Двое, заметив это, засуетились и задергались, один из них сдернул со спины лыжи. - Ну, это ты напрасно дяденька. – Девушка коротко хохотнула и, опустившись на одно колено, почти не целясь, выстрелила. Лыжа в руках незнакомца лопнула надвое, а пуля на излете попала кособокому в ногу, чуть ниже колена. Наташа, рассмеялась и, перекинув карабин за спину, проговорила вполголоса. -Спасибо тебе Петр Григорьевич за науку, спасибо тебе, дедушка. Эхо выстрела еще крутилось над заледенелой рекой, а девушка, подбежав к молодому офицеру и подхватив его за руку, радостно проговорила, гордо глядя ему в глаза. Ну как, Ванечка…Ловко я с ними!? Если бы эти двое, были ближе к Наташе и ее спутнику, то те, несомненно, сквозь стоны и мат Якова, услышали бы много интересного для себя… …- Слушай Шкворень, я убью эту суку….****ью буду, убью! Она же мне вторую ногу продырявила, собака! -Даже думать забудь, Яшка. Пробурчал Шкворень, ремнем перетягивая ногу товарища чуть выше раны. Расстрига за свою внучку тебя на ленточки распустит. Ему кореша порешить, что высморкаться. Про Сохатого на Нерчинской каторге до сих пор песни поют.…Сколько на нем душ убитых числится, одному богу известно…Его даже вооруженные надзиратели и те боялись с ним один на один оставаться. - Ты так говоришь, Шкворень, от того, что баба эта не тебя ранила, а меня… Яков скрипел зубами и шипел, пока товарищ его накладывал тугую повязку ему на ногу. - Да хватит ныть, Яшенька. Ни так уж тебе и больно. Наташка стрелок отменный, каждую зиму белкует, и удачно белкует…. В колено твое, либо в яйца, внучка Сохатого на раз попала бы. А раз не попала, значит не очень – то и хотела. Развылся ровно девка малая. Да ты я маркую, небось, решил, что судьба на тебя глаз положила, раз и сегодня и вчера пуля Наташкина, тебе, на ногах лишь кожу порвала, да и то слегонца, больше для острастки. …Ни одна косточка не перебита и обе пули навылет… Чудак человек, …Сам понимать должен, где твоя лапа, а где беличий глаз? - Да Шкворень, тебя послушаешь, я должен девице это еще и спасибо сказать, что она мне зеленкой лоб не помазала. Не грохнула меня. - Да Яшка.…Надо будет и в ноги упадешь и поблагодаришь . А пока тебе наоборот профит вышел…Теперь тебе сам Расстрига должен…, А это дорогого стоит. Так что сотри мурсалку и вставай. Нам в Челябинске раньше этих голубков оказаться надо…Вставай. Обопрись на меня и потопали… …Городишко поразил Веревкина своими малыми размерами и убогостью. На фоне маленьких, одноэтажных изб, даже двухэтажные дома купцов казались большими и роскошными. На привокзальной площади, на уродливо сколоченной скамье прямо напротив аптеки, дремала пара извозчиков укутанных в безразмерные тулупы. Лошадки их, заиндевелые, с желтыми сосульками на скудных хвостах стоя дремали рядом, изредка поводя сонными мордами. На длинной кривой жерди, притороченной к водосточной трубе вокзала, вяло и лениво колыхалось полинялое, блекло-розовое полотнище. Вдоль улицы Михайловской (как гласила жестяная табличка) вразнобой шествовало отделение красноармейцев человек из двадцати, одетых разномастно и хаотично. Русские рыжеватые шинели соседствовали с серыми австрийскими и чехословацкими. Кто-то шлепал по разбитой мостовой сапогами, кто-то ботинками с обмотками. Среди домов, в дымах и пару дыхания красноармейцев, бултыхались странные слова незнакомой Ивану Веревкину песни. «Эх, яблочко, да с голубикою, Подходи ко мне буржуй, глазик выколю! Глазик выколю, другой останется, Что бы знал говно, кому кланяться! Эх яблочко, да сбоку зелено, Колчаку через Урал, ходить не велено». Из-за угла аптеки вышла дородная тетка с лохматым, словно у скопца подбородком. Татарская бархатная телогрейка с трудом сходилась у нее на тугом животе. В руках она тащила большую корзину, прикрытую промасленным полотенцем. - Пирожки! Кому горячие пирожки с кониной.…Перемечи учпочмаки! Горячие перемечи с кониной…Рубец! Горячий отварной рубец… - Нам, пожалуйста, парочку пирожков, мадам… Шутливо проговорил Иван и протянул торговке несколько бумажек покрупнее. - Какая я тебе мадам, казачок? Дробно рассмеялась женщина, поставив корзину на мостовую и уперев в бока красные обветренные кисти рук. - Небось, пару лет в глухом граю отсиживался, солдатик, коли не знаешь, что с бумажками этими уже с год как никто связываться не хочет…Ты бы мне еще мешок керенок предложил, жучило! Так что же вам, за вашу недоваренную конину, империал отвалить? Рассмеялся недоуменно штабс-ротмистр, оглядываясь на Наташу, стоявшую поодаль. - Зачем империал? Ты мне касатик хотя бы гривенник дай серебряный, или хошь, пару пяточков медных…Мне все едино, но монетками оно вернее будет… Мне купюры твои за безнадобностью. Ты милок в тайгу возвращайся…Там до сих пор, говорят, тунгусы бумажки с орлами страсть как любят…За них они тебе и белку и писца с радостью отдадут…Вот тогда ты ко мне со шкурками и приходи…Спросишь бабу Зину(я это, понял что ли?), тебе каждый укажет, где меня отыскать…Шкурки я возьму… Тетка перешла на шепот и, оглянувшись по сторонам, поинтересовалась как бы между прочим - А может быть ты парнишка, песочком богат, или положим марафетом? Только скажи.…Рассчитаюсь лучше, чем в банке…****ью буду! - Нет у нас ни песочка, ни марафету, бабуля. Укорил тетку Иван. А ругаться вообще стыдно. Рядом с вами девушка, а вы своими словами нас манкируете… - Подумаешь, какой благородный выискался, манкируют его, понимаешь ли… Фыркнула пренебрежительно торговка пирожками и подхватив корзину поспешила вдоль улицы, зычно рекламируя свой товар. - …Дяденька… Дрожащим голоском проговорила Наташа, обращаясь к пьяненькому железнодорожнику с задумчивым видом, стоящему возле круглой афишной тумбы. - Скажите, а как мне отыскать в вашем городе скупку или ломбард, какой? Подскажите, будьте добреньки… Железнодорожник расправил вислые, словно у старого моржа усы и, выхаркнув под ноги темный сгусток прокуренной мокроты, выдавил неожиданно писклявым срывающимся голосом. - Да тебе дочка нужно на Кузнецкую улицу, к бывшему коммерческому собранию. Там ломбард точно есть.…Третьего дня сам там был…Крест дедовский заложил. Серебряный. Раз объявили, что Бога больше нет, то и крест получается вроде бы и ни к чему… Он ткнул куда-то прокуренным пальцем и вновь припал к тумбе, где болтался пришпиленный листок какой-то прокламации… Наташа, а вслед за ней и Иван, повернули туда, куда указывал палец мастерового и в самом деле довольно быстро оказались вблизи одноэтажного, кирпичного домика, над дверью которого покачивалась небольшая зеленая вывеска на жести, оповещающая, что именно здесь находится ломбард, где под самым выгодным в городе процентом принимают от населения золотые, серебряные и прочие украшения. …После продолжительного стука, дверь в ломбард наконец-то открылась, но хозяин, невысокий, лысоватый мужичонка, заприметив на Иване непонятную то ли казацкую то ли военную экипировку, а в руках у Наташи завязанный в тряпье карабин, долго и торжественно клялся, что еще с семнадцатого года, он лично, Лев Яковлевич Махин, не принял по заклад даже высохшую муху, а уж про золотой самородок и говорить-то нечего. Подождав, когда поток заверений о полной добропорядочности и преданности лично товарищу Ленину и товарищу Троцкому, у Льва Яковлевича истек, Иван Веревкин положил небольшой самородок на прилавок и с интонацией знающего дело контрабандиста шепнул в заросшее темным волосом ухо. - Половину цены нас устроит… Махин шмыгнул носом и тут же исчез из комнаты за конторкой. Каким-то чудом вместе с ним исчез и самородок. Через минуту из соседней комнаты потянуло кислотой и почти сразу – табачным дымом. Лев Яковлевич появился перед молодыми людьми минут через пять, и внимательно осмотревшись (словно в его небольшом ломбарде смогли бы спрятаться нежелательные свидетели) спросил просто, по-домашнему. - И что желает молодая и красивая пара, за этот жалкий кусочек презренного металла? Продукты, вещи, а может быть деньги? Могу предложить керенки, дальневосточные, совзнаки наконец… Девушка выступила вперед и с видом опытной супруги, отвечающей за снабжение семьи (что, кстати, практически так и было), зашепталась с хозяином ломбарда. Совсем скоро, молодые люди уже возвратились на привокзальную площадь. В мешке за спиной у Ивана, булькала бутылка еще дореволюционного разлива хлебного вина, с залитым сургучом горлышком. Кусок деревенского сала в крупной соли и пара буханок относительно мягкого хлеба. Перекусив на скамейке в полутемном, прокуренном зале дрянного Ново - Николаевского вокзала, они отправились на перрон, где, судя по плотной толпе озлобленных пассажиров, ожидалось скорое прибытие состава. - Ну что, Наташенька, едем!? Стараясь перекричать гудок паровоза, шум выпускаемых паров и гомон толпы гаркнул Иван и схватив Наташу в охапку, ринулся к двери вагона… - Едем!- выдохнула счастливая девушка и, незаметно поцеловав Веревкина в заросшую щеку, покрепче обхватила его руками… - Едем! *** …Судя по всему, в архиве у писателя что-то не сложилось и уже в начале одиннадцатого, явно расстроенный, Владимир Андреевич Веревкин, изредка поглядывая на клочок бумаги, не торопясь направился к центральной площади города. - Хорошо устроились наши писатели… Недовольно брюзжал один из топтунов, следуя за прозаиком по противоположной, солнечной стороне улицы. Ему было отчаянно жарко в черном спортивном костюме и широкой кепке. Судя по нашлепке усов под носом, в этот раз он исполнял роль гостя, одной из кавказских республик .- Все люди как люди, сидят себе в офисе, работают.…А этот прозаик, так его мамашу, прогуливается постепенно в рабочее время, да еще мороженное жрет, гад. - Ладно, Валерка, угомонись… Пожурил его напарник, Сергей и вытер пот с лица ладонью левой руки. В правой он тащил теодолит и наверняка изображал из себя геодезиста. Хотя, что такое геодезист, да и заодно теодолит он представлял себе довольно смутно. - Ты тоже, между прочим, не руду плавишь… Нечего здесь из себя совестливого стахановца строить.