Вы ещё не с нами? Зарегистрируйтесь!

Вы наш автор? Представьтесь:

Забыли пароль?



Авторы онлайн:
Александр Кобзев



Хорошее отношение к собакам

Илона Муравскене

Форма: Рассказ
Жанр: Проза (другие жанры)
Объём: 10428 знаков с пробелами
Раздел: "недавнее"

Понравилось произведение? Расскажите друзьям!

Рецензии и отзывы
Версия для печати


Альма умирала утром.
А за окном привычно шумела осень, и сосед все также привычно стучал топором во дворе, и по радио обсуждались новые положения партийных организаций, и где- то в спальне бубнил включенный телевизор.
И только Альма умирала. И я боялась к ней подойти.
Я так и стояла в коридоре, прислонившись к косяку открытой двери ,и смотрела на ее зажмуренные глаза.
И , наверное, ей было страшно и даже больно, потому что из открытой пасти текла слюна, и мне казалось, что она хочет сказать мне что- то, попросить, а я не могла сдвинуться с места, словно застыла .
И только когда по ее большому телу прошла волна судорог и она, выгнувшись, открыла уже невидящие глаза, я опустилась перед ней на колени и заплакала......

Я всегда возвращалась домой мимо казарм.
Теперь уже бывших, а тогда еще шумных, гудящих , как улей. И из- за высоких заборов доносилось зычное и строгое:
- Взво-о-од, сто-ой!
- Взво- о-од, кру-уго-ом!
И гулкие команды, и веселые караульные у ворот , и Синбад, встречающий меня на переезде. И Альма, которая всегда шла рядом без намордника и без поводка, Альма, которая первой подавала лапу Синбаду, а он, весело пожимая ее, гладил лобастую голову, присев на корточки и приговаривая:
- Ой, хорошая! Ой, молодец!
Чтобы спустя несколько лет, у тех же казарм, у того же переезда, развернуть его последнее письмо, прочитать уже в сотый или даже тысячный раз последние и единственные строчки:

"...Если ты еще помнишь меня, если не придется свидеться больше , просто вспомни ....
Вот сижу, привалившись спиной к стене блокпоста. Жарко. Вода горячая и отдает хлоркой. Восемьсот грамм. Хоть залейся....
Вот и пишу тебе. Все кому- нибудь пишут.
Знаешь, как я ехал сюда? Через мешки, через руки, ноги, чемоданы, храп, духоту. А за окном уже мелькали огни. Большие станции. Чужие города.
Все кому- нибудь пишут.. Даже собакам.
Особенно собакам.., хотя бы разок. Прошептать просто:
- Спасибо, родная!
За то, что не дала тогда сдохнуть в мусорном баке. Мне же рассказывали, как собака нашла меня трехмесячного. Голодная собака. И тащила через весь двор к людям. Мать бросила, а она тащила. Понимаешь?
Я не рассказывал..
Да и зачем?....
И знаешь, замечаю, что пригибаю голову, если стреляют. Может, для того, чтобы еще раз увидеть твою Альму?
Мы ведь увидимся, сестренка?...."

Конечно, увидимся .... Неважно, где и когда. И я обязательно спрошу у тебя:
- Как дела, генерал?
И ты, как обычно, ответишь:
- Wspaniale, б**..
И я посмеюсь над твоим польским, и гитара будет рыдать навзрыд, и девочки в потертых джинсах будут хлопать в такт по худеньким коленкам, и мальчики будут курить, выпуская изо рта сизые колечки. И Альма будет лежать у самого входа, положив голову на вытянутые лапы. Как тогда, помнишь?
Потому что все слова так и остались звучать в зале вокзального ресторанчика, где- то в ножке бокала, на белой тарелке,на накрахмаленной скатерти, в бумажной салфетке.
Как старая поцарапанная пластинка ретро: полуночный твист, разноцветные пиджаки, широкие брюки, начищенные до блеска оранжевые штиблеты.
Когда тянулись протяжные, злые ноты саксофониста. Такого же полуночного, как и мы.
И это была твоя последняя увольнительная. Последняя, как и это письмо. Первое и последнее, написанное второпях.

« А вдруг утром прилетит волшебник в голубом вертолете. МИ-8. И заберет меня домой. Хотя я так толком и не знаю, где теперь этот дом.
Вчера у нас рацию снесло. Вместе с радистом. Гранатомет- штука серьезная. Почти день сидели под солнцем. Как в зоопарке. Не поверишь…. Но чувство было именно такое.
Я ведь совершенно не пишу писем. Никому.
Мотор вот в бэтре испортился. Наш водитель Петро вроде как чинит, а я пишу. Хотя не уверен даже, что отправлю.
Просто вспоминаю твою Альму. И как встречал вас на переезде. Помнишь?.."


Наверное, это я все помню. Как- то до мелочей. Особенно те тоненькие березки с выгнутыми пальцами- сучьями. Березки , утонувшие в болотной воде, прямо посередине леса. Как в зарисовке. И земля хлюпает под ногами. И уже кроссовки насквозь мокрые. Но ты все равно сжимаешь руку и ведешь за собой. И мы идем куда- то вглубь этого леса, мимо этих застывших березок, мимо всего…, чтобы просто обняться где- то , заплутав, прижаться, положить голову на плечо и выговорить обычно- будничное, только твое:
- Wspaniale, б**...
Ведь еще у нас была Польша. Мрачный готический Вроцлав. Как будто немецкий, холодный, строгий, где острые шпили костелов упираются в самое небо,почти в звезды, словно нанизывая на острие наконечника по одной самой яркой звезде. И совершенно нельзя было говорить по- русски. И ты смешно выговаривал польские слова, и мы шли на площадь, к студентам, и пили до утра холодный «Žywieс”, и все считали тебя настоящим гуралем....

"Теперь у нас самый лучший блокпост. Потому что расположен в какой- то бывшей конторе. Обзор открывается невероятный. Ближайшее здание – в метрах полтораста.
Живем, сестренка!
Когда закончится война, я куплю себе собаку. Такую же, как мы спасли. Помнишь? В Польше?...»

Ты бежал и падал, бежал, падал, вставал и бежал снова, почти ползком к привязанной собаке.
- Чертовы пшеки! Падлы, а...
Зубами развязывал узлы , обнимал за шею, целовал в мокрую от дождя морду. Ощупывал лапы, грудь, бока.
- Целая, целая, представляешь! Ну, как он мог ее оставить здесь? Как мог, а?
И кричал уже какие- то страшные, почти нечеловеческие слова, грозил кулаками, швырял камни на трассу, а я все просила, удерживала:
- Не надо, полицию позовут... Здесь большие штрафы.
- Нет, но ты подумай, он привез и оставил ее тут.. Как он мог ее тут оставить? Вот падла... Убить бы гада! Самого тут оставить на привязи....
А потом мы кормили найденыша в придорожном кафе. И он благодарно лизал нам руки, по очереди, и ты назвал его Синбадом.
- Потому что путешественник,- объяснял уже вечером. – Он путешественник, как я.

« Снайпера нашего- ты помнишь Андрея?- посекло осколками в самом начале боя. Так и истек кровью в обнимку с эсвэдэхой. Я же тогда Симбада ему отдал, когда он домой уезжал. У меня же ни кола, ни двора. Я даже и не знал толком, что там дома.
Так и не смог привыкнуть к смерти.....»

А разве можно привыкнуть к смерти?Ведь это только вначале кажется, что смерть одинакова. Эйфорическая, утопающая в белых венках и цветах, а на самом – то деле она такая разная. Очень разная. И каждый раз другая. Тогда первой их увидела Альма. Она бежала впереди нас и вдруг остановилась, завертелась на месте, принюхалась и заскулила. Жалобно, точно ее обидели. Будто заплакала. Ты подбежал первым. Присел и, вдруг обхватив голову руками, замер, затих, сжался. И не вздрогнул, когда положила руку на плечо. Щенки лежали на дне неглубокой ямы. Только- только родившиеся, в полиэтиленовом пакете, слегка присыпанные землей и сухими осенними листьями.
- Как же так, сестренка? – ты по одному выбирал их из пакета дрожащими руками. – Как же так, а?
У щенков были выколоты еще не раскрывшиеся глаза и вспороты животы, чтобы уж точно, наверняка убедиться, что не выживут.
- Какой зверь мог так? – я обнимала дрожащую Альму за шею. – Какой?

« Ведь когда- нибудь наступит Потом. Потом- это то, что наступает после. После войны, после горя, беды, голода, разрушений. Потом, которое наступает после восхода или заката, просто тогда, когда можно долго- долго смотреть в глаза, держаться за руки, говорить без умолку, смеяться....»

И все это потому, что ничего реальнее больше нет.
- Почему ты не спишь? – спрашивал , просыпаясь по ночам. – Мечтаешь?
- Летаю,- я смеялась. – Я летаю, пока ты спишь.
- Без меня? На метле?
- На крыльях.
- Тогда зря.
- Почему?
- Крылья ломаются.
С треском и с шумом, с потоком прозрачных слез, рассыпаясь по ковру и лестнице, оставляя кровавые лужи вместо следов.
Крылья ломаются, осыпаясь, как яблони в саду ранней весной, такой белоснежной невинностью невесты- после всего и оттого, что потом- насквозь пропитанные нафталином старинного сундука.
Прости меня, Синбад!
Просто потому, что больше не у кого попросить прощения.