…Сейчас доведем голубчика до гостиницы положим, да и отзвонимся шефу о выполнении.…А там глядишь, и рабочий день закончится… И по пиву… -…Хорошо бы…- протянул напарник и вдруг вскрикнул. - Стой Серега! Куда это он? Вот же гад… А «гад», неожиданно остановился как вкопанный и вдруг резко развернувшись, подошел к большому рекламному транспаранту, установленному возле табачной фабрики. На ярко-белом фоне тревожно-красными буквами сияла патриотичная надпись, выполненная отчего-то готическим шрифтом: «Уж если курить, так вдыхайте дымы отечества. Сигареты «Челябинские» - бренд проверенный десятилетиями». Внизу как водится, гораздо менее броскими буквами сообщалось о явном вреде курения. Сообщение выглядело неубедительным… Сергей, похоже, старший в этом тендеме, тот час же проявил необычайную активность: расщерив ноги у теодолита, он с важным видом на ленинский манер выбросил вперед руку и, игнорируя поток машин, направился к транспаранту. Водители отчаянно сигналя и несомненно матерясь, тем ни менее приостанавливались, пропуская желтую тужурку Сергея. В России всегда к наглому поведению пролетариата, занятого своим профессиональным делом, относились терпимо можно сказать благожелательно. Валерий заметался на противоположной стороне улицы, но вскоре успокоился и прислонившись к углу дома «задремал» как был стоя, к тому же на самом солнцепеке. - Собачья работа! Думал филлер, сквозь щелки полу зажмуренных глаз поглядывая на объект и своего нахрапистого напарника. А тот в двух шагах от писателя с умным видом установил треногу своего хитромудрого приспособления и, вынув из кармана оранжевой тужурки блокнот и карандаш и с умным видом начал делать какие-то записи, иногда с сомнением поглядывая в окуляр прибора, направленного в неизвестно куда. А Веревкин в это время, обхаживал какую-то замшелую старуху, громко смеясь и оживленно размахивая руками. Потом неожиданно замолчал и, всунув в карман замызганной старушечьей кофточки несколько смятых купюр, помог приподняться хозяйке этой самой кофточки и даже за локоток поддерживал ее, пока она не добрела до подъезда соседнего с табачной фабрикой дома. Дом кстати выглядел столь же старинным, как и здание фабрики…Минут через пятнадцать, старуха вышла из подъезда и передала прозаику небольшой кусочек картона - похоже, фотографию. Бросив взгляд на фотографию, Владимир Андреевич счастливо хохотнул и даже (вот же котяра) поцеловал сморщенную старушечью руку, а после чего неожиданно вынул рулетку и измерил рост женщины. Потом, резко выбросил руку и сев в подошедшую машину, громко и радостно приказал. - Гостиница «Южный Урал» пожалуйста. Машина уехала, а Сергей, забросив геодезический инструмент на плечо, махнул Валерию и неспешно направился к остановке автобуса. Меньше чем через час, узнав у портье гостиницы «Южный Урал», что московский писатель, Владимир Андреевич Веревкин и в самом деле проживает именно у них, приятели направились к шефу на доклад. День, похоже, удался и им и неугомонному литератору… *** Третьи сутки состав двигался вдоль заснеженной тайги. Ночами в вагоне было холодно и если и теплее, чем наружи, то не на много. Однако на первый взгляд нелицеприятные запахи пота, влажной овчины, чеснока, дешевого табаку и туалета, вносили в морозную вагонную сутолоку, хоть какое-то подобие нормального человеческого жилья. Давка и неразбериха, случившаяся в Ново-Николаевске, постепенно прошла. Пассажиры худо-бедно обустроились, расположились, кто, как сумел, и в вагоне воцарилось нечто напоминающее порядок. Иван с Натальей, умудрились занять одну нижнюю полку в самом центре вагона и почти всю дорогу проехали не без удобства: ночью спали валетом, прижавшись, друг к другу, для большего тепла спрятав ноги в рукава собственных полушубков. А в снятые для удобства пимы, прятали руки. Днями же крыша вагона так нагревалась на весеннем солнце, что становилось даже жарко… Стекло в окне над боковой полкой отсутствовало и вместо него красовался большой фанерный лист с приклеенной красочной афишей циркового номера тяжелоатлетов. «РУССКIЕ СИЛАЧИ БРАТЬЯ МЕДВЪДЕВЫ» Под багровыми с золотом буквами, красовались два силача в голубых костюмах. Один из них на своих плечах поднимал белую богато украшенную плюмажем и султанами лошадь, а другой одной рукой поднимал за ремни трех городовых в шинелях и при сапогах. На боку лошади какой-то остряк химическим карандашом процарапал слово Антанта. Наташа часами могла разглядывать этот плакат. В конце концов, штабс-ротмистр с явной долей ревности в голосе спросил у девушки как бы, между прочим. - Что Наташа, вам, похоже, понравились эти богатыри? – Ну, что ты. Со смехом отмахнулась она и бросив на Ивана взгляд полный укоризны… - Просто интересно, а что написано над этими картинками? - Как!? – Пораженный догадкой воскликнул Веревкин. - Да разве ж вы читать не умеете? А как же ваш дедушка, профессор Сохатый, отчего же он вас грамоте не обучил? Вот странно-то… В душе молодого офицера невольно шевельнулось что-то похожее на сомнение.… Он мысленно попытался перенестись в избу Сохатого, но в памяти ничего похожего на наличие у старого ученого книг, учебников или тетрадей, не приходило. Разве что псалтырь.…Да и тот открывался Петром Григорьевичем крайне редко. - Странно.… Снова повторил Иван, вглядываясь в милое личико девушки. -А, пустое! Отмахнулся он и даже несколько развеселился. - Уж если я в своей части, смог из неграмотных мужиков за короткий срок делать приличных солдат, то из тебя я вот увидишь рано или поздно сделаю такую образованную барышню, что твой дедушка тебя и не признает. Я тебя еще и французскому языку обучу…Слово офицера! Он даже приподнялся и тут же довольно больно, а что самое обидное, громко, ударился головой о верхнюю полку. - Тише ты, офицер! Девушка приложила прохладный пальчик к его губам… - Ты бы еще прокричал: слово дворянина… Она тихо рассмеялась, а Веревкин неожиданно поцеловал ее палец и так же неожиданно покраснел. - Да, Да Наташенька. Вы как всегда правы.…На ближайшей станции он вместо кипятка принес томик стихов Северянина «Громокипящий кубок», в издании «Гриф», невесть каким чудом занесенный на небольшой пристанционный рынок. …Наташа, с ногами забравшись на полку и обняв колени, восторженно слушала молодого офицера, с чувством, на память, слегка растягивая гласные декламирующего стихи. Это было у моря, где ажурная пена, Где встречается редко городской экипаж... Королева играла - в башне замка - Шопена, И, внимая Шопену, полюбил ее паж. Было все очень просто, было все очень мило: Королева просила перерезать гранат, И дала половину, и пажа истомила, И пажа полюбила, вся в мотивах сонат. А потом отдавалась, отдавалась грозово, До восхода рабыней проспала госпожа... Это было у моря, где волна бирюзова, Где ажурная пена и соната пажа. Солнце, откровенно глазевшее в вагонное окно, запутавшись в волнистых светлых волосах Веревкина, необычайным образом преобразило всю его внешность. Девушка поймала себя на том, что откровенно любуется им, и что он сейчас, в этом солнечном ореоле до странной, страшной очевидности, схож с ангелом. - Ты мой ангел, Ванечка…Ты мой… Раз за разом шептали ее потрескавшиеся от мороза губы, а он, он не слышал ее, он читал ей Северянина... - Вам понравилось, Наташа? Иван отложил сборник и взглянул на девушку. Она подняла голову и, прищурив от солнца, глаза необычайно красивого, голубоватого с прозеленью цвета, кивнула головой, а после слегка конфузясь Спросила. - Ванечка…А кто такой паж? " *** Вячеслав Олегович вместе со своими помощниками сидел под голубыми елями на жесткой, припорошенной опавшей иглой скамье и размышлял. Сергей и Валера, выговорившись, неторопливо попивали пиво из скользких запотевших бутылок и закусывали пончиками, обильно припорошенными сахарной пудрой. - Нет.- Мотнул головой Сергей. -Зря мы купили пончики. Точно зря.…Надо было купить чебуреки или беляши…Сахарная пудра к пиву как-то не очень.…Так себе, одним словом… - Это точно. Осматривая последний пончик, сытно проговорил Валерий и, подумав мгновенье, все ж таки убрал его в промасленный бумажный пакет… Молодые люди закурили, и блаженно вытянув ноги, устало и сытно, поглядывая на начальника, умолкли… - Значит, говоришь, он старуху рулеткой измерил? Говоришь прямо как гробовщик? Ну-ну,…а что было на снимке? Церковь какая-то.…Нет, Сережа, то не церковь, то надо полагать костел был католический на фотографии изображен.…И рядом с ней наверняка была сфотографирована эта самая старуха.…Разумеется, в детстве…Хитер наш писатель, нечего сказать.…Решил размеры разрушенного костела определить при помощи фотографии…молодец…Соотношение так сказать фигуры человека к высоте здания. Вячеслав Олегович закурил и повеселевшим голосом проговорил, оглядывая своих помощников…- Дело, похоже, близится к концу.…Да, похоже.…Если наш писатель и дальше будет так же работать, как и сейчас, то мне думается, осенью можно подумать о приобретении недвижимости за бугром… впрочем, не стоит торопить события. Я думаю, завтра нам придется навестить номер господина Веревкина. И желательно, когда этого самого господина в номере не будет.…Уяснили, господа наружные наблюдатели? …Неожиданно, под вечер, верстах в пятидесяти от Челябинска, состав остановился. Вокруг заснеженная степь, лиловый в сумерках снег, да чуть заметные огоньки далеко впереди. Пассажиры в вагоне уже мало по малу готовились ко сну и к остановке отнеслись вполне равнодушно – мало ли по какой причине, в это смутное время могли остановить поезд? Начальству оно завсегда виднее.…Вдоль вагона высекая подковами гравий из насыпи, пролетели две лошади с всадниками темными, ровно призраки. Кто-то истошно в самом конце состава прокричал «Облава братцы!», раздались три винтовочных выстрела, и вновь вечерняя тишина упала на вагонные крыши. Вскорости, между полусонными пассажирами наметилось какое-то движение. Впереди с фонарем в руках плелся высокий флегматичный красноармеец в расстегнутой шинели и при маузере, а вслед за ним, покачиваясь при ходьбе, двигалось два сурового вида матросика(отчего-то их вид здесь далеко от моря показался штабс-ротмистру несколько маскарадным) выборочно проверяющих документы. «Филькину грамоту» о венчании в сельской церкви, заготовленную Сохатым для молодых людей, матросики разглядывали довольно долго, поглядывая то на Наташу, то на Ивана, но в конце концов, козырнули и двинулись дальше. Иван Веревкин, чей карабин лежал прямо перед глазами у матросов, лишь небрежно прикрытый полушубком, даже вспотел от напряжения. Он, несомненно, смог бы разобраться с этой троицей, но, сколько красноармейцев находится на улице, да и как прорываться в Челябинск, через голую степь, без лошади, с одним карабином и девушкой в придачу он, откровенно говоря, не знал… Но похоже, что патруль знал кого искать и от того писулька дедовская их особо не взволновало. Вскоре за матросами закрылась вагонная дверь и публика успокоилась, а ближе к полуночи и состав тронулся… …Еще в вагоне, не доезжая Челябинска, при блеклом свете огарка церковной свечки, Наташа переобулась в невысокие, расшитые бисером унты, а свои валенки она передала Ивану, что бы тот как смог замаскировал карабин. То, что легко прошло на станции Тайга, то недопустимо было в большом уездном городе. Впрочем, когда паровоз устало, исходил горячим, шумным паром на перроне старинного Челябинского вокзала, было еще очень темно – света двух газовых фонарей было явно недостаточно… - Наташенька, Офицер обхватил растерявшуюся девушку и довольно ощутимо тряханул ее. - Вы, вы чувствуете, как здесь пахнет? Вы чувствуете, чем здесь так хорошо, так превосходно пахнет!? Он подхватил ее в охапку и весело закружился с ней под недоуменные взгляды не выспавшихся пассажиров, спешащих мимо них на привокзальную площадь. -И чем же здесь так по-особому пахнет? Девушка старательно принюхалась и даже чихнула от усердия. - Ну да, коксом, углем, стоялой водой и еще, еще туалетом… - Да что вы такое говорите, Наташенька!? Не на шутку возмутился Иван. - Здесь пахнет моим родным городом! А туалет…Что туалет? Это все неважно.…Это все совсем, совсем не важно. Главное, что мы приехали…Скорее, скорее пойдемте. Нужно еще найти извозчика.…Пойдемте… Молодой человек повлек за собой смеющуюся, слегка упирающуюся девушку через душный вокзал, скамейки которого были битком забиты спящими пассажирами, плачущими детьми, нищими беженцами, бродягами, мешками и баулами… На привокзальной площади уже никого из прибывших пассажиров не было. Впрочем, как не было и извозчиков и лишь сонный запорошенный снегом красноармеец, стоял, безвольно прислонившись к двери бывшей блинной, а теперь если верить черной табличке – привокзальному отделению городской ЧК. - А раньше здесь можно было покушать в любое время суток… Вздохнул офицер и приподняв воротник Наташиного полушубка, взял ее за руку. S'il vous pla;t, ma ch;re fille, ne pr;tant pas attention aux odeurs, suivez le chef d'tat-major Ivan Веревкин, dans la maison o; il est n; et a grandi.** Слегка переигрывая, произнес он важно и по заснеженным темным улицам повел девушку в сторону заречья. …Чем ближе Иван Веревкин подходил к небольшой, некогда очень опрятной городской усадьбе своей матери, тем меньше в нем оставалось уверенности застать ее в живых. Отца своего, Тита Александровича, он почти не помнил, так как помер тот от грудной жабы, когда Ванюша еще, и сидеть-то, нормально не сподобился, но мать Ванечки, тем ни менее умудрилась так обустроить уклад в усадьбе, что отсутствие мужчины в доме было практически незаметно. Единственная память об отце была сабля Златоустовской ковки, трепетно хранимая матушкой и столь бесславно потерянная Иваном, где-то в сибирских снегах, да портрет маслом, кистей местного живописца, выполненный хоть и старательно, но без искры Божьей. Портрет висел над каминной доской, где матушка всегда в ожидании единственного наследника хранила в сухости табак да несколько трубок из особо любимых ее сыночком Иванушкой. Сколько себя Иван себя помнит, в зимнюю пору, двор усадьбы был выскоблен до мостовой, а сугробы лежали повдоль дорожек аккуратными треугольными валами, пирамидками, иной раз в рост человека. Сейчас же в дрожащей утренней серости перед ним встала картина безрадостная до омерзения. От флигеля, где в свое время проживал дворник со своей семьей, к дому вела лишь небольшая вытоптанная тропа, а снег вдоль нее изгажен желтыми вензелями мочи, да заиндевелыми белесыми экскрементами. - Интересно, какая же сука весь снег во дворе обосрала? Озлобился штабс-ротмистр, а догадливая Наташа уже протягивала ему карабин. - ...Merci, ma fille...- шепнул не задумываясь, молодой человек и спрятав перчатки в карман полушубка, стараясь не скрипеть снегом, приблизился к двери. «С одесского кичмана Бежали два уркана, Бежали два уркана тай на волю. В Вапняровской малине они остановились, Они остановились отдохнуть. Товарищ, товарищ, болят мои раны, Болят мои раны в глыбоке... Одна вже заживает, Другая нарывает, А третия застряла у в боке. Товарищ, товарищ, скажи моей ты маме, Что сын ее погибнул на посте... И с шашкою в рукою, С метелкой у другою И с песнею веселой на губе»... Жизнь в таежной избушке Сохатого приучила Ивана к размеренным, осмысленным и отчасти ленивым действиям. Вот и сейчас, он как мог осторожно приоткрыл дверь и неслышно ступая в валенках, минуя людскую, прошел в «каминную залу», как шутливо говаривала его маменька. Сейчас в каминной было жарко натоплено, впрочем, это и не удивительно: почти весь паркет в комнате оказался нещадно содран, и даже толстые лаги кое-где были основательно потюканные топором. В углу, между камином и стеной, задрав редкую бороденку к потолку, исходил храпом дворник Веревкиных – старик Василий Клепиков. А в дальнем углу комнаты за инкрустированным карельской березой столом, гужевали незнакомые Ивану мужики. По виду - полное отрепье: мазурики. Один из них, похоже, самый трезвый, увидев вышедшего из тени Штабс-ротмистра, отбросил гитару и схватив со стола обрез выстрелил в Ивана. Рука подвела гитариста и картечь, порушив лепнину потолка, лишь припорошила офицера гипсовой пылью. Выстрел мазурика, казалось разбудил в Иване Веревкине дремлющего профессионального военного, хотя может быть стоящая за ним девушка и ответственность за ее жизнь сыграли большую роль в пробуждении инстинктов офицера. Одним словом все пять патронов выпущенные штабс-ротмистром из карабина, нашли свою цель. Гитарист, как наиболее живучий из всех, схлопотал две пули… Пороховой дым еще не рассеялся под потолком каминной, а в углу стоя на коленях уже отбивал частые поклоны, враз протрезвевший дворник. - Барин, Господи ты, Боже мой, Иван Титович, вы живы!? Вот радость-то, какая… Старик полз к офицеру и его спутнице высоко отклячив тощий зад и, сморкаясь, все повторял и повторял свое жалкое. - Вот радость-то, какая, вот радость-то какая… - Что происходит, Василий? Иван, еле сдерживаясь, смотрел на старика сверху вниз. – Что это за шпана? Где маменька? Где Ольга Васильевна? Ты во что дом превратил, сволочь? Что замолчал? Оглох никак, сукин сын! Мне что, язык тебе развязать? Так я быстро… - Ваше высокоблагородие, Иван Титович.…Не погубите.…Видит Бог я здесь совсем не причем. Маменьку вашу, Ольгу Васильевну, еще в ноябре в черезвычайку увезли…Мне пару раз по рылу заехали, что я им вовремя ворота не отомкнул…А сейчас как изволите видеть и ворот-то уже нет никаких.… Пожгли ворота-то.…Вот странности, какие: казалось лес вокруг, а дров нынче в городе не укупишь.…За воз дров в самые морозы, башкиры просили николаевский червонец.…Вконец обнаглели, басурмане.…А тех, кого вы из карабинчика так ловко порешили, да я их и знать-то не знаю…Их неделю как крестник мой, Степка Дрочилин с собой привел.…Говорил на одну ночь, ан смотрите, как получилось? Да пес с ними, с душегубцами…Вот с тех пор и пью с ними.…Не просыхаю. Старик с кряхтеньем поднялся с колен, и с виноватым видом посмотрел на Веревкина. - Вы уж ваше высокоблагородие простите меня, старика.…Сами знаете, я вашей фамилии уже более сорока лет, как верой и правдой служу… Вся прислуга разбежалась, даже жена моя венчанная, в деревню слиняла.… Один я тута остался… - Ну и кто из них крестник твой? - Штабс-ротмистр подошел к расстрелянным бандитам и не без любопытства посмотрел на них… - Да что вы, барин.…Нет тут его…Точно вам говорю что нету… Он как третьего дня за спиртом отправился, так и не возвращался. Можа убили его, а может тоже, в ЧК оприходовали.…На все воля Божья… Старик перекрестился и с собачьей преданностью взглянул на молодого хозяина. - Ладно, старик, не плачь… Офицер вложил в смуглую сморщенную руку старика золотой кружок и проговорил жестко как на фронте. - Убитых, пока еще довольно темно, вынеси подальше от усадьбы и снежком припороши, а с завтрашнего дня за лопату,…Чтобы мерзости этой, что я на снегу увидал при входе и духу не осталось. Давай старик, не огорчай меня… Он поманил Наташу к себе и, усадив ее на небольшое жесткое полукресло прямо напротив огня, проговорил устало. - Добро пожаловать в наше родовое гнездо. Добро пожаловать…. *** …Вячеслав Олегович с сомнением рассматривал пожелтевшую фотографию, на обороте которой с трудом читалась. «Я и мама.1929год. Челябинск». Сама же фотография, на которой молодая девушка и ее мать снялись на фоне католического собора, показалась Речкалову более интересной, а лист бумаги, пришпиленный к ней самой обыкновенной скрепкой, он дважды сфотографировал мощным профессиональным фотоаппаратом. Еще бы: даже сейчас, особо не вдумываясь в размашистые строки, коими был исписан листок, становилось ясно, что это именно то ради чего и Вячеслав Олегович и оба его помощника спешно подали в отставку и, покинув родную Москву, бросились вдогонку за чудаковатым писателем. - Так ребята. Голос Речкалова в тишине гостиничного номера прозвучал громко и торжествующе. - Приберитесь тут, как следует, что бы даже намека на наше присутствие не осталось и вперед. Похоже, он нашел все, что нам нужно… Сергей и Валерий засуетились и через пару минут, в номере снова сияла чистота и порядок. Троица вышла из номера и направилась к сияющим дверям лифта. До позднего вечера, Речкалов, просидел над свежеотпечатанном фотоснимком, на котором рукой внука штабс-ротмистра при Сибирском временном правительстве, Ивана Титовича Веревкина, было написано следующее. «От верха крышки-1сажень и 3 вершка. – Надо полагать, что клад зарыт на глубину минимум два с половиной метра. (Поинтересоваться на какую глубину пробивают обычные металлоискатели?) В XVI веке сажень была приравнена к 3 аршинам и стала называться казённой. 