"Прости меня , сестренка! Мы ведь увидимся?
Забавно было бы не увидеться хотя бы на час в каком- нибудь там году, в какой – нибудь там день- а лучше в мае, в день Победы- на том же переезде...И ты опять расскажешь мне о своих оболтусах, которые не хотят читать Пруса и Сенкевича. Ведь расскажешь же? Правда?.. .»

И я опять поведу тебя в кино на « Quo vadis», и опять- в который раз , а? - буду закрывать лицо руками во время страшных сцен под львиный рев на арене римского амфитеатра, и опять буду читать наизусть Словацкого поздним вечером, потому что он будет лучше Пушкина в эту минуту, и опять не буду спать ночью, потому что буду учиться летать заново, но только вместе с тобой. Высоко над городом, над коробками многоэтажек и выше всех построенных небоскребов. Ведь я приду на переезд. Я приходила уже. И пришла опять.
Как каждый год, чтобы прочитать твои единственные и последние строчки. Чтобы спросить, разглядев тебя в выцветшей гимнастерке:
- Как дела, генерал?

« Ведь нас будет дом, сестренка! Настоящий дом с мезонином, как ты и мечтала. И собака будет... И сын".


Ведь изменяется зачастую не мир, а люди.
Это они решают, каким быть миру. Они пишут по воде вилами свои неповторимые шедевры. Точно также, как и ходят по бушующему морю, раздвигая шумящие волны.
Они издают законы и памфлеты, публикуют лозунги и командуют :
- В ата..!
Чтобы оборвать чью- то песню, перерезать струны, разбить рыдающую скрипку, приветствуя тех, кто пришел с того света не героем.

- Медали – то у деда одолжил, да?- спросят, оборачиваясь.
И ты молча сплюнешь сквозь зубы, выдавив едва слышное:
- Вот падла, а!
А уже под вой торопящегося полицейского патруля, под душераздирающий вопль « Скорой помощи», под ругань и крики прижмусь к твоей окровавленной щеке, чтобы прошептать самое глупое в мире :
- Тебе больно, Синбад?
И услышать желанное, выплюнутое вместе с выбитыми зубами:
- Wspaniale, бля…

И каждый год я я приношу на переезд цветы, много цветов и всегда тюльпаны. А потом почти бегу к машине, срываюсь с места с визгом шин и несусь навстречу всем и каждому. И водители встречных машин истерично давят на клаксон, а я все не выключаю фары.
И совсем молоденькая Альма лает в открытое окно.....
________________________________________________________________________________

wspaniale( польск)- прекрасно, отлично.___________________________________________________________________________

© Илона Муравскене, 2009
Дата публикации: 18.02.2009 19:28:15
Просмотров: 2804

Если Вы зарегистрированы на нашем сайте, пожалуйста, авторизируйтесь.
Сейчас Вы можете оставить свой отзыв, как незарегистрированный читатель.

Ваше имя:

Ваш отзыв:

Для защиты от спама прибавьте к числу 62 число 93:

    

Рецензии

Татьяна Буденкова [2017-03-04 02:58:22]
Читала и плакала. Нет слов. Написано хорошо, только главное суть. Невозможно оставаться равнодушной.
А ещё Альма. Вспомнила, как хоронила Путю, овчарка, ему тогда пятнадцать лет было. Трое суток умирал. Сильное сердце не сдавалось.

Ответить
Мне кажется, что мир не изменяет людей
Понравилась насыщенная деталями обстановка, как черно-белые фотографии, стиль, эмоции

Ответить
Людмила Рогочая [2009-02-21 17:52:41]
Очень впечатлило. Спасибо.

Ответить
Ольга Иженякова [2009-02-21 16:29:55]
Впечатляет. Заставляет задумываться.

Ответить
Рассказ, в котором трогает история, стиль, язык, в общем, все за и что говорю автору - спасибо!
Тем не менее, позвольте сказать, что Ваша любовь к повторам фраз и слов в других рассказах, в этом (там где "приду", "приходила", "пришла") как-то не очень...

Ответить
Тамара Ростовская [2009-02-18 20:04:51]
Трогательный рассказ,Илона.А в одной из рецензии Вы упоминали по- моему Biliunas "Kliudciau".Я тоже проходила в школе.Хороший рассказ.Запомнился на всю жизнь.Успехов.Тамара.

Ответить