1 аршин=71,12 см.1 вершок = 4,5 см. Итого:213,36+13,5=226,86см. -Ну что Володенька, дорогой вы мой Владимир Андреевич Веревкин, похоже, все оставшиеся вопросы ребуса своего дедушки, вы уже отгадали, раз занялись подсчетом глубины… Кстати да, пойду- ка я звякну генералу…Если повезет, то разбужу…Пусть хоть что-то расстарается для общего дела…Халявщик в лампасах… Чекист спустился в холл гостиницы, где на облицованной мрамором стене, висело несколько междугородных телефонных аппаратов. В серьезных вещах, Речкалов сотовой связи не доверял. - …Здравия желаю, Александр Иванович. Ну как там Москва? Как погода…Ну и славно…Я вам вот по какому поводу звоню…Здесь в Челябинске я даже и пытаться не стал, дабы не попасть под интерес местных коллег, но от вас жду срочно посылочку…Да, да…Челябинск, главпочтамт, до востребования…Ну как обычно…А я не сказал!? Старею наверно…Так вот, мне необходим небольшой, но максимально мощный металлодетектор…С максимально большой глубиной обнаружения…Да, да… Кажется да…Он проживает с нами на одном этаже…Все будет хорошо…Спокойной ночи, товарищ генерал. Речкалов вынул свою неизменную сигару и направился к выходу, покурить на воздухе, на скамеечке … Он уже взялся за дверную, полированного дерева ручку, как вдруг за спиной услышал полусонный говорок портье… -Ксюша.…А ты номер двадцать первый после выезда уже прибрала? Завтра с утра к нам художники заезжают.…Помнишь? -Да, да…Елизавета Ильинична.…Еще до обеда убралась… - Как двадцать первый!? Это же… Речкалов отбросил так и не прикуренную сигару и ломанулся к стойке портье. - Девушка, девушка…А что, из двадцать первого номера постоялец съехал? Когда!? Портье, крашенная блондинка далеко за пятьдесят, все еще находясь под впечатлением от «девушка», томно взглянула на чекиста и облизнув ярко-накрашенные губы, выдохнула… - Да…Съехал…Еще ночью… - Ох я и дурак…- Простонал Вячеслав Олегович. -Вы что-то сказали?- Улыбнулась портье приподнимаясь со стула. -Ты тоже дура, только старая…- Бросил ей Речкалов и побежал на второй этаж, будить своих топтунов. *** …Билет до станции Тайга, сожрал почти всю имеющуюся у Владимир наличность. К тому же, что бы хоть на время сбить преследователей со следа, он попросил местного вокзального алкоголика, с сомнительного вида медалькой «За доблестный труд», пришпиленной к кармашку замызганного пиджака, приобрести билет на свое имя, что стоило ему лишних пять рублей. Алкоголик, с трудом выстояв у кассы небольшую очередь, пытался торговаться, но Веревкин был стоек и тот, сверху пятерки ничего не получил… - И ради таких жлобов мы в сорок пятом годе кровь проливали!? Выдал обиженно герой трудового фронта, которому даже из жалости не дашь больше пятидесяти. -Иди, иди…Защитничек… Несмотря на усталость последних дней, рассмеялся Владимир. - То, что на тебе грязные шмотки и разбитые штиблеты еще не о чем не говорит. Из тебя ветеран войны, как из меня Майя Плисецкая. - А ты Майю не трожь! – Дрожащим голосом проговорил алкоголик, выхватывая из пальцев Веревкина вожделенную пятерку.- Майя наше все! …Все еще посмеиваясь, Владимир вышел на перрон, и уже минут через двадцать, благополучно вошел в сонный вагон поезда Адлер – Красноярск. -Как бы там ни было, а сутки форы, у меня все ж таки есть… И вообще, грех жаловаться, поездка в родной город своего деда Ивана, оказалась вполне успешной. Успокаивал Веревкин самого себя, пристраивая на верхней полке тощий рюкзак с провизией и упакованный в ранец, самый обыкновенный армейский миноискатель ИМП-1. Прибор он обменял у старшины Челябинского Высшего Танкового Командного училища, на совершенно новые, практически настоящие, кроссовки « Адидас», купленные им у фарцовщиков в Москве, незадолго до отъезда. Со старшиной же познакомился совершенно случайно в очереди за бутылочным пивом «Ячменный колос»… Посетовав, что сейчас ничего без очереди не отхватишь, они уже через полчаса сидели в тени здания Дворца Пионеров и договаривались об обмене. В конце концов, душка – старшина, с одной кроссовкой за пазухой отправился в свое родное училище, а Володя со второй кроссовкой в рюкзаке, остался ожидать его все там же в тени здания Дворца Пионеров. …Поезд тронулся. Мимо окон поплыли плохо освещенные бараки, штабеля полусгнивших шпал и чахлые кусты, пропитанные мазутом. То, что за ним следят, Владимир понял еще в Москве, когда разговаривал в подъезде с липовыми малярами. А когда он увидел одного из них, но уже в оранжевой куртке дорожных рабочих в обнимку с геодезическим нивелиром, буквально в двух шагах от себя, ему стало в действительности страшно… За окном посветлело и, миновав темно-красную кирпичную водокачку, поезд подошел к станции Курган. Возле зеленого с белым зданием вокзала, стояла кучка пассажиров ожидающих, когда проводницы откроют двери. Володя аккуратно, сквозь щелку между шторками осмотрел перрон. Чекистов он не заметил, по крайней мере, того, старого своего знакомца маляра- геодезиста с яркой наколкой на пальцах левой руки.»Леля»… - Черт знает что, а не имя, Леля… - Владимир фыркнул и накрывшись почти обязательно чуть влажной простыней попробовал уснуть. …- Вы что, дебилы!? Кто вам разрешил снять наблюдение с двадцать первого номера!? Я разрешал!? Речкалов влетел в свой номер, где его помощники в это время играли в морской бой. - Товарищ майор. Вы же сами сказали, что дело близится к концу, и мы решили… Оправдываясь проговорил тот, с татуировкой на пальцах. - Вы, вы решили!? Ты вообще кто такой!? Как тебя зовут? - Сережа…В смысле Сергей Константинович…А что? - Ты не Сергей Константинович…Ты ****ь, Баран Ослович! Решили они… - А ты кто! Вячеслав Олегович резко повернулся ко второму топтуну, который все еще держал листок бумаги с убитыми и ранеными кораблями. - Я? - Ай!- Махнул в отчаянии майор ФСБ.- Можешь и не продолжать…Итак понятно, что такой же осел, как и дружок твой, Сергей Константинович…Играем…Играем, мать вашу за ногу…Клиент смотался а они играют… Вячеслав Олегович подбежал к окну и прижавшись лбом к стеклу, зачастил… -Что делать? Что делать? Что делать? Наконец майор успокоился и повернувшись к топтунам бросил устало. - Я сейчас ложусь спать, а вы землю ройте, но писателя мне этого отыщите…Что бы завтра, к десяти часам утра, я знал, где мне его искать… Работайте. …Где-то часов в десять заработало радио…Мимо купе, почти обязательно задевая торчавшие из-под простыни ноги Веревкина, проходили пассажиры с полотенцами и зубными щетками в руках. Было шумно. Пахло туалетом. Проводница разносила чай в подстаканниках. Владимир вздохнул, потянулся и отбросил простыню. Исилькуль. Стоянка поезда, десять минут. Послышался голос проводницы в начале вагона и пассажиры поспешили на выход: кто покурить на свежем воздухе, а кто прикупить пирожков с капустой и картошкой, которыми обычно торгуют на перронах местные бабули. Владимир вернулся в купе с большим кульком пирожков. Пирожки, по словам старушки, продавшей их писателю, были трех видов: с капустой, с луком, рисом и яйцом и с ливером… Какой из них с чем, придется разбираться самому… Владимир сходил к титану за кипяточном, сел за небольшой столик и выудив из кулька первый пирожок, мысленно представил перед собой дедов дневник. *** … Последние органные аккорды Токката и фуга ре минор, Иогана Себастьяна Баха, еще витали под расписными сводами кафедрального католического собора, построенного и освященного в честь Непорочного Зачатия Девы Марии, когда Иван Веревкин, с трудом открыв тяжелую, резного дерева дверь, вошел в прохладный полумрак костела. - Здравствуйте Ваше преосвященство. - Проговорил Иван Веревкин, снимая шляпу. - Вы хорошо играете. Говорят, что орган слушается далеко не каждого. -Ерунда…- Мягко выговаривая слова, проговорил священник. Орган под силу освоить практическому любому пианисту. Вот вы к примеру, учились когда-нибудь игре на фортепьяно? - Да Ваше преосвященство…В детстве матушка приглашала ко мне учителя музыки…Но дальше к Элизе Бетховена, дело не пошло…Я не имел тяги к музицированию. - Ну, хорошо, юноша, Ксендз приподнялся в табурета, аккуратно накрыл клавиатуру органа куском тяжелого бархата желтого цвета, обшитого старой бахромой и, повернувшись лицом к Веревкину закончил, без особого к слову любопытства. - Что вы хотели, придя сюда? Ведь не о музыке вы хотели со мной поговорить…Или я ошибаюсь? - Штабс-ротмистр Веревкин, Иван Титович. Молодой человек коротко поклонился и словно, между прочим, поинтересовался. - Прошу прощенья, ваше имя случайно не Иосиф Сенвайтис? - Да…Это я….- Ксендз похоже предвидя долгий разговор поманил офицера за собой, а сам приоткрыв практически незаметную дверь справа от органа, вошел в небольшую, полутемную комнатку, свешенной одной толстой свечой. - Присаживайтесь, господин Штабс-ротмистр. Вот сюда, в это кресло. Сам Иосиф Сенвайтис, присел на деревянную резную скамью с высокой спинкой. - Вам привет от профессора Сохатого, Петра Григорьевича. Он говорил, что вы в свое время, с ним вместе учились в Сорбонне. - Да…- священник неожиданно рассмеялся. - Только тогда, Петр Григорьевич Сохатый был еще далеко не профессор.…И даже не бакалавр. Боже, как давно это было… Париж…Латинский квартал…Ну хорошо, чем я могу помочь молодому другу моего старого товарища… -Я бы хотел попасть на крышу вашего собора… -Прошу прощенья, не понял… Ксендз даже привстал от удивленья. - Все очень просто. Я хочу попасть на крышу вашего католического собора, освященного в честь Непорочного Зачатия Девы Марии. - Зачем? - Прошу прощенья Ваше преосвященство, но, к сожалению, я не могу вам сейчас всего рассказать…Уверен, вы еще встретитесь с вашим однокашником и он вам все обязательно расскажет… - Ну и чем я могу еще быть вам полезен? - Мне нужна лестница, небольшая, футов десять. И еще мерная лента…И еще хорошо бы посмотреть документацию на строительство собора, чертежи, план постройки… Есть у меня мерная лента фирмы Гильдельбранда, да и лестница тоже найдется. С бумагами хуже: год назад, в библиотеке пожар случился…Все что было, включая святые писания и ноты певчих, все сгорело. А что не сгорело, то в воде погибло, когда пожар тушили. Так что все что угодно, но только не бумаги … Но и все остальное, ленту, лестницу, веревку с крюками если нужно, будет только завтра. А сейчас, сейчас уже вечер и мне нужно готовиться к святой мессе. - До свидания, господин Штабс-ротмистр. - До свидания, Ваше преосвященство…До завтра. Напротив костела, возле толстой скрюченной как от подагры рябины, в ветвях которой еще остались сморщенные полупрозрачные ягоды, стояла скамеечка и Иван, слегка поколебавшись, присел на согретую ранним весенним солнышком доску. Чтобы там ни было, а зима уже совершенно точно прошла, снег в центре города уже почти весь стаял, а с прозрачных, в руку толщиной сосулек, капала сверкающая в лучах вечернего солнца капель… Может быть и не кстати, но штабс-ротмистру вдруг вспомнился его последняя встреча с Адмиралом Колчаком. - Ванечка, мой мальчик,- Александр Васильевич был, как всегда идеально одет и причесан. Несмотря на зиму , в распахнутой шинели и белой, адмиральской фуражке он казался даже выше ростом, чем был на самом деле. - …Вы вчера присутствовали во время захоронения части золотого запаса России. Это конечно мизер и в обычных условиях на эту малость невозможно даже и пытаться возродить монархию в России. Но жизнь есть жизнь, в ней может быть все что угодно. Иной переворот совершался после всего лишь нескольких бочек с водкой, вовремя предложенных толпе. И вдруг под небом российским, случится что-то такое, une surprise, непредсказуемое одним словом, и это золото, поможет восстановлению фамилии Романовых на Российском троне. А они, уцелевшие Романовы еще есть.…Я это знаю совершенно точно… …Мария Федоровна, Ксения Александровна, Александр Михайлович, Николай Николаевич Младший, Ирина Юсупова…Одним словом: карта захоронения золота у вас в кармане, мой устный приказ и мое благословление, вы юноша уже получили и теперь, как знать, может быть именно от вас зависит будущее Отчизны. На карте нет точных координат, и никто кроме нас с вами, и тех солдат, что закапывали ящики, золото это не найдет. Солдат опасаться не стоит, верст через десять они уже позабудут все приметы пейзажа того места, благо зима и снег сильно меняет окружающие виды. Меня скорее всего новая, рабоче-крестьянская власть казнит, дай Бог не повесят, а расстреляют, а вот вы и ваши потомки смогут повлиять на ход истории. Поэтому, пожалуйста, приехав домой вы первым делом обязательно зашифруйте и саму карту и все координаты, которые смогут помочь в будущем отыскать это золото. И еще.…Если уж для возрождения монархии в отчизне нашей золота этого будет мало, то хотя бы используйте его, для облегчения жизни сынов русских за границей. Одно это уже воздастся вам, мой дорогой вы мой штабс-ротмистр… Ну, вот и все кажется. Дайте я вас расцелую.…Берите свою лошадь и, да поможет вам Бог. Кстати, штабс-ротмистр, голубчик, передайте привет вашей матушке, даст Бог, мы еще с ней свидимся. …Веревкин улыбнулся и только сейчас заметил, как перед ним стоят три пьяненьких солдата, в шинелях и с красными повязками на рукаве. - Смотри-ка братцы, как барчук на солнышке-то поплыл…Ровно масло по сковородке. Проговорил, скорее всего, старший по званию, хотя единственным его отличием от остальных солдат, был замызганный красный бант, пришпиленный к груди. Вперед выступил худощавый, смуглый, жуликоватый на вид солдат. Распахнув словно случайно лохматую шинель, он показал штабс-ротмистру сверкнувший воронением револьвер. - Да часто ли тебе, мой революционный товарищ доводилось видеть, как масло на солнышке таяло? В то время, когда ты, как и весь сознательный пролетариат мерз и загибался во вшивых, сырых окопах на фронтах войны с мировой контрой, эта внутренняя контра наедала себе мозоль в Асториях и Метрополиях, вместе с надушенными, расфуфыренными ****ями. -Неплохо рядовой…Впечатляющий монолог. Долго репетировал!? Рассмеялся Веревкин и, приподнимаясь со скамьи, по привычке потянулся к плечу, дуда, где обычно чернел ремень карабина. -Что барчук, ружьишко дома позабыл? Вот беда-то… А лопатник, или положим котлы с цепочкой при себе, аль опять же дома, на рояле оставил. А ну ка мальчонка, сымай пальтишко.… Ну и все остальное, тоже скидывай. - А патруль-то, похоже, из ряженых… Явные урки… Догадался офицер и резко развернувшись, локтем прошелся по носу говорливого грабителя. Тот дернулся, отшатнулся и судорожно потянулся к револьверу, как вдруг, два хлестких выстрела, и следом еще один, нарушили тишину церковного двора. Ряженые уголовники рухнули к ногам пораженного штабс-ротмистра, который хоть и присел от неожиданности, однако тут же резко повернувшись в сторону, откуда прозвучали выстрелы, пытаясь сквозь кусты можжевельника и сгустившиеся сумерки, рассмотреть своих спасителей. Тщетно. Откуда-то сбоку раздался громкий лай собаки и резкая трель свистка. - Пора уходить… Разочарованно бросил Иван Титович и, с сожаленьем кинув взгляд на новенький револьвер, упавший в лужицу возле скамейки, пошел прочь. Домой, к Натальи. *** …- Ну и как это называть, Шкворень!? Из-за какого-то недобитого офицеришки, фраера, мы сейчас с тобой замочили троих нормальных бродяг, гопстопников. Да нас местная братва на ножи поставит, коли узнает, как мы с ребятами этими распорядились. Кромсая ножом горячий, отварный рубец в небольшом трактире возле «Зеленого базара», недовольно, вполголоса ворчал Аркадий. Куски рубца получались неровные, что еще больше заводило его. - Знаешь, Аркаша… Шкворня красота и симметричность кусков не волновало, и он большой вилкой нанизывал сразу же несколько кусков сочного рубца и, не боясь обжечься, почти не жуя, глотал их, громко стуча вилкой по прокуренным, но крепким зубам. Я за пятьсот килограммов рыжья всю местную братву на ножи поставлю… Ты, похоже, запамятовал, дружок, что нам с тобой наказывал Петр Григорьевич? Так я напомню…Мы с тобой, Аркаша, должны оберегать штабс-ротмистра как родного, до тех пор, пока он карту рисовать не закончит… Оберегать, корешок ты мой несмышленый, а не смотреть в сторонке, как его трое мазуриков берут на гоп стоп… Так что кончай психовать, а лучше повтори по пиву.…У них сук, рубец основательно пересолен… …- А если это будут настоящие солдаты или допустим чекисты? - А ты Аркашка полагаешь, что чекисты из другого мяса сделаны? Сохатый сказал оберегать, значит оберегать… Шкворень высморкался на пол, засыпанный влажными опилками. - А скуксишься, Аркаша, то мне твои пятьсот килограммов рыжья совсем даже не помешают…Я ешо молодой. *** …- Здравия желаю, Александр Иванович. Да, да.…Так точно товарищ генерал это я. Вынужден вас огорчить, Веревкин опять сбежал.…Ну, зачем же вы так!? Кто тупорылая? Я!? Я сука тупорылая!? Как же так, Александр Иванович, можно сказать одно дело де…Почему же? Мы были уверены, что писатель доведет нас до самого места закладки золота. Да-да…Мы установили в новые кроссовки Владимира Андреевича два маячка… Последняя разработка. Но кто мог знать, что он эти самые кроссовки обменяет у старшины Челябинского Высшего Танкового Командного училища, на армейский миноискатель ИМП-1!? …Да…Совершенно новенький ИМП-1…. Ну что теперь? Теперь мы знаем и домашний старшины, и адрес его любовницы, и адрес. …Куда мне пойти? В жо… …Товарищ генерал…Мои сотрудники сейчас шуршат в аэропорту и на вокзале…Есть еще правда Челябинский автовокзал, но мне кажется Веревкин туда не сунется…Во-первых автовокзал небольшой и там труднее оставаться незамеченным, а во-вторых, практически все маршруты крутятся в районе области…Сибирь захватывает только один рейс: Челябинск-Омск, но мне кажется это не наш случай…Так что мне кажется, уже в ближайшее время я буду знать точно, куда и как ринулся наш подопечный. Спасибо за доверие, товарищ Лютый. Буду стараться! Речкалов положил трубку и подошел к стойке портье. - Э…- Чекист зашевелил пальцами, пытаясь вспомнить имя той самой крашеной блондинки, коей далеко за пятьдесят.- Елизавета Петровна… - Елизавета Ильинична…- Мстительно скривившись, поправила его портье. - Что вы хотите? - Да, да…Конечно Ильинична…- Примирительно улыбнулся Речкалов и придвинувшись к женщине тихо поинтересовался. …- Скажите, милая…Где в городе можно купить хороших сигар? Похоже, женщина нисколько не удивилась вопросу. Нагнувшись, она достала из стола пачку сигарет и положила их перед чекистом. - Сигар в Челябинске давно уже нет. Вот кубинские сигареты из сигарного табака. «Ligeros" рекомендую.…У нас его называют Смерть под парусом»…Денег не надо…Дарю…Добрая я и совсем не дура, а тем более старая дура. -Да ты не дура, ты сука! Вытирая выступившие слезы и задыхаясь от кашля, простонал Речкалов. - Большей драни мне еще не приходилось курить…Вот уж точно, смерть под парусом! -Товарищ майор.- К Речкалову подбежал один из топтунов. - Ну что тебе Валера? - Кое-как отдышавшись проговорил чекист отбрасывая недокуренную сигарету в сторону. – Чего разорался. Нашел никак? - Так точно, похоже, нашел!- Валерий вытянулся и даже попытался отдать честь… - Это к фетровой-то шляпе? Устало усмехнулся Речкалов и опустился на скамейку, ярко-зеленую, с литыми бетонными ножками. -Похожий по описанию на нашего писателя человек, через вокзального алкоголика приобрел билет в седьмом вагоне поезда Адлер – Красноярск…Билет был станции Тайга. Филлер вытер пот со лба и машинально опустился на скамейку рядом с шефом. Майор Речкалов казалось, даже и не заметил подобного нарушения субординации. - А где твой напарник? - Серега что – ли? Так он еще с утра в аэропорт умотылял…Скоро подъедет. - Не Серега, а Мухин Сергей Сергеевич, между прочим лейтенант Федеральной Службы Безопасности. - Так я тоже как бы лейтенант Федеральной Службы Безопасности. Молодой офицер явно обиделся. -Да не обижайся, ты, лейтенант… Речкалов понизил голос и поинтересовался как бы про между прочим. - А вот как думаешь, а не кинуть ли нам товарища генерала, дорогого нашего ,Александра Ивановича Лютого, через хрен? -То есть как это через хрен? Зловещим шепотом прошипел молодой чекист, испуганно озираясь. -А вдруг он, они узнают? -Да как же они узнают, если мы им не скажем? Речкалов рассмеялся, но не громко и тоже оглянулся. - В конце концов, дорогой ты мой Валерий Михайлович, что нам по большому счету дает дружба с генералом Лютым? Да не хрена она нам не дает! Речкалов неожиданно озлобился. - Он там, в кабинете на Лубянке, на своем велотренажере катается, пенсию себе заслуженную зарабатывает, а я здесь в Челябинске, курю мерзкие сигареты и гоняюсь за безбашенным писателем с его призрачным золотом, находясь к тому же в официальной отставке. …- Вы сказали за золотом!? Подался вперед лейтенант. - Да мой мальчик…Именно за золотом и к тому же за очень большим золотом… А ты полагал мы врагов Советской власти здесь ищем? -…Ну, где-то так.… Выдохнул лейтенант и, выудив сигарету из пачки, брошенной майором на скамейку, не торопясь, картинно отставив мизинец, закурил. Пока Речкалов радостно и счастливо смеялся, а лейтенант надрывно кашлял и вытирал слезы, подошел второй филлер и, непонимающе глядя на товарища, сообщил майору о неудачи в поиске. -В кассы аэропорта ,Владимир Андреевич Веревкин, не обращался и в объективы видеокамер аэропорта так же зафиксирован не был. Ладно, лейтенант. Бери своего дружка , поезжайте в кассу железнодорожного вокзала и приобретите три билета в купе до станции Тайга на ближайший поезд. …Ученицей Наташа оказалась способной и прилежной. Среди своих детских книг, Иван обнаружил небольшую книжицу, которая в свое время тронула его до слез, «Дети подземелья», Владимира Галактионовича Короленко. Именно по ней и решил штабс-ротмистр учить девушку грамоте. Учить же Наташу слову Божьему, или к при меру математике, было ненужно. Новый завет, девушка знала почти наизусть, да и с математикой была знакома не понаслышке. Она даже могла по формуле найти высоту дерева, здания или скалы. Почти каждый вечер, Наташа и Иван прогуливались по Челябинским улицам. Девушка читала по слогам вывески на магазинных витринах, воззвания новых городских властей расклеенных на круглых тумбах, расставленных на Азиатской улице, возле складов магазина Стахеевых, напротив Христорождественского собора. Молодой штабс-ротмистр понимал, что эти прогулки для них небезопасны: красноармейские, вооруженные патрули, иной раз забредали и сюда, в Заречье, а отсутствие нормальных документов хотя бы у него, в 1920 году, объяснить было бы довольно сложно. Впрочем и в родовой усадьбе Веревкиных, молодые люди чувствовали себя довольно неуютно. Большинство дворянских и купеческих фамилий, с семьями и домочадцами город покинули, эмигрировали за границу или перебрались в загородные поместья, подальше от всяческих РВС, ВКП (б), ВЧК СНК РСФСР…По улицам ходили многочисленные комиссии по уплотнению и продразверсткам. В городе было тревожно: бок обок с новой властью бесчинствовали многочисленные банды гопстопников и квартирных воров. В ресторациях и трактирах, вперемежку с новыми революционными песнями, звучали и уголовные куплеты... …- Завтра…Завтра же полезу на крышу кафедрального собора…- Прогуливаясь перед сном решил для себя штабс-ротмистр. - Пора исполнять обещание, данное адмиралу Колчаку…Пора. …- Ну что Аркаша. Похоже наш офицерик вплотную принялся за карту… Шкворень выплюнул папиросу и с шумом выдохнул табачный дым, провожая взглядом Ивана входящего в двери костела. - Нам с тобой сегодня нужно разделиться…Ты идешь к его дому, а я здесь, на скамеечке бдеть буду…Сдается мне, что скоро нам обратно, в тайгу собираться…Чуйка моя меня еще никогда не подводила… …Иосиф Сенвайтис, встретил Ивана радостно, будто родного. - Ну и куда же вы молодой человек пропали!? Когда еще обещались, а пришли только сегодня…Я понимаю, весна, молодая девушка в доме, почти невеста, но две недели… -Постойте, святой отец,- Штабс-ротмистр нахмурился подозрительно. - А откуда вам стало известно про молодую девушку в доме? Я помнится, ничего вам про Наташу не рассказывал. - А это…- Священник рассмеялся… - Так сегодня утром письмо от Петра Григорьевича пришло. О моем здоровье справлялся, вам просил с помощью не отказать…Вот ведь какой заботливый!? Ксендз опустился на стул возле органа. - Ему рысь руку распорола, так он левой рукой мне письмо написал. Сегодня часа два его каракули разбирал…А в молодости, какой каллиграф был…Он в юношестве своим пером хорошие по тем временам деньги зарабатывал…В иной месяц больше чем наши с ним стипендии… -Левой рукой говорите, письмо было написано? Проговорил Веревкин, упорно пытаясь вспомнить, видел ли он в доме профессора записи Сохатого или нет? Впрочем, воспоминания о старике, довольно быстро перешли в мысли о его внучке и Иван, отбросив появившиеся сомнения, поинтересовался. - Ваше преосвященство, ну а … - А лестница, веревка, складной метр, все уже давно ждет вас, мой мальчик в левой звоннице, возле окна. …Какой же он большой! Иван, распахнув окно в левой звоннице, в восхищении рассматривал ангела, стоявшего буквально в нескольких метрах от окна. Сложив перед собой руки, тот устало и чуточку снисходительно смотрел перед собой. Выполненный из чугуна, он тем ни менее казался невесомым и чутким. Казалось, хлопни в ладоши, и он испугавшись, расправит свои чугунные крылья и взлетит на городом. Но больше всего штабс-ротмистра поразило лицо ангела. Капли дождя стекающие по лицу ангела из года в год, оставили на его щеках темно-красные полосы, следы ржавчины. Ивану на миг почудилось, что ангел плачет, и не просто плачет, а плачет кровавыми слезами… - Господи Иисусе Христе, помоги грешному рабу Ивану, справиться с жизнью тяжелой, душа моя стонет, душа моя грешная помощи просит. Штабс-ротмистр перекрестился и, пропихнув в окно лестницу, на всякий случай, обвязавшись веревкой, перевалился через подоконник. На крыше собора, несмотря на ощутимый ветер, было не по-весеннему жарко. Иван, примостившись на самом коньке, между башенками звонниц , достал карту адмирала Колчака, чистый лист бумаги и начал неспешно, отметку за отметкой подгонять, зашифровывать под размеры чугунного ангела координаты с карты. Дело оказалось довольно не простым, и штабс-ротмистр провозился с ним до самого глубокого вечера. В итоге, у него получилось следующее. « …Начало вс;хъ началъ: д;тище д;йствит;льнаго статскаго сов;тнiка Волкова – б;гущыя кунiца скр;б;тъ в;рблюжiй горбъ. 56°03;45; с. ш. 85°37;31; в. д. помнiть какъ п;рвую любовь, хотя данные эти, лишь пр;людiя, а сюита начн;тся лишь, если знаешь какъ Отче нашъ, что: …Отъ в;рха крышки – 1 саж;нь и 3 в;ршка. Отъ правой руки до крыши -1 аршинъ, гд; в;ршокъ рав;нъ в;рст; (направл;нiя полностью совпадаетъ по компасу). Отъ л;вой руки и до ближайшей звоннiцъ – 2 саж;нi и 2 аршина ровно, гд; саж;нь – 3 в;рстъ, а аршинъ – 5 моихъ шаговъ. (Направл;нiя на 14 градусовъ южн;я по компасу). М;сто п;р;с;ченiя составляетъ не бол;я 5 квадратныхъ саж;н;й. Крылья въ поискахъ не участвуютъ. Да сохранiтъ ангелъ во славу и пробужд;нiя В;ликой Россiи над;жду нашу и пусть 8 пудовъ чугуна, покроетъ 9 б;рковц;въ, 7 пудовъ и два фунта NUB». Слегка поразмыслив, Иван чуть слышно рассмеялся и приписал к шифровке странную, слегка зарифмованную строчку. «Если верста преломить, можно в счастье угодить...» Если Иван Веревкин, мог бы только предположить, что всего через двенадцать лет, а точнее 15 июля 1932 года, кафедральный католический собор, построенный и освященный в честь Непорочного Зачатия Девы Марии, прекрасно видимый со всех концов города, по приказу городских властей будет начинен взрывчаткой и разрушен, он бы трижды подумал, прежде чем привязывать карту Колчаковского золота к подобному ориентиру. Кстати, месяцем позже, настоятеля храма, ксендза Иосифа Сенвайтиса, в камере местного Челябинского острога, урки поставили на ножи: в карты передергивал, да попался. Уже в трупной, на льду, на спине покойного, обнаружилось клеймо. В.О.Р.Ъ *** - Станция Барабинск… -Простуженным голосом проговорила проводница и громко чихнула. Стоянка поезда пятнадцать минут… -Пассажиров просим далеко от поезда не отходить, мы слегка опаздываем от расписания, могут сократить остановку… Она откинула площадку и курящие потянулись из вагона. Владимир купил мороженное в стаканчике, осмотрел мемориальную доску, в которой сообщалось, что бронепоезд «Сибиряк – барабинец» построенный в паровозном депо, 23 февраля,1942 года, ушел на фронт со станции Барабинск, выкурил пару сигарет и успокоенный пошел в свой вагон. Хвоста за собой он не увидел. Да и как он мог его обнаружить, когда Вячеслав Олегович Речкалов – майор ФСБ в отставке и два его помощника, уже подъезжали к станции Тайга, почти на день, обогнав Владимира Веревкина. Старательный лейтенант Мухин со своим дружком, приобрели билет на скорый поезд, в отличие от обычного пассажирского поезда, на котором ехал писатель. …- Эй, длинный! Вставай, приехали…Тайга…Через пять минут подъезжаем… Полупьяненькая проводница, старательно дыша в сторону разбудила Владимира и вполголоса переругиваясь сама с собой, двинулась в конец вагона, закрывать на ключ туалет. Постояв с минуту на перроне, Веревкин выбросил сигарету под колеса отъезжающего поезда и забросив на спину рюкзак, двинулся к привокзальной гостинице. Объект направляется к нашей гостинице…- Бодро отрапортовал Мухин, майору Речкалову, разглядывая Веревкина, приближающегося к дверям гостиницы в большой бинокль. -Да куда ж ему идти, среди ночи, как не в гостиницу? Я уверен, что он и завтра еще не соберется в лес-то…Что-то среди его багажа я ни лопату не вижу, ни тачки, ни кирки…На себе и сто килограммов не унесешь, а Колчак-то поди поболее закопал, чем сто килограммов…Нет, он должен обстоятельно подготовиться…Надеюсь, господа топтуны, что в этот раз вы меня не разочаруете…Валерий, ступай тихонько на лестницу, послушай, в какой номер его заселят… исполнять! Лейтенант с испугу козырнул двумя руками сразу и, чертыхнувшись, метнулся к двери… - И это лейтенант ФСБ? Вздохнул удрученно Речкалов, прислушиваясь к топоту ботинок своего помощника. *** …»Не для меня придёт весна, Не для меня Дон разольётся, Там сердце девичье забьётся С восторгом чувств – не для меня. Не для меня цветут сады, В долине роща расцветает, Там соловей весну встречает, Он будет петь не для мен»…. Наташа и Иван, взявшись за руки, стояли у раскрытого окна и слушали песню. Она доносилась откуда-то совсем не издалека, буквально из-за большого куста сирени, растущего возле забора усадьбы. Сирень в этом году расцвела чуть раньше обычного, но и отцвела до странности быстро. Манера исполнения, да и сам голос поющего, были далеки от совершенства, но может быть именно поэтому простенькие слова песни так завораживали молодых влюбленных. «Не для меня журчат ручьи, Текут алмазными струями, Там дева с чёрными бровями, Она растет не для меня. Не для меня придёт Пасха, За стол родня вся соберётся, "Христос воскрес" из уст польётся, Пасхальный день не для меня. Не для меня цветут цветы Распустит роза цвет доширестый Сорвешь цветок, а он завянет Такая жизнь не для меня»… …- Ну, рассказывай, чем сегодня занималась?…Что прочитала? - Что прочитала?- Наташа покраснела слегка и кивнула на толстый фолиант лежащий на столе… - Нашла в твоей энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона 1 том…А… - Да ладно!? И много прочла!? …- Нет…Не успела…Сегодня к нам приходила комиссия по уплотнению и экспроприации жилья у нетрудового элемента…Тебя спрашивали…Завтра с утра снова придут…Боюсь я их…Их много и они все вооружены… Наталья помолчала и улыбнувшись продолжила. - Кстати…Сегодня возле дома, весь вечер бродил тот, кого я в тайге в ногу ранила. Как бы промежду прочим проговорила девушка, прижимаясь к Ивану. - Ты уверена!? Штабс-ротмистр отстранился от Натальи. - Ну конечно…Я же не слепая… - Улыбнулась она и отошла от окна. - Может быть, это как раз он и поет…… - Да…Проговорил Иван незаметно оттесняя девушку от окна. - Похоже, мы с тобой загостились в моем доме. Я карту уже зашифровал, приказ адмирала Колчака выполнил, теперь пора и уходить.…Если и не эти бродяги, что следили за нами еще в тайге, то уж эта комиссия по уплотнению нам точно покоя не дадут… Мне сегодня Иосиф Сенвайтис, священник кафедрального католического собора рассказал, что многих его прихожан, из тех, кто побогаче, уже арестовали… Он говорит, что в саду при бывшем особняке купца Хованова, где еще с прошлого года расположилось Челябинская губЧК, почти каждую ночь кого-то да расстреливают… Вчера большевики расстреляли князя Владислав Фердинандовича Сапеге-Ольшевского, действительного статского советника, председателя уездного Съезда мировых судей. Глупо оставаться в собственной усадьбе, когда такое в городе происходит… Нам нужно уезжать…Сегодня же ночью… - А куда? К дедушке на заимку? Наталья мечтательно улыбнулась и просительно глянула на штабс-ротмистра. - Нет родная…Поездку на заимку отложим хотя бы до осени…Мы с тобюой, поедем в Москву. Во-первых, там проще затеряться, чем здесь, на Урале или в Сибири. А во-вторых, там у меня много знакомых и товарищей из тех, с кем я учился в Пажеском, Его Императорского Величества, корпусе. Они помогут и с жильем на первое время и с устройством на службу… Тем более, а вдруг у нас с тобой ребенок случится, мальчик или девочка!? Какая уж тут заимка!? Нет…Только в Москву. Собирайся Наташа…Бери только самое необходимое… И еще, старику нашему, дворнику Василию Клепикову совсем не обязательно знать о нашем отъезде…Я в последнее время ему совсем не доверяю… - Какой же ты у меня хороший, Ванечка… Расцветая от счастья, прошептала девушка и выпорхнула из комнаты. Где!? Где эта ****ь белогвардейская!? Я тебя спрашиваю! Шкворень схватил дворника за бороду и пригнув его к земле, саданул ему в лицо коленом. - Говори сучара, где хозяин твой, Иван Веревкин!? Ты не можешь не знать где он…Убью падали кусок, гадом буду убью! - Что же вы сынки со мной делаете!?- Окровавленный старик ничего, не соображая, ползал по забрызганному кровью полу в дворницкой. - Да если б я знал, разве я бы смолчал после такой боли!? Разве смог бы!?Кончай эту суку, Аркаша…Пойдем на вокзал…Вдруг повезет и они еще там!? Хотя конечно сомнительно… Шкворень вышел за дверь и, не дожидаясь выстрела, пошел к распахнутым воротам. Вскоре его догнал Аркадий… - Ну что, на вокзал? Спросил он прикуривая… - А куда же еще, кореш ты мой, закадычный…- Бросил он, сворачивая за угол, краем глаза заметив, как к кованным воротам усадьбы Веревкиных, направляется группа солдат в шинелях и при винтовках. Человек десять… - Везучие мы с тобой, Аркаша… Хмыкнул не без удовлетворения, уголовник, тоже прикуривая, исподтишка разглядывая солдат, входящих в дверь дома. - Точно везучие. Еще бы минут пять и нас бы с тобой, Аркаша, эти большевички по закону военного времени, без суда и следствия.…Да что там говорить? Спасибо тебе Боже… Шкворень трижды перекрестился, глядя на него, перекрестился и Аркадий. Они зашли за угол и остановились в тени сирени. Минут через десять большевики вышли из дома. Один из них примкнул штык к винтовке и остался стоять у двери, а остальные и вместе с ними и избитый дворник направились к воротам. -Что Аркаша, пожалел старика? Хмыкнул Шкворень, оглядывая кореша не без уважения. - Пожалел…- Буркнул Аркадий смущенно. – На батю моего похож, старик-то этот…На батю. *** Подготовка Владимира к таежному походу подходила к концу. Длинный список вещей, необходимых в лесу, составленный еще в поезде, всего двадцать девять позиций, пестрел от красных крестиков и ноликов. Именно крестиками отмечал Веревкин то, что он смог купить, а ноликами, то, что соответственно нет…. Ноликов могло быть гораздо меньше, но все деньги…Деньги. Список этот выглядел примерно так. Список. 1.Крупа разных видов-5кг.(+) 2.Кофе растворимый, отечественный-1банка(+) 3.Хлеб белый-3 батона(+) 4.Хлеб черный-2булки(+) 5.Колбаса копченая(-) 6.Колбаса вареная(-) 7. Селедка- 2 штуки(+) 8.Сало соленое-350 гр.(+) 9.Спирт питьевой(-) 10.Пачка бумаги А-4(+) 11.Запасные аккумуляторы для миноискателя(-) 12.Ружье охотничье или карабин(-) 13.Одеколон для гигиены, розжига и пр.- 2 шт.( +) 14.Компас туристический-1шт.(+) 15.Нож охотничий(-) 16.Нож перочинный-12 см.-1шт(+) 17.Палатка(-) 18. Спальный мешок(-) 19.Одеяло байковое (бу)-1шт.(+) 20.Сапоги-бахилы(-) 21.Удочка с запасными крючками и поплавком-1шт.(+) 22.Соль крупная-1кг.(+) 23.Лопата штыковая -1 шт.(+) 24.Лопата совковая(-) 25.Спички охотничьи-1коробок(+) 26.Спички-5 коробков(+) 27.Рюкзак большой-1шт.(+) 28. Карта современная, масштаб в 1см.-100 м.(-) 29.Тележка китайская на колесиках-1 шт.(+) Ранним утром, где-то около четырех часов, отдав ключ от номера заспанному портье, Владимир Андреевич Веревкин, покинул привокзальную гостиницу и перетащив через железнодорожные пути свою тележку , на которой болтался туго набитый рюкзак, растворился в плотном утреннем тумане. По жуткому совпадению, лейтенант ФСБ, Мухин Сергей Сергеевич, всю ночь честно продежуривший с биноклем у окна, именно в эту минуту, услышал шорох в замочной скважине. Выхватив табельное оружие из кобуры, брошенной на столе, он, поспешил к двери, но не успел. В номер, воспользовавшись отмычкой, вошел молодой, спортивного телосложения человек в черном, а вслед за ним, генерал ФСБ, Александр Иванович Лютый в джинсах и полинялой штормовке. - Что ****и, не ждали!? А ну смирно! Так вашу бабушку! -Да быть не может…- Пробормотал, просыпаясь, майор Речкалов, но рассмотрев генерала, вскочил как молодой курсант. -Товарищ генерал…- Вытянувшись начал докладывать Речкалов.- Во время вашего отсутствия нами был… -Вами был… - Прервал его Лютый брезгливо. – Хватит блеять, майор. Признавайся, кинуть меня решил!?Только честно? - Да что вы, товарищ генерал.…Да разве ж я бы посмел!? -Ладно, забудем…Как там наш Володенька? - Судя по всему, или сегодня или крайний срок завтра, пойдет в тайгу…Похоже он все что мог, прикупил… -Так, хорошо…Знаешь что, Васька…А сходи-ка ты в номер к нашему писателю…Возьми пару – тройку клопов помощнее и прицепи их к одежде. …Ну ни мне тебя учить…Васенька. - Слушаюсь, товарищ генерал! - Василий звякнул связкой отмычек и вышел из номера. Через несколько минут, генерал еще не успел выкурить сигарету, перед дверью вновь звякнули отмычки. - Что-то Васенька, ты слишком быстро обернулся.… Никак писатель наш проснулся? -Так точно, проснулся.…И уже успел покинуть номер… - С вещами!?- майор без сил опустился на все еще разобранную постель. - Да, товарищ майор. С вещами. Давно уже Владимир не был так счастлив, как сегодня. Довольно утоптанная тропа, то ли кабанья, то ли проложенная самыми обыкновенными грибниками, кружила вокруг высоченных кедров и прямых словно свечки – сосен, разветвлялась на одну, две, а иногда и на три точно такие же тропы. Лес был прозрачен и чист…Ни одного окурка, ни одной бумажки Веревкин за несколько часов не заметил. -Да, это тебе не подмосковные леса… Невесть чему улыбаясь, проговорил Владимир и зачем-то, разве что, подчиняясь окружающей его чистоте, загасил окурок о колесо тележки и спрятал его в чью-то, скорее всего мышиную норку. Он шел и шел. Когда уставал, отдыхал.…Когда хотел есть, ел… Костер на ночь, он разводил метрах в двадцать от тропы. Где-то в глубине души, он понимал, что за ним, вернее за золотом Колчака идет самая настоящая охота и если он, Владимир Андреевич Веревкин, не видит погони, то это не означает, что ее нет… Сегодня вечером, подойдя к берегу реки, если судить по карте, это была скорее всего Бельсу, Владимир впервые по-настоящему испугался. Среди камней, торочащих из воды, с шумом, в ошметках пены и в тумане брызг неслась горная и скорее всего холодная река. Ни вправо, ни влево моста не обнаружил, да и сама тропа обрывалась на берегу ее. Значит, тропа эта была все-таки звериная, ведущая на водопой. Володя боязливо осмотрелся, но идущих на водопой хищников, медведей к примеру или кабанов он не заметил и снова подошел к воде… Если судить по дневнику деда, реку эту он в свое время перешел зимой, даже не заметив этого, сейчас же не заметить ревущий поток было мягко говоря трудно. - Эх, господин адмирал, Александр Васильевич…Видно вы совсем своим союзникам, чехам то бишь, не доверяли, коли так далеко от железнодорожных путей, золото закопать приказали.… Хотя может быть вы и правы. …Дальше положишь, ближе возьмешь… Сам себя забалтывал Веревкин, вступая на первый, потом второй, а потом и третий валун выступающий из реки…Четвертый оказался роковым. Покрытый зеленой тиной он пошатнулся под ногой Владимира и тот, рухнул в холодную, обжигающе холодную воду. Тележка с притороченным к ней рюкзаком, ухнула в реку вслед за хозяином. Писатель, отчетливо сматерившись, нашарил ручку тележки и поплелся на противоположный берег. Выйдя из реки, он догола разделся и отжав воду, разложил обожду на теплые от солнца камни на берегу. Несмотря на вечер, было довольно тепло, и он практически не замерз. Хуже обстояло дело с рюкзаком. Тоже упавшим в воду…Впрочем все бумаги, спички, документы и карты, еще в номере гостиницы Володя старательно упаковал в целлофан, но вот то что касалось хлеба, муки, одеяла и прочего, вот тут дело обстояло гораздо хуже. Расстроенный Веревкин разжег костер тут же, на берегу и полночи вслушивался в журчание воды и ночные шорохи леса, вплотную примыкающего к реке. *** - Ну и куда теперь, товарищ Шкворень? В Москву, в Петроград? Аркадий задыхаясь, подбежал к Шкворню. - Я весь вокзал проверил.…Нет их здесь.…Должно быть слиняли…Любовничьки… -Тамбовский волк тебе товарищ! – Огрызнулся подельник и сплюнув, бросил безнадежно. - В тайгу возвращаться надо…К Сохатому…Потеряли мы их…Как говорят нынешние, по независящим от нас обстоятельствам…Даст Бог не убьет… *** Сигареты, сначала промокшие, а потом высушенные выглядели отвратно, да и привкус приобрели, так себе… «Если верста преломить, можно в счастье угодить...» Какая дурацкая фраза…- В который раз Володя разглядывал карту штабс-ротмистра… - Но ведь написал ее дед зачем-то!? Зачем? Отбросив окурок, писатель нетерпеливо сложил потертую уже карту и вдруг увидел, впервые и совершенно случайно, что река на одном из изгибов бумаги вдруг совпала с этой же рекой на другом изгибе… - Ну, ты и конспиратор, дедушка! Рассмеялся Владимир и глянув на компас потащился со своей тележкой по каменистому берегу Бельсу. Неожиданно, левый, противоположный берег реки поднялся и через пару километров представлял собой уже высокую, отвесную скалу, исписанную большими, корявыми рисунками… - Да ведь я про эту наскальную живопись уже читал… Веревкин оживился и почти сразу же увидел, стоящую над обрывом, небольшую избу, совсем недалеко, от силы метрах в трехстах от него. - Да неужто это та самая заимка Сохатого? Вот чудеса-то… Он перебросил тележку с рюкзаком за спину и, слегка пригнувшись, тяжело двинулся по еле заметной, каменистой тропке, к заимке. *** - Что, дорогой ты мой, Вячеслав Олегович? Опять тебя наш щелкопер сделал!? -Сделал!?-Речкалов неожиданно взорвался. - Да если бы не ваш, товарищ генерал Васятка со своей отмычкой, что отвлек на себя внимание лейтенанта Мухина, Веревкин бы от нас хрен бы ушел…Вот где его теперь искать, господин Лютый!? Тайга большая…Вы знаете, что в Сибири есть болото, по площади больше чем вся Франция? Не знали? Так вот если мы Владимира не найдем, золота нам не отыскать…И никакой металлодетектор нам не поможет… Вспомните… От верха крышки – 1 сажень и 3 вершка…Знаете, товарищ генерал, сколько это в наших метрах и сантиметрах? Так вот, казённая сажень, утвержденная еще в 1649 году «Соборным уложением», равняется 2,16 м, вершок, равняется трем с половиной сантиметрам…Итого, сто лет назад, ящики были зарыты на глубину порядка двухсот десяти сантиметров…Ну и за сто лет природный слой земли увеличился еще сантиметров на десять…Так что без Владимира с его картой нам не обойтись…Разве что поисковую собаку с инструктором поискать… -Собаку говоришь?- Генерал задумался…Потом повернулся к своему помощнику и проговорил устало. -Василий. Отыщи мне в этой дыре ищейку с хорошим носом и можешь уезжать в Москву…Пока я не вернусь, считай себя в отпуске…В оплачиваемом конечно… Подумав слегка, докончил Александр Иванович Лютый и подошел к окну… - Ладно майор…Не Обижайся…Сегодня собака будет у нас, завтра утром выступаем. Всем понятно!? - Так точно»…-Рявкнул Речкалов . Вслед за ним рявкнули и оба топтуна … ** - Ну, вот, похоже, здесь, наш писатель и спрятался… Удовлетворенно проговорил генерал Лютый, поглаживая нервно поскуливающую таксу… -А я честно говоря вчера Василию поначалу и не поверил…Уж больно у этой псинки вид затрапезный…Не солидный какой-то… Передав поводок майору, генерал распахнул побелевшую от солнца и дождя дверь в заимку. Веревкин сидел за столом и писал. Стопка исписанных страниц топорщилась в стороне, на углу печки…В печке на тлеющих, подернутых пеплом углях стояла кастрюлька с доваривающейся картошкой…Пахло жареным луком, отварным картофелем и потными ногами. …А…- Протянул удивленно Владимир, откладывая ручку в сторону. – Вон вас сколько…Много… Вы никак за мной? - Владимир Андреевич…- Миролюбиво проговорил генерал, присаживаясь на добротно сбитую лавку. - Мы могли бы долго ходить вокруг да около, но стоит ли? Отдайте нам карту адмирала Колчака и все, мы к вам больше никаких претензий иметь не будем… - Да ради Бога…- Удивительно легко согласился писатель и прихватив ручки кастрюли тряпкой, поставил картошку на стол… Сейчас перекусим и поговорим… Он снова подошел к печке, пошурудил кочергой в углях и, вынув из кармана пачку дешевых сигарет, безнадежно осмотрел ее. - Пусто…- Выдохнул он обреченно и бросил пачку в самую глубь русской печки. Посмотрев, как скоро пустая сигаретная пачка вспыхнула, он снова вздохнул и, вытащив из кармана штанов сложенную вчетверо карту, бросил ее вслед за пачкой. -Он…Ты…Сука! Майор кинулся на писателя и отбросив его от печки попытался выхватить карту из огня… - Кочерга… -Генерал сунул в руку Речкалова кочергу. - Да какая уж тут кочерга к херам собачьим!? Чуть не плача взвыл майор и вытащив из печки пылающую карту принялся топтать ее. -Что…Что? Что там осталось? Генерал Лютый оттолкнул Речкалова и, упав на колени, дрожащей рукой поднял с пола обгоревшую бумажку… «Андрю…, сынок. Льщу, что расшифру… эту карту и нишь… эти большие деньг… на дело доброе и благор…У меня не получилось…Твой папа, Иван Ти… Веревкин. …сква. 30 июня.1941 го… - Что же ты натворил, Володенька? Зачем? Генерал устало бросил обгоревший обрывок карты на стол… - Мы бы с тобой честно поделились… -Эх вы, господа чекисты…Да разве ж вы до сих пор не поняли, что не все в этой жизни можно купить или продать? Что есть что-то вечное, настоящее, непродажное… Любовь, дружба, честь, Родина.… Вот смотрите, на этом подоконнике выцарапанные имена моего деда и моей бабушки… Наташа и Иван.…Здесь, в этой избушке они нашли свое счастье, свою любовь.…А вон там, за дверью, в мешке, лежат останки трех человек. Скорее всего, это сам Сохатый и его помощники Аркаша и Шкворень. Я их нашел здесь же, на полу.…Как и отчего они погибли не суть важно, а важно то, что и они, так же как и вы, хотели завладеть тем, что им не принадлежало, никогда и не по какому праву. …Я понимаю, что адмирал Колчак в наивности своей, полагая, что можно было при помощи этого золота спасти отечество от большевистской чумы, хватался за соломинку, но знаю точно, чести своей, он не уронил.… И имея в своих руках фактически весь золотой запас России, себе не взял, даже ломаного гроша… Ну а вы можете поступить со мной, как вам заблагорассудится…Я тоже, как и мои дед с бабушкой нашел здесь свое счастье.… Так легко как здесь, мне еще никогда и нигде не писалось… - Дурак ты Веревкин.…И уши у тебя холодные… Бросил генерал писателю и, двумя пальцами выудив из кастрюли остывшую уже картофелину, направился к двери. Дурак…- Усталым эхом пробурчал майор и оба его помощника топтуна, и потянулись вслед за генералом. - Наверно дурак… Весело и легко согласился с ними Владимир и крупными печатными буквами вывел на титульном листе. Владимир Андреевич Веревкин Оригинальный сценарий к многосерийному художественному фильму. 1 серия. ...Они ушли, а все еще улыбающийся писатель, прислушивался к себе, механически поглаживая свою левую ляжку. Сквозь материю штанов угловато и неуютно холодил ногу украшенный двуглавым орлом небольшой килограммовый стилок золота. Кстати, небольшой, пыльный столбик из десяти золотых червонцев, удивительным образом до сих пор незамеченный ни чекистами, ни Владимиром, стоял в углу на подоконнике, лишь чуть-чуть, для блезиру прикрытый полуистлевшей тряпицей, похоже носовым платком. Конец. © Владимир Борисов, 2026 Дата публикации: 08.10.2026 23:39:44 Просмотров: 349 Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь. Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель. |